Шторм. Спасите наши души

Я люблю тебя дольше, чем дней мне дано на земле… Ты корабль, что не тонет ни в снах, ни в волнах, ни во мгле… К. Д. Бальмонт «Я люблю тебя»

Списался Шторм с убитым в труху самообладанием. Контракт казался бесконечным, каждый день… секунду которого, он корчился от нехватки своего кислорода — Гора. И требовалось просто быть рядом с ним… Спасали сны, где они на своем берегу, и мечты — с одной на двоих дорогой. И вера — у них все обязательно будет, неубиваемая никакими сомнениями и страхами… А в реальности помогали пережить месяцы разлуки сообщения и «фотография дня». И четыре коротких разговора. Это много. Очень. Чаще Гор не принимал или сбрасывал вызовы. Дима не настаивал. Ясно ведь, дело в заикании. Перед их расставанием оно было еще заметным. Но порой неосознанно набирал номер любимого в желании по тембру голоса различить, какое у его Моря сегодня настроение. И на миг поймать его дыхание, зажать в кулаке и медленно вдохнуть в себя… Перед Новым годом Гоша в переписке упомянул, что почти не тянет звуки. Только трубку по-прежнему не брал. Тогда до Димки наконец дошло — намеренно не отвечает на звонки. И прямо спросил. «Не звони, пиши», — привычно не отличился многобуквием любимый и отказался пояснять… Хорошо… как скажешь, Гош. Если, чтобы разобраться в себе, его Морю необходима тишина в эфире, приму и это. За месяц до окончания контракта не устоял: «Я прилечу к тебе» — «Ты сам поставил условие». О, Шторм прекрасно помнил собственные слова. Покой потерял. Как-то на вахте в память о своем долбоебизме целый лист исписал: «Весной приедешь ко мне», потом порвал и сутки злой ходил… Не мороси, Дима, наберись смирения и терпения заодно… Но, увидев в ленте Леси недавние фотографии ее и Гора в Питере, тихо выл… в темноте каюты, сжимая кулаки, чтобы не начать громить все подряд. С самого начала гнал от себя очевидное — Гор останется с ней… Что я могу ему дать кроме себя психопата?! Хоть и всего с потрохами! Что?! Но мой Горынка ведь принял условие. Даже, если он будет строить «светлое будущее» с Лесей, ничего не изменится — мы все-равно будем вместе… во снах. Да, но они никогда не заменят настоящее… И Дима вновь искал внутри мифическое терпение в ожидании решения Гора, а далее оно резко заканчивалось и приходилось опять ударяться в поиски. Шторм >Невменяемый был. Гор > Вопрос не обсуждается. Что оставалось? Сцепить зубы… Но едва шасси Боинга рейса «Сингапур — Москва» коснулись взлетной полосы и появилась связь, отбил: «Я в Москве!». Хотя, по чести сказать, восклицательных знаков было две строчки. Гор > С возвращением. И никакого: «Дим, жду тебя в Бельгии»… Внутри кроваво дергало от понимания — Гошка не хочет его видеть. Остановив свои ненужные сейчас уговоры, Шторм нашел силы всего-то глупо отшутиться: «У меня межгалактический мультипас Корбена Далласа». А в ответ, естественно, тишина. Впрочем, сколько бы он ни дергался, не сомневался и мысленно не отменял условие. Пообещал, значит подождет. Ради них. Понадобится, всю жизнь… И шагнув за грань, где уже однажды они побывали… Сяду на нашем берегу и буду ждать Гора. Вечно… Что-то меня размотало! У Гошки реабилитация заканчивается первого апреля? Тогда и встретимся, и никакие «терпения» и «смирения» меня не остановят! Пусть, глядя мне в лицо, решает!.. Изнывая от потребности видеть Гора, кидало в эмоциях, мыслях. Бесился, заново находил слова для себя, немного сбивая накал, затем впадал в хмурое уныние. И снова начинал по кругу. Промаялся пару недель в родительском доме. — По Светочке вздыхаешь, сыночек, — провела мама по его волосам. Плакала по осени из-за съевшей полголовы ее Димушки седины. «Ранняя», — улыбался грустно в ответ, но в глубине его светлых глаз она точно спрятанное счастье различила. — Не переживай, мам, все в порядке, — расплылся Дима, скрывая досаду, что все его переживания и подавленность на роже аршинными буквами начертаны, и мама увидела. А Светочка?.. Позвонила накануне: «Шторм, мы едем на отдых. Присоединяйся». Про «мы» и без слов ясно. По-прежнему занимая «должность» первого министра при капризной принцессе, Дима был в курсе происходящего в ее жизни. Скоро год она и Марк вместе. Момент воссоединения двух влюбленных пропустил — болтался в рейсе — и узнал уже о свершившемся факте. Правда, Ланка утверждает — они всего-то присматриваются друг к другу… Это слово получило иной смысл в их Фейсбуках. Сотни кадров в ленте Марка, где исключительно Ланка: ест, спит, улыбается в камеру, задумчиво смотрит на заснеженный Исаакий, прижимает букет из мишек или цветов, и все в том же духе. И у нее аналогичный диагноз. «Бесстрашная ты, Светка! Ничему не учишься. Тащишь подружку третьей в вашу с Марком тесную компанию», — отшутился Димка. «Я тебя и Гора приглашаю!», — парировала она. Вот тут, стоп! Осенью чудом отговорил от приезда в клинику. Как раз Ланки не хватало усугубить и без того запутанную ситуацию. А услышав от Димы, что он летит на контракт, щедро сыпала соль на раны: «Почему ты уехал?». И у него не было ответа, кроме «Потому что идиот!». Не вдаваться же в подробности. Это между ним и Гором. Да и что для Светы выглядит приемлемым — отношения двух парней, чуждо в первую очередь его мальчишке, тем более в отношении самого себя. Из дома Шторм прямиком направился к Глебу. Пять лет. Со страшного дня… Горечь потери по-прежнему внутри. И никогда не исчезнет чувство вины. — Спасибо, Дим, что был с нами эти годы, — на прощание обняла его Галина. Казалось, совсем недавно увидела у могилы сына потерянного, больного мальчишку, погребенного горем. У нее на глазах — поначалу тяжело, неохотно, затем уверенней, тот шел к выздоровлению. А сегодняшний его приезд не оставил сомнений — встретил, ради кого отыскал дорогу к себе, и захотел улыбаться каждому дню… Жизнь продолжается… Верно. Но для нее от этой фразы веет грустью. — Вам спасибо, Галин, что позволили быть рядом. И я долго буду вам надоедать, — пообещал он. Глеб навсегда останется родным, и его родители. Как и светлая память о своей яркой, наполненной весной, искренней влюбленности в него… Тебя, Шоколадный. — Надоедай, — погладила Галина его по плечу. — Куда дальше? А Дима запнулся. Не представлял, в какую сторону света двигаться, кроме как к своему Морю… Приехавшие на поминки Славка и Рыжий звали в Исландию. Отказался, и в Питер не вариант… Оттуда же до Бельгии рукой подать. По карте пара сантиметров. Не утерплю до первого апреля! Мне бы подальше от границ Евросоюза находиться, чтобы в приступе внезапного лунатизма не очнуться в Брюсселе, сведя на нет попытку доказать Гошке: «Решай, решай. Не тороплю тебя, очень не тороплю!»… И вдруг широко улыбнулся спасительной мысли, где он переждет пару недель. Маленький маяк на краю земли, который знал о них с Гором заранее.

***

Первые хлопья снега, переливаясь алмазным блеском в свете фонарей, закружились рано утром. Лениво, раздумывая. Разбуженный звуком входящего сообщения, Дима пробежал скупую строчку и сдетонировал, разлетевшись на атомы… И по прошествии веков сквозь разноцветные круги перечитывал две буквы и четыре цифры, и выл от острого, забирающего дыхание счастья, бьющегося разрядами. Можно до бесконечности убеждать себя — поступаешь правильно. И ждать. Ждать… Но миг, когда мечта вот-вот исполнится… Несравним ни с чем! Потрясающий! Начало! А спустя пару часов он угрюмо наблюдал через стекло за пиршеством, устроенным напоследок зимой, и медленно, но неотвратимо, впадал в истерию. Два дня из пяти, минувших с его приезда во Владивосток, МЧС заваливал жителей сообщениями о приближении погодного катаклизма в отдельно взятом городе и его окрестностях, и местные СМИ ему дружно вторили. Только Диму мало трогали предупреждения. Подумаешь, всего-то день. Пересижу в квартире. Но сейчас! Гор на высоте десяти тысяч километров с каждой минутой приближается к снежной преисподней. Разумные доводы: «Борт уведут на другой аэродром!» — не воспринимались мозгом. Невольно тянулись воспоминания, всплывали параллели с прошлым, другим мартом и убивала дикая, но надежно обосновавшаяся мысль о проклятии. Шторм колотился в припадке, задыхался и… молился. Неумело. С отчаянием. Всем богам, которых вспомнил. И далекому фантастическому рассвету: «Спаси Гора. Спаси Гора!». Стены, казалось, сузились, и, обезумев, он понесся на улицу, собираясь сразиться… со снежным монстром. Ветер, визжа, набросился на новую жертву, попытался сбить с ног, облепил тяжелым снегом, мгновенно превращающимся в лед, а Димка… заорал. Во всю силу легких. Стремясь уничтожить стихию, которая может отнять его Гошку. На несколько мгновений круговерть стихла. Находясь в эпицентре очередной ветровой трубы, он в бешенстве буравил онемевшую белую пелену, пока та не очнулась, и очередной порыв не врезался в него. Рыкнув на трусливый снежный вихрь, Шторм, отчего-то теперь уверенный — Гора не посмеют тронуть, отправился в сторону супермаркета, упрямо преодолевая сопротивление ветра, а подгоняемый тем на обратном пути, знал, что будет делать дальше. Дома разложил продукты, сгреб ключи от машины и скатился вниз. На подъезде к аэропорту, точно услышав его молитвы, метель постепенно начала терять запал. И топчась по залу, Шторм напряженно следил за чисткой снегоуборщиками полос и как начали взлетать и садиться самолеты, и за информацией на электронном табло… По расписанию… А когда самолет Гора приземлился, замыкание долгих часов мгновенно кануло в Лету, и настроение взвилось в радостном предчувствии исполнения мечты.

***

Каждая минута в зале встречающих — вечность. Взгляд выхватывает Гошку, и у Димы заканчивается дыхание. Нет кислорода. И людей нет. Только его мальчишка, немного нахмурившись, идущий к нему. Замирают напротив друг друга. — Привет, — шепчут в унисон. В этом слове все о них. Про них… Привет… Шагают навстречу. Пассажиры пихают, толкают, а они улыбаются, в эту минуту позабыв о терзающих сомнениях и решениях. Не замечают никого вокруг. Окутанные поющим вихрем своего измерения, разговаривают взглядами… Как ты?.. Скучал… Протяжное гневное мяуканье выбивает обратно в зал аэропорта. Димка пару мгновений недоуменно таращится на переноску и, подхватив, выскакивает наружу. Немного погодя, с заметно подросшим за эти месяцы котенычем на руках Шторм и не отстающий от него Гор торопливо идут к машине, не смотрят друг на друга, продолжая улыбаться. Мягко хлопают двери, отделяя от остального мира. Глаза в глаза. Внутри обоих кружит вихрь, взвиваясь звонкой нотой, и точно вырывается, соединяясь с другой частью себя, и заполняет салон. Требовательное мявканье: «Хватит уже! Заводи колымагу!» опять отвлекает. — Поспишь? Или кофе? — вместо того, чтобы прижать к себе Гошку и просидеть так века, Дима дергает термос-кружку из подстаканника и протягивает контейнер со смородиновым паем. Ожидая, Шторм обегал все кофейни аэропорта, выбирая лучшее для своего Моря. — Неизвестно, сколько простоим в пробках. — Не хочу спать, — почти капризно выдыхает Гор, немного сбитый с толку. В затмении встречи руки зудели от желания притянуть Шторма к себе, жестко обозначив, что тот принадлежит… Мне!.. Я же ничего не решил!.. Смутившись, стараясь не дотронуться до пальцев Димы, хватает стакан, глотает спасительный кофе и надкусывает пай. А Шторм, водрузив Зорга на подстилку поверх белой кожи бардачка между сиденьями, улыбается. Впечатление — легкий аромат смородины пробивается сквозь морской ветер в запахе волос Гошки. И Дима едва сдерживается, чтоб немедля не зарыться носом в темно-русые пряди, проверяя, или просто вдохнуть полной грудью свой кислород. — Хорошая тачка, — сунув пустую кружку в подставку, произносит Гор, перебивая готовое сорваться с языка: «Скучал по тебе»… Стоп! Я же ничего не решил! — Женькина. Вчера на контракт улетел, — поясняет Шторм и мягко трогается с места. — Оставил в полное распоряжение. И квартиру. — Кто такой? — тепло в салоне делает свое дело — тянет в сон. И кофе не помог! Но Гошка борется из последних сил. — Друг. В Бурсе в одном кубаре жили, — распознав в голосе едва заметные нотки ревности и… требовательности, усмехается Дима… Со мной явно что-то не так. Да все не так! Если мой спокойный… хм… Гошка, зная, как люблю его… он ведь знает?.. И то дергается. — Это карма. — Что? — сонно моргает Гор и кивает на лобовое стекло не сводящему с него взгляда Димке. — На дорогу смотри. А то соберешь Лексусом из тачек паровозик. — Ты имеешь дело с суперводилой! Видел бы, как танкер в моих руках несется по морю. Равных нет, — шутливо возражает Димка маленькому деспоту… Бессмысленный, пустой треп сейчас необходим обоим. Небольшая передышка, чтобы сумасшествие от встречи окончательно не парализовало мозги. — Ага… По прямой на… автопилоте… — хмыкает Гошка и, не договорив, отключается, по-детски счастливо улыбаясь во сне, отмечая краем сознания, как кресло мягко откидывается, и под голову подкладывают подушку, пахнущую северным ветром. Штормом. Из-за пробки дорога растягивается на три часа. Не замечая времени, Дима рассматривает спящего Гошку. Мысленно касается отросших волос, склоняется, вдыхает их запах… Невесомо проводит по бровям, задерживает палец на уголке рта, скользит по перекрученной коже на нижней части щеки и на шее. Сглатывает тугой ком… Смог бы, забрал у Гора и память о боли. Припарковав машину возле подъезда, где несколько часов назад, ополоумев, дико орал на вьюгу, не будит Гора. Слушает его дыхание в темноте. Сидел бы так вечно. — Приехали? — хриплый со сна шепот нарушает тишину салона, и Дима, включив освещение, окунается в мерцающие циановой ночью глаза. Смотрел бы вечно. Перед дверью квартиры Гошку все-таки накрывает: «Я же ничего не решил». Не разобрался. Ни в чем! Начинал, да. Но сразу же заканчивал, скатываясь к одному — сначала надо еще раз вдохнуть Диму.

***

За месяцы лечения Гор так и не смог до конца принять — матери больше нет. Иногда в разговоре с Родионом или баб Маней в последний момент прикусывал язык, останавливая готовый сорваться вопрос: «Как мама?». Или вдруг ловил себя на том, что читает очередную статью о лечении алкоголизма. Замирал, сжимал кулаки. Все оттого, что не хоронил, и она для него до сих пор оставалась живой. Долго простоял у могилы, смаргивая слезы. Не выдержав, закрыл ладонями лицо и тяжело задышал… Уже в темноте побрел к поселку, вновь оглушенный ее смертью. Отказавшись от помощи Роди и Семеныча, оставшись наедине со своей памятью, приводил квартиру в порядок. Перебирая скудные пожитки Анны, наткнулся на старую жестяную коробку из-под чая. Растерянно погладил серебряный кулон, покрытый эмалью, схожей по цвету с ее глазами. Подарок отца на его рождение. Помнил по фотографиям. Думал, давно пропила… И дотронулся до квадратика растрескавшейся зелёной клеёнки на дне коробки. Нахмурившись, покрутил и поднес ближе, пытаясь разобрать поблекшую с годами надпись. «Кравченко А. В. Мальчик. Вес… Рост…». До середины ночи он просидел, сжимая в руках хранимые мамой ценности, и, не замечая, смахивал непрошеные слезы, вспоминая ее — ту, которую никто и не помнил, кроме него. Из когда-то любящей семьи Кравченко остался он один. Распотрошенный прошлым и тишиной одиночества, бесцельно бродил несколько дней по квартире. И до спазма в горле требовалось — видеть Диму и слышать его: «Я рядом. Я с тобой». Черная визитка отыскалась в документах и кардинально изменила его первоначальные мысли: не ехать на реабилитацию. «Здравствуй, Георгий. Как самочувствие?» — сразу ответили на вызов. Ответ на вопрос: «Кто добрый волшебник?», был получен. «Хорошо. Спасибо, Иван Николаевич, огромное за помощь. Я верну деньги за лечение». После паузы Матвеев усмехнулся: «Не приму. И настаиваю, чтобы прошел все реабилитации». Их разговор вместо пяти минут продлился почти час. И закончился согласием Гора. «Самое малое, что могу сделать для сына — помочь его друзьям. Знаю, переживает за друга. Такой уж уродился он у меня. Считай, помощь от него. И моя благодарность тебе за Сережку». Что мог сказать Гор. Джуниор действительно перепугался. Ежедневно на связи. И, действительно, собирался перевести деньги. Гоша еле отговорил… «У него все в порядке?», «Да», «Вот и ты мне помог. Выздоравливай, Георгий»… И опять ему нечего было возразить. С Олесей он встретился, вернувшись с первой реабилитации. Поначалу смолкали на полуслове. Разговор, как пинг-понг. «Ты почти не хромаешь» — «Занимался», «И заикание прошло» — «Да… Ты прости меня, Лесь…», «Я возьму кредит, отдам тебе долг» — «Нет», «Ты не понимаешь…». — Лесь, вопрос не обсуждается. Денег с продажи квартиры твоих родителей хватило бы на квадраты в Питере. Может, и не в самом городе, и скромнее, но приобрела бы все-равно. И я не занял бы недостающую сумму, не пожелай этого сам, — мягко перехватил ее руки Гоша… Моя девчонка, неужели ты думала, я оставлю тебя одну против всех… Леся, точно услышав, сжала его пальцы и взгляде отразилась надежда, на что Гор лишь отрицательно помотал головой… Не вместе… — У меня несколько часов до самолета. Пойдем, прогуляемся. — Закончатся реабилитации, думаю, переехать, — сообщил он Родиону, собираясь в Бельгию, и огорошил: — Что тебе здесь одному? Может, со мной? — В Питер? — вскинулся тот, и на кивок Гора растерянно улыбнулся, нервно смел невидимые крошки со стола. — Всегда хотел побывать в прекрасном городе. — Или во Владивосток, — следом вырвалось у Гошки… Я ведь понятия не имею, где будет мой Шторм. Но мне для начала надо решить… Зачем? — Далеко. Там океан, — протирая очки, тихо перебил сумбур в его мыслях Родион. — Море… — машинально поправил Гоша. Все чаще в мыслях о Диме «мой». И от этого окатывает горячей волной и сжимается в районе сердца. — Когда определишься, Георгий. Я приеду к тебе… — Родион не иначе услышал его, нет, не сомнения, размышления. Томясь на реабилитации Гор ежеминутно заглядывал в телефон, что стало привычкой за последние месяцы. Ожидал сообщений от Шторма, перечитывал по тысячному разу их переписки с неизменным AWCLFFIOT в каждой и по-прежнему не знал своего следующего шага. Пока однажды на занятиях не произошло из ряда вон выходящее. Свято верящий в оздоровляющую силу китайской гимнастики, его личный тренер включил несколько упражнений в лечебный курс и прицепом обязательную медитацию, которую Гор считал блажью, но попыток почувствовать свою энергию не оставлял. И в тот день непонятным образом ощутил — в абсолютном бездумье его привело к Волне… из сна. Вынырнув в реальность, оглоушенный Гошка по окончании занятия вернулся в номер и долго сидел, уставившись в одну точку. Очнулся от звука входящих сообщений. Пробежал их глазами и следом забронировал билет до Владивостока с датой вылета раньше окончания реабилитации. До первого апреля не утерпит… Про решение он и не вспомнил.

***

Почему тогда именно сейчас бьется в голове необходимость срочного вердикта? Ответы не успевают оформиться, Дима, распахнув дверь, проходит в квартиру и, развернувшись, серьезно смотрит… Всего несколько шагов. Смелее… В повторяющемся каждую ночь сне Гоша прошел под проливным дождем тысячи миль к своему Морю. А в реальной жизни предал обещания, принципы, чтобы дойти до этого момента. Не отрывая взгляд от высокой фигуры, выделяющейся в темном проеме квартиры, Гоша шагает вперед и захлопывает за собой дверь. Слушают дыхание друг друга. Дима осторожно проводит по лямке рюкзака, в которую вцепился Гор, и, обхватив, аккуратно тянет на себя. Опускает поклажу на пуф возле двери и тихо шепчет: «Ты дома, Гош…»… Перед глазами Гора странная пелена, и горло снова сводит спазм, до боли… Ты дома. Соединяют циан и серебро, невольно качаются друг к другу… Громкое мяуканье, не иначе вражеское!.. нарушает их единение. Вырвавшись из рук Шторма, Зорг забирается ему на плечо, сбегает по спине и несется в гостиную. А они смеются, немного смущенно и… с сожалением. Но лучшие из возможных слов при встрече произнесены и услышаны, остальные пока подождут… Ты дома. Не сговариваясь, оба следуют за неугомонным котенычем, замершим посреди комнаты и нюхающим воздух. — Голодный? — Дима сжимает кулаки до побелевших костяшек, чтобы не обнять Гошку. И не напугать ураганом, гуляющим внутри. Возвращаются в прихожую, неуклюже сдирают с себя куртки, кроссовки. Застывают, вновь растворяясь во взглядах… А Зорг, тут как тут, со своими обвинительными мявками: «Первый и Второй! Вы форменные сволочи! В гляделки играете?! А я некормленный и непоенный!»… Вновь растащенные, по-любому вражеским агентом Зоргичем, расходятся в разные стороны. Один в ванную, другой кормить, поить и устраивать вредного котеныча. Избегая смотреть на свое отражение, Гошка умывается и в попытке унять дрожь от грохочущих эмоций сует ладони под кран. Напор холодной воды, бьющий по обезображенной коже, не отрезвляет. — У меня еще корейские яства… Эдита Карповна снабдила на несколько дней, — вытаскивает из холодильника пару контейнеров Дима, когда Гор бухается на высокий табурет и невидяще пялится на пиццу перед собой. И на недоумение Шторм торопливо поясняет: — Женькина мама. Довозил вчера из аэропорта, не отпустила, пока не накормила и не поделилась наболевшим… Мы с ней в некотором роде соратники. Мечтаем Женьку женить. — А он чего? — перебивает Гор, хмуро зыркнув. — Ланку не может забыть… — признается Шторм, с опаской покосившись на Горыныча, но тот, по-совинному моргая, зевает. — Спишь уже? — Нет, — твердо заявляет Гор и без возражений плетется за ним, ругая себя, что рубит в самый неподходящий момент. — Располагайся, — неловко потоптавшись на пороге, сипит Дима, погребенный идеей прилечь рядом с Гошкой. Просто прилечь! Сон охранять! Без всякого там разного. Я же не конченый идиот! Пугать Горыныча… Он же, не разобравшись, от неожиданности отправит меня прямиком в травму или придется гнаться за ним в ночи в направлении аэропорта. Настойчиво стучащий в дурной голове, требуя немедля проверить, третий вариант: «А может, он сам не прочь?», заставляет Шторма слегка опешить от собственной борзоты. Оставшись один, Гошка трет лицо, прогоняя кольнувшее недовольство, неясно откуда взявшееся. Стянув одежду, падает на кровать, обнимает подушку пахнущую Димкой и, улыбаясь, отключается. — Зоргич, я счастливый до безобразия! Но главное, чтобы Гошка тоже был счастлив! Он же счастлив?! — вернувшись в кухню, шепотом взахлеб делится Димка с восседающим на табурете серьезным котенычем, в глазах которого светится приговор: «Влюбленный идиот!». Для закрепления своего мнения обо всем происходящем, Зорг перебирается на руки Первого и легонько бьет лапой по носу, а тот радостно смеется.

***

В сопровождении Зорга, Шторм пробродил возле спальни до середины ночи, несколько раз неслышно проходил и присаживался перед Гором. Поправлял одеяло, невесомо касался волос и вглядывался в любимые черты… Реальность лучше любого сна во сто крат… А котеныч, присев рядом с ним, фыркал почти по-собачьи… Зоргич, не стой над душой, я не нарушу его сон! — Какого черта ты сегодня нам мешал?! — устроившись наконец на диване в гостиной, Димка сурово сдвинул брови, поглаживая свернувшегося на его груди Зорга, и, снова получив лапой по носу, тихо засмеялся: — Все правильно, Зоргич. Котеныч давно сладко посапывал, а Шторм не мог успокоиться от бабахающих в крови разрывных снарядов, зажмуривался, протягивал ладонь в сторону спальни и… проводил по мягким коротким вихрам Гора, касался шрамов, прижимал ближе, вдыхал запах свежего бриза… Люблю тебя, Гош… Так и уснул, обнимая своего мальчишку. В шесть утра подскочил с заклинившей в голове мыслью — вчерашнего дня не было. Всего-то хороший, добрый сон!.. Заполошно вломился в спальню и в шаг оказался возле кровати. Удостоверился! Не удержавшись, поправил одеяло и, потеряв счет времени, по-дурацки расплывшись, разглядывал крепко спящего Гошку, а далее продолжительно принимал душ. Ввалившись в кухню, воодушевленный идеей приготовить своему Морю завтрак. Спалил яичницу, пересушил горячие бутерброды и, пообещав при случае оторвать себе руки, с радостной мордой сожрал свои кулинарные «изыски». — Что Гор предпочитает на завтрак? — поинтересовался у Зорга. Тот глубокомысленно помолчал и зевнул. А Димка, тихо приоткрыв дверь, немного полюбовался на спящего Горыныча и, отправился в супермаркет, где забил тележку продуктами, по мнению его и занимательной статьи из интернета, подходящими для утреннего рациона. Очнувшись, Гошка несколько мгновений рассматривал незнакомую обстановку, пока на него не рухнули события предыдущих двух суток. Возвращение в Москву, перелет до Екатеринбурга, разговор с приехавшим в аэропорт с Зоргом Родей, точно в тумане, тягостный счет часов до рейса, бесконечный перелет с истерично дергающимися нервами в предчувствии встречи, Шторм перед выходом из зала прилета, серебряные радужки в грозовом ободке, широкая ладонь с кружкой кофе, разбегающиеся в венах искры и… отключка посреди разговора — это все случилось… Неожиданно тактильная память принесла воспоминания… сильных рук, обнимающих этой ночью, и хриплого шёпота: «Люблю тебя, Гош»… Вспыхнув от смущения и успокаивая затарабанившее сердце, Гор уткнулся в подушку, точно кто-то мог увидеть его мысли, и лежал так, пока не вспомнил, о чем вчера не успел поговорить. Часы на телефоне заставили присвистнуть, торопливо одеться и рвануть в ванную, по выходе из которой его поджидал Шторм. А он… покраснел, онемел. И гипнотизировал вырез его футболки… У Лазарева, видимо, фетиш носить белое?.. Бухнувшись на кухне за барную стойку, Гошка подпер голову и хмуро уставился перед собой… Веду себя, как полудурок… Но не успел обдумать эту сакраментальную мысль, перед ним возникла кружка и легкий аромат кофе поплыл по кухне, окончательно приводя в чувство. Глотнув бодрящего напитка, он поднял взгляд на довольного Димку и перестал дышать. — На завтрак выбор. Не знал, что ты любишь, — совершенно непонятно заявил тот и принялся будто фокусник, метать на стол продукты… Проще сказать, чего там не было. — А бутер можно? — покрутив баночку с яблочным пюре «ФрутоНяня», слегка пораженный Гошка сглотнул внезапно забивший горло ком, а внутри разлилось тепло… от непривычной заботы. Помнил ее лишь в детстве. Тогда принимал как должное, позже забыл… Сам готовил. Он же не безрукий. Матери кашу или что находил съестного после гулянок. Лесе нравились хлопья и творожные сырки. А его никогда и не спрашивали, что хочет на завтрак, и тем паче не превращали ради него стол в полку из магазина. Димка рванул дверцу холодильника и выудил всю имеющуюся колбасу и сыр. С секунду выбирал нож, но едва взялся за рукоятку, Гоша очнулся от продуктового гипноза и, подскочив, мягко отодвинул его… Так привычней, а гора десертов, напротив, диковинка… И сразу же чуть не оттяпал себе палец, почувствовав дыхание замершего за его спиной Шторма. Приди в себя, Гошан! А то вышел и пару лет дорогу не найдешь!.. А впереди тяжелый разговор — Две шапки еще тебе купил, — оглушил Димка, умяв приготовленные Гором горячие бутерброды, четыре банки «ФрутоНяни», пару йогуртов, три круассана, упаковку творожного крема и тарелку хлопьев всухомятку. И от растерянности, плещущейся в циановых глазах, и съедающих душу страхов, вместо вопроса: «Что с нами будет, Гош?» брякнул, не задумавшись: — Хотел наполеоновскую треуголку, но продавщица расстроила — закончились намедни. — И когда подвезут? — хлюпнув чаем, серьезно поинтересовался Горыныч. — Обещала на неделе. Попросил оставить одну для… моего Наполеона, — смело выдохнул Шторм. Мой! Пусть привыкает! Не отпущу!.. И наблюдая за тенью изумления на лице Гора… поспешил выровнять опасный крен разговора. — Поехали знакомиться с городом? Яркие лучи купаются в волнах среди льдин, играя солнечными зайчиками. Галька хрустит под ногами. Весенний ветер обнимает двоих, идущих к башенке с красной крышей. Хоть Гошка никогда и не был здесь. Это их место. Вернувшись в город, Шторм тем же вечером примчался к маяку. Обошел его, подсвечивая зажигалкой камни… Надписи не было. Ветер и соль съели ее. На следующий день Дима восстановил порядок. Японские туристы с интересом следили, как он аккуратно выводил на камне буквы. «Что это значит?» — «Любовь к своему Морю». Те разулыбались: «В Японии маяки и море тоже признаются друг к другу в любви». Он кивнул, не поясняя. Для них с Гором намного больше… Однажды ты встречаешь человека и понимаешь — он твое Море. И Маяк. А ты его… Замкнутый контур. Димка верит, Гор чувствует то же самое… Пусть и не признается никогда. С другой стороны, два дня назад впадал в хмарь из-за терзающих, зловредных сомнений — приедет Гоша или нет, а вчера ополоумел от сбывшейся мечты… Так что… все будет! — Море плюс я… — голос Гора дрогнул. От ветра. Закричавшего чайками, опалившего их лица соленым дыханием, проскользнувшего прохладой под одежду… И внезапно окатило жаром от простоты истины. Не представлял когда-нибудь прочесть о своем чувстве на камне. Они долго простояли возле формулы их жизни. Вдыхали врезающиеся в них порывы. Рассматривали торчащие вдали из воды скалы и вылезших погреться под теплыми весенними лучами на льдины ларг… Косились друг на друга и, встретившись взглядами, забывали о времени и людях вокруг, а, очнувшись, отводили глаз. Вместо слов легкие прикосновения кончиками пальцев. Будто невзначай… И по венам гулял горячий ветер, контузив обоих… Прижимались локтями. И дергались от вливающейся в обоих раскаленной лавы. Набродившись по городу, купили кофе и свернули на одну из обзорных площадок проводить падающий в воду солнечный шар. Гор смотрел на закат, а Шторм на него. И надежно прятал в памяти мгновение за мгновеньем. Сотни… его личных… Гошка, содрав шапку, подставляет лицо прохладному ветру, а в его темно-русых волосах от запутавшегося в них солнца, вспыхивают темно-каштановые искры. Внимательно следит за парнем, маневрирующим на сап-борде между редкими льдинами. Смеется над неуклюжей попыткой Димки проехаться на скейтборде, одолженном у двух мальчишек, и пьяно шатается, решив показать класс… Надкусывает завертон, и белый соус брызгает на пальцы, торопливо дергает салфетку, а у Димы от белой густой капельки на краешке Гошкиных губ шквальный ветер рвет вены. Глубоко за полночь, вернувшись домой, переминались в прихожей с ноги на ногу, каждый собираясь сказать крайне важное, но вместо этого разбрелись по комнатам… Устроившись в гостиной, Димка прислушивался к звукам воды, льющейся в душе, и перед взором маячили губы Гора с каплей соуса, а пульс от зашкаливших эмоций долбил виски. И едва освободилась ванная, рванул, «теряя тапки»… Ты, Дмитрий Александрович, скорострел однако и пошляк!.. Кончив за рекордное время, хватая воздух, постановил он, а член дернулся, наливаясь, и Шторм… опять не задержался. Облокотился на теплый кафель и, подставив лицо под струи, рушащиеся из лейки, вспоминал, как ветер трепал волосы Гора на маяке. И назавтра они гуляли, смеялись, намеренно позабыв о серьезных разговорах, и наслаждались редкой в их жизнях беззаботностью, а на следующий день разругались.

***

Подскочив ни свет ни заря по установившейся в первое их утро традиции, Димка проверил присутствие спящего Гошки в спальне, принял долгие водные процедуры и в маете прослонялся по квартире до его пробуждения, заглядывая каждые пять минут в спальню, переписываясь со Славкой, и параллельно уминая оставшееся детское питание. — Все-таки вкусные для бэбиков делают десерты! Зря ты отказываешься! — дождавшись, когда Гошка выйдет из ванной, сунул в микроволновку бутерброды и, улыбаясь, повернулся: — Завтрак, сэр! — Привет… — нерешительно?.. потоптавшись на пороге, Гошка шагнул к барной стойке и положил небольшой пластиковый прямоугольник. — Что это? — вопросительно посмотрел на него Шторм, а в глубине серых радужек начал формироваться смерч понимания. — Возвращаю долг, — ровно сообщил Гор. Изначально ни на грамм не сомневался — урагану быть. Поэтому и не захотел портить встречу и два безумно светлых дня, отложив разговор. Но беги, не беги, точки на «ё» необходимо расставить. И начать с ссуды. — Ой, наш Карапет Горынович клад Флинта отыскал! — поиграв желваками, чересчур любезно тянет Димка. Цапает карточку, зажимает между пальцами, сгибая, и, прожигая Гошку темнеющим взглядом, хрипит, упрямо выдвинув челюсть: — Закопай обратно! Мозги внезапно сотрясаются и из глаз сыпятся молнии… от прилетевшего в голову пакета молока, содержимое которого стекает по волосам и водопадом рушится на пол. — Пизда тебе, Лазарев! — метнув пакет и одновременно выхватив из пальцев дезориентированного Димки карточку, рявкает Гор со зверским выражением лица… Блять, он знает этого психопата Шторма восемь лет! На что рассчитывал?! Две рубленные волны-убийцы, свирепо воя, несутся навстречу. В бешенстве Дима подскакивает вплотную и угрожающе нависает над решительно вытянувшимся Гором. Но тот сам псих, каких поискать, и всегда хорошо клал на угрозы. Внутри обоих закручивается вихрь боя… Почти соприкасаясь лбами, они не отводят почерневших глаз друг от друга. Миг, и утробно зарычат. Схватка до крови, не случившаяся при встрече в Бурсе, вот-вот начнется… Разгоряченный предстоящим боем Шторм, опередив на мгновение, обхватывает лицо Гора ладонями и впивается своими губами в его… И сносит оставшуюся часть Гошкиной крепостной стены. Валы схлестываются гребнями-секирами… С силой вцепившись в Димкины плечи, Гор… отвечает… Жестко. Почти кусая. Грозные валы сливаются в безумии с танцующими по темным волнам вспышками молний… Обнимая друг друга, вместе толкают сдвинувшийся с координат мир до оверкиля. Падают куда-то в невесомость… не соображая, что лежат в луже молока, рычат, не прерывая поцелуй. Захлебываются от переизбытка общего на двоих воздуха. Плавятся от температуры, повысившейся между ними до ядра земли. Рычание превращается в хрипы, затем в стоны. Грубые до болезненности движения в ласковые. Долгий поцелуй в короткие мягкие порхания губ. Вжимаются оба в эту нежность… Кипят, наполняясь пузырьками, которые перемешиваются между ними. Дрожат, распадаясь… на сумасшедше вращающиеся частицы и опять соединяются в одну молекулу переливающейся от яркого солнечного света волны… Взрываются. Перестают существовать… Вновь сливаются из разорванных атомов. В каплю. Она летит сквозь измерения, набирая скорость, бурлит, падает на землю и разлетается. Открывают глаза. Растерянно моргают… Выжженные органы чувств медленно возрождаются. По телу гуляют заряды острой эйфории, продлевая восторженное состояние. Безуспешно пытаясь протолкнуть слова через перекрученное горло, Дима шевелит губами: «Люблю тебя…». А Гор, резко отпрянув, скатывается с него, садится, и, как-то суетливо взмахнув руками, прикрывает пах. Во взгляде плещется ужас. В затуманенных мозгах Димки кувыркается — оба кончили, не снимая не то что трусов, домашних брюк… Протягивает руку к Гоше, силясь сказать что-то успокаивающее, но тот отшатывается и уносится из кухни. Присев, Шторм проводит ходящей ходуном ладонью по волосам и, поднявшись, бредет к ванной и около двери сползает по стене. Случившееся оглушило, и кроме: «Космос», другие слова в травмированном диким наслаждением мозге не складываются. Во всех системах полный переворот… Что это было? Похоже, на помешательство. Мы исчезли. Наполнились пеной, взорвались в пыль… и превратились в Волну. И опять взорвались?.. Не получается самому себе вменяемо объяснить затопившие по макушку ощущения. А Гору и подавно не смогу? Чудовище мое, я сам не переживал никогда подобного, каково тебе?.. Слепо ворвавшись в ванную, Гошка сдирает трясущимися руками одежду и вваливается в душевую кабинку. Холодный поток воды из лейки ни остужает, ни приводит в чувство. Гора бьет в припадке, а в голове ни мысли… Стылость воды наконец добирается до нервных окончаний, и Гошка, закрутив кран, дрожит. От холода. Или тремор продолжается? Растирает полотенцем кожу до красноты и косится на зеркало. Замирает. Смотрит в отражение радужки, смотрит на губы. Дотрагивается… Это было… было… невероятно… Едва Шторм прикоснулся исчез Георгий Кравченко. Оболочки не осталось. И мир сгорел, и они вместе с ним… Я целовался с Лазаревым! И кончил!.. От этого дурно и… хорошо. Растерянно сжимает изгвазданное белье, торопливо складывает, чтобы не было видно пятен… и вскидывается на перепуганное лицо в отражении. Накрывает стыд. Хочется бежать на край света от произошедшего и продолжающегося возбуждения. От Димы… Мы уже на краю… Потоптавшись, оборачивает полотенце вокруг бедер и толкает дверь. — Гош… — подрывается с места Шторм. — Не говори ничего… — не глядя на него и не останавливаясь, глухо сипит Гошка и, дошаркав до спальни, бухается на кровать, чувствуя себя смертельно усталым, не замечая застывшего на пороге Димку… Надо одеться и бежать… Но вместо этого ложится на бок, подтянув колени к груди, обхватывает их руками и закрывает глаза… Пять минут. Мысленно погладив тонкую спину Гошки, Дима, пошатываясь от отката и продолжающих лопаться в венах пузырьков, добрел до ванной, закинул в стиралку свои и его вещи, принял душ и вернулся обратно в спальню. Укрыл Гора и без сил осторожно прилег на другой стороне кровати… Пять минут.

***

Проснувшись, ныряют в радужки напротив. Впечатление, сон продолжается — секунду назад обнимались на своем берегу… Лицом к лицу. Как фантазия. Самая смелая или невозможная. Ладони рядом, почти вплотную. Дима, слегка сместив свою, дотрагивается до Гошиной. Тепло кожи обжигает, проникает в него горячими импульсами. А Гор вдруг сжимает его пальцы… Руки онемели, кожа растаяла, и покалывающие искры гуляют между ними… Миг, и Дима невесомо касается его губ. Нежно… Затаив дыхание, боятся пошевелиться… Надо дышать. И он дышит. Своим Гошкой. Стонет. Не осознавая поначалу, что стонут оба. И едва не плачет от пронзительного света, пылающего внутри, и от звучащей симфонии капели, вьющейся от ветра. Оба успевают ухватить периферийным зрением странное мелькание вокруг, и кипящее цунами подкидывает их на гребне в серебрящееся сине-зеленое небо, где они разбиваются на части, собираются в целое и исчезают во вспышке. — Гош… — переводит дух Димка, подыскивая слова вывести своего растерянного мальчишку из ступора. Они повторно кончили, целуясь, спустя… минуту… две… век? Немного, и это станет нашим фирменным стилем. — Не говори ничего… — повторяет тот и сползает с кровати. Снова в ванной. Колотит. Разорвана каждая клетка. И голова кружится. Гор опирается недержащими руками о раковину. Дышит судорожно… Наверное, существует объяснение случившегося. И меня… Долго стоит под потоком воды, пытаясь оклематься и одновременно опасаясь этого. И когда мозг наконец включается, с трудом останавливается, чтоб не разбить зеркало со своей счастливой рожей в нем. Ярость резко прекращает рефлексии и, выскочив из ванной, Гор на подгибающихся ногах несется в спальню мимо замершего в коридоре Димки. Откинув полотенце, напяливает джинсы и, схватив рюкзак, бежит к двери, которую загородил Шторм. — Свали с лыжни! — остановившись перед ним, выпаливает Гошка. Бешенство, соединившись с возбуждением, по-прежнему гуляющим по телу, крутит смерчем. — Может, сначала оденешься, — играя желваками, предлагает тот босому, в одних джинсах Гору. — Гош… нет ничего зазорного в случившемся. — Да похуй, вообще! По-ху-ю! — орет Гор. Не уточняя, о чем он. Сам не разобрался — ему без разницы, что босым утопает в даль, или что кончил в штаны два раза подряд и третий легко осилит. — Гошка… не дотронусь до тебя… только не уходи… — вплотную приближается Шторм… Гор молчит, от сорванного «не уходи» агрессия тонкой змейкой утекает куда-то в пространство, не ухватить, и остается лишь жар… Напоследок упасть в шторм с Димой… или навсегда. Не в силах поверить, что Гошка нырнул в его ладонь своей, Дима сжимает ее, поднимает и невесомо целует. Осторожно. Опасаясь напугать. Нежно по шрамам… Опустившись на колени, переплетает их пальцы, разводит руки в стороны. Трясет от мурашек, разлетающихся от касаний Шторма кипящими точками по коже, прожигающими ее и, кувыркаясь, ныряющими в кровь. Зажмуривается. Под веками крутятся разноцветные круги. Гоша закидывает голову и, не соображая, тянет Шторма на себя… Дима. Шторм обхватывает Гошкин кадык губами… Всегда мечтал до него дотронуться… Сдвигается чуть ниже, в исступлении лижет яремную впадинку. Втягивает запах кожи. Пытаясь забить все рецепторы своим Морем. Цепочкой поцелуев доходит до груди. Прижимается к сердцу. Замирает. Слушает… Любимый. Пульс рвет обоим вены. Дотрагивается кончиком языка до дорожки, убегающей под джинсы. Дернувшись, Гошка выдирает свои руки и… вместо того, чтобы оттолкнуть, вцепляется в волосы Шторма, который нетерпеливо расстегнув болт на его джинсах, вжикает молнией. Освобождает эрегированный член. И облизывает головку. Проводит языком, заполняя себя вкусом. Обхватывает ртом… Одурев от разрядов, разбегающихся по телу, Гошка хрипит и резко отстраняет Диму… А затем притягивает… Свет меняет структуру, пронзает двоих насквозь, превращая их в звезду. Очухиваются опять на полу. Руки и ноги переплетены. И оба не помнят, как сползли. Прикасаясь к влажному виску Гошки, Димка шепчет: «Привет», но выходит неразборчивый сип… Погладив, удобней устраивает на себе замершего Гора, прижав сильней, счастливо выдыхает. Внутри обоих продолжает бурлить Штормовая волна.

***

Три дня творилось невообразимое. Они… целовались. Ошалело. В космической невесомости. До создания сверхзвезд. Отдыхали немного, вроде даже дремали и опять целовались. Оба точно слетели с тормозов и неслись с горы, набирая скорость, разве что не орали… или орали, а еще стонали, рычали. Выскакивая из дурмана экстаза, Гошка упорно пытался собрать мозги в кучу принять наконец решение — бежать на другой край земли или остаться на этом. Но всякий раз Шторм, точно услышав его мысли, обнимал… заставляя исступленно отвечать. Или лизал дорожку от паха до пупка, отключая действительность. Стремительность событий отменяла любые размышления… Все потом. Вопросы, и «казнь на рассвете» подождут… И они дружно проваливались в их общий ураган… Торопились впитать эмоции и ощущения, которые оба не испытывали раньше, и забить клетки вкусом, запахом, теплом другого. Будто нашли недостающую часть себя. Чудовище и Чудо. В одну из ночей отключились, так и качаясь в волнах экстаза, и Димка, придвинувшись вплотную, обхватил свое Море. Чувство наслаждения от любимого не успело передаться в мозг, а левый глаз разорвало острой болью и в голове все разметало. Отпрянув, он не удержался и слетел на пол. — Ди-им?.. — Чудовище свесило сверху сонную моську. — Ты чего? — Дикий ты человек, Горыныч! — Закрыв пульсирующую половину лица ладонью, диагностировал он и, поднявшись, раздосадованный таким поворотом, потопал в кухню, но преследующий его Гор развернул и с силой отстранил руку. Мгновение «полюбовался» на свои художества и, открыв холодильник, выхватил кусок мяса. — У нас лед есть. — Извини, я не специально. Рефлекс… — с виноватым видом протянул Гор завернутые в полотенце кубики льда. — Этому в вашем цигун обучают? Бить честных граждан? — бухнулся на табурет Димка и, откинув шмат мяса в сторону, приложил компресс изо льда. Впервые увидев Гора, выполняющего замедленные, плавные движения, удивился: «Цигун? Почему не йога? Помогает?». Гошка пожал плечами. «Я тебя теперь, Горыныч Шаолиньский, еще больше боюсь!» — пошутил Дима. И как в воду смотрел. — Ты такой ржачный с бланшем, — вдруг по-детски прыснул Гошка, а Шторм, притянув его к себе и уткнувшись в шею, сипло хохотнул. Через пару мгновений в сторону полетел компресс. Продолжая смеяться, прижались губами, а спустя несколько секунд уже жадно покусывали их и стаскивали мешающие трусы… Когда они собрались из капель, Шторм отнес бурчащего Гора в ванную, где опять целовались. Добравшись до комнаты, рухнули на кровать и счастливо щурились, разглядывая друг друга. — Что ж, у нас новая традиция — сначала бужу себя, затем тебя и обнимаю без риска, что прилетит кувалдой, — поведал своему буйному любимому Дима. — Откуда рефлекс? — Из детства. Не подозревал, что остался, — расслабленный от двух подряд воспламенений, признался сонный Гошка. Тепло в голосе и взгляд чистый. Ни напряжения, ни растерянности, но для Шторма какая-то нестыковка в словах… которая консервным ножом вскрывает пещеру с тайным и в мысли проскальзывает тень преследующего, не прощенного. — Из детства… — медленно повторяет Дима, вглядываясь в родной циан… Гошка… Подкидывает от ужаса и желания разорвать голыми руками того, кто посмел тронуть его мальчишку. Убивать… И задыхается от очередного понимания, означающего их конец. — Тебя кто-то… Гор окатывает удивлением и молчит. Не ворошил в памяти тот случай, оставил в детской, где исступленно лупил шахматной доской насильника. И не припоминает за собой тонких душевных страданий после. Да на черта они нужны, разговор короткий — рвать зубами таких… А тогда мать волновала, и из-за разбитых шахмат сильно расстроился. Он, вообще, до событий в Приморске никогда особо не впадал в рефлексии. И без них было о чем и о ком переживать. Действуй, а соплежуйство оставь другим… Мысли сбивает резко сорвавшийся Дима. Мечется по комнате мимо недоумевающего Гошки, откатывает дверь шкафа-купе, роется на полках, раскидывая вещи… И это Маньяк белых футболок и трусов, у которого вещь, лежащая не на месте, вызывает «аллергию»?.. Подойдя ближе, Гор вытаскивает из наваленных на полу шмоток свои боксеры, натягивает и, сложив руки на груди, наблюдает за Штормом, лихорадочно рвущим новую упаковку хипсов. — Далеко собрался? — задумчиво интересуется он, когда Дима, отбросив трусы, запрыгивает в джинсы. — Гошка, Гошка… — подскочив к нему вплотную, Шторм напоминает буйно помешанного. — Лазарев, психопат перемкнутый! Что произошло?! — Сколько тебе было?.. Не говори… Я дотрагиваться до тебя не должен. — Я тебе второй раз вломлю, чтоб мозги на место встали! — предупреждает Гор, а Шторм замолкает и… вдруг опускается перед ним на колени. И что-то в глубине темного пепла глаз, произнесенное Димкой, его поза, приводят Гошку к пугающему. — Ты… Не произносит дальше. Не может… Дима склоняет голову. Мог бы соврать, и его Гор никогда не узнал бы правду. Но не делает этого… Вот он. Бумеранг. Спустя восемь лет, собрав ошибки, горечь, потерю близкого, вину, завершил круг. Именно так… Найти свое Море, прийти к нему и отказаться. Самому. От того, кого любишь больше жизни. Гошка до боли зажимает в кулаке его волосы и дергает, заставляя посмотреть на себя. Тяжело дышит. Вот-вот ударит. Дима не сопротивляется, молча исповедуется, глядя в штормовой циан. Оттолкнув его, Гошка подскакивает к шкафу, выдергивает рюкзак и швыряет на кровать. Подхватывает ком вещей с пола и, не разбираясь, кидает следом. Те разлетаются в стороны ранеными птицами. А он несется в кухню. Рыча, пьет из-под крана ледяную воду, захлебывается, вновь пьет до ломоты зубов, откашливается… Не видя ничего, вламывается на лоджию, бухается на пол и… курит одну за другой, не чувствуя прохлады… Рядом опускается Дима, накидывает на него плед, мнет сигарету, рассыпая табак. Время мелькает мимо них. — Дерьмо я… — начинает Дима и сбивается… Последние слова перед расставанием не оправдание, собирался сказать, как сильно любит. И что неправильный, жестокий, бешеный, проклятый, всегда будет любить своего Гошку и, шагнув за горизонт, ждать его на их берегу… С приезда неслышно шептал, теперь поздно говорить. Не вправе. И останавливать… Зверь в нем навсегда. И то, что он научился держать его на привязи, не отменяет совершенное. И прошлое не прожить иначе. Раскаивайся, вини себя, сожалей, проклинай — расплата все равно придет. Поэтому тихо сипит: — Пройдут годы и когда-нибудь… ты ответишь мне? Обычная переписка… Не говори нет. Обрывает себя, воздух закончился… У них все было. Разбивались, срастались целым, ныряли в свой космос. И останется. В воспоминаниях и снах. А в будущем… Раньше Дима считал, они не смогут быть вместе из-за общепринятых норм и Леси. Уверенный — их разделяет ориентация, не подозревая, что он. Сам. За приступом ослепляющей ярости сносит с ног откат. И, устало откинувшись на стену, Гошка отстраненно размышляет… о случае в детской. Все-таки тот имел последствия. Изменил его… Никому не разрешал прикасаться к себе, впадал в бешенство от одного упоминания о гомосексуалах, заходился ненавистью от намеков… да много всего… Но, не споткнувшись о принципы, безоговорочно позволил Диме сломать свои табу… Неожиданно фраза, ставшая за последний год глупой присказкой: «Лучше бы я не сдавал билет перед поступлением», приносит понимание. Даже зная заранее все, что произойдет дальше, он все равно сдал бы билет. Ради Димы и себя… Хоть совсем недавно терзался мыслью сбежать, глупо предполагать, что оставит Шторма после того, как в мираже сна шагнул с ним за край вечности, слышал стук его сердца в своей груди… Преступник? Да… Но это мой Димка. И только я знаю, какой он… Без кожи… Защищается, скрывая за шутками, грубостью, яростью себя настоящего, распинает себя, самоистязает. Я нужен ему. Закрывать собой. Стать кожей. — Не отпущу, — твердо говорит и с силой притягивает Шторма за шею… Никому не отдам. Нам там подарили жизнь, чтобы мы здесь спасли друг друга. Поначалу Димка не верит… не способен воспринять услышанное от накрывшего болью осознания скорой разлуки со своим Морем… Руки скользят по любимому. Уткнувшись ему в шею, Шторм дышит, зажмуривается от закипевших под веками слез. Гор дал ему шанс, нет, не заслужить прощение, это невозможно. Спасти себя… Мей-дей, Гош… В окна заглядывают первые лучи солнца, освещая двоих, укачивающих друг друга в объятьях. В далеком городе, минуя развилки общей дороги, они пришли в свой новый день на новой земле.