Злодей, которым я не являюсь

— Боюсь, мне не хватит сигарет на каждую мою эмоцию. Не знаешь, когда там остановка скорейшая? — Купить сигарет и продать эмоции? Надо спросить. Давай-ка Сандерсона отправим. Нил? — Брэд выкрикнул на весь салон. — Сгоняй и узнай, когда останавливаемся, пожалуйста. — Ты дурак? Мы же всегда звоним. Да и как я выйду из автобуса, который гонит 140 в час? — Ну позвони. В чём беда? — Беда в том, что звонить должен тот, кому надо. — Нил уставился в телевизор. Казалось бы, там не было ничего интересного, но Сандерсон впился глазами в этот кусок металла с мелькающими картинками, словно женой любовался. — Господь, ну номер хотя бы дай. У нас нет. — Проворчал Брэд. Он взглянул на Мэтта, давая тому понять, что на плохое настроение барабанщика обращать внимание не стоит, впрочем, как и на самого барабанщика. — На, — Нил вытянул левую руку с телефоном, держа в правой бокал белого полусладкого. Брэд отошёл в сторону, чтобы позвонить водителю концертного «конвоя». Мэтт остался сидеть на своём месте. Он упёрся правой щекой в спинку дивана и уставился на Нила. Ему был виден профиль барабанщика, его побагровевшее лицо и злой взгляд. Руки Сандерсона покоились на бёдрах, губы были крепко сжаты, а глаза, казалось, смотрели сквозь экран. Мэтт чувствовал себя виновато: Нил всегда был довольно позитивным парнем, душой компании, да и ему самому не раз помогал побороть уныние, а теперь тот сидит каменным сфинксом, и он ничего не может с этим поделать. Всё же Уолст решил попытаться: — Нил? — Позвал он друга. — А? — Тот повернулся и посмотрел на него довольно спокойно. — У тебя всё хорошо? — Да, — Нил произнёс это своим стандартным тоном. — Ты? Мэтт только дёрнул головой в ответ. Сандерсон предложил тому выпить бокал другой, но брюнет отрицательно помотал ею, не разомкнув губ. В то же мгновение вернулся Брэд с важным для его брата заявлением: автобус остановится через час. Он уселся рядом с Мэттом и вновь заговорил: — Представляешь, ты уже полгода с нами. Кто бы мог подумать, что мы снова будем везде вместе, а? — Брэд положил свою руку на плечо младшему. Они оба улыбались. — Да, пятнадцатилетний Мэтт мог бы визжать от радости. — А тридцатилетний? — Тридцатилетний скримит вообще-то! — Верно-верно, ну как твои ребята там? — Неплохо. Мы недавно материал обсуждали. Если честно, я совсем не уверен в том, что это теперь того стоит. Нервов не хватит у меня. Но мы выступим зимой на Ред Дог*. — Здорово! Думаешь, это конец? — Вероятнее всего. С одной стороны, это просто невыносимо — оставлять своё детище. Но далеко бы мы ушли? Мне кажется… Я не знаю, как это называется… Застрял в образе? Ещё чуть-чуть и всё. — Это странно. Вы ведь не так давно начали. Да и лирику можно было бы вывести на другую нишу. Нет? — Ну, публика не привыкла к такому, что иногда хотелось мне написать. — Публика никогда не будет готова к изменениям. И в то же время она этого требует. Я думаю, ты сам понимаешь. — Да, но как ни старайся, многим этого мало. — Мэтт, послушай. — Брэд понял, в какую степь понесло его брата. — Ты очень много работаешь над собой. Ты молодец, и я говорю тебе это не из-за кровной связи, а потому что знаю тебя и вижу, как ты стараешься. Они привыкнут, а тебе станет легче. Поверь мне. — Спасибо. — Мэтт кивнул Брэду и улыбнулся. — Сандерсон, тебе не надоело в одну рожу хлестать? — Старший Уолст встал и направился в сторону Нила. Тот повернулся и посмотрел мутным и безучастным взглядом на друзей. Он был чертовски пьян. Лицо его было краснее прежнего, рот полуоткрыт, а руки едва ли выполняли свою основную функцию — хватательную. Казалось, бокал играл с ним в догонялки, но он просто стоял на столе, пока сухая ладонь витала в воздухе, выискивая цель. Мэтт смотрел на это и только больше расстраивался. Ему не хотелось выпивать сегодня, но так хотелось забыться. Тем не менее он не завидовал Нилу, который хотя и был пьяным, явно не был похож на того, кто смог абстрагироваться от назойливых мыслей. Сандерсон действительно был в замешательстве. Дурная смесь химических элементов не позволяла ему отдохнуть и расслабиться. Ничего криминального: неимоверное напряжение, головная боль, неотступающее волнение и озноб. Звучит, как паника. Для обычных людей. Для Нила это звучит как «время напиться». И каждый раз он забывал, что это не работает. Признаться самому себе в том, что он имеет право на тоску, было бы героизмом. Или признанием собственной слабости. Нил Сандерсон всегда всё разруливает, он создаёт проблемы, а не попадает в них, смеётся, а не просит рассмешить. Ребячество, а не брутальность. И никто не сказал Нилу, что он должен столкнуться лицом к лицу со своими чувствами и эмоциями, не обесценивать их, чтобы стать сильнее их. Если бы люди умели изъясняться, было бы намного проще понять их и поддержать. Но молчание, ошибочно считающееся героизмом, полосило сердца. Нил выглядел так, будто ему было что сказать. На лице, знакомом Мэтту с детства, легко читались эмоции в любой ситуации. Оно становилось непропорциональным, когда Нил злился: нижняя челюсть тяжелела, брови опускались и глаза серели. Вновь Уолст угадал, что скрывалось за этой маской негодования. — Уже ничего не осталось, извини. — Сандерсон потряс пустой бутылкой перед носом Брэда. — Думаю, это намек на скорый отбой. — Да ты самый настоящий обломщик, Сандерсон, — проворчал старший Уолст. Он держал путь к своему спальному месту. Мэтт было тоже развернулся и направился к двери, но бросил взгляд на друга и остановился. Тот встал, подождал полминуты, желая определить центр тяжести, затем уставился на Мэтта. — Знаешь, Уолст, я ненавижу твои глаза. Они всегда смотрят так, словно чего-то ждут от меня. С самого нашего знакомства. Терпеть не могу. Пьяные бредни — это та вещь, на которую каждый раз реагируешь по-разному. Человек может ляпнуть лучший комплимент, а может и закидать гневным вздором. — Но они очень добрые. И ты добрый, — продолжил Нил. Он подошел к Мэтту и опустил голову. Тот, полный смятения, таращился на друга, отчаянно пытаясь понять, что ему нужно делать в подобной ситуации. Руки сами потянулись к крепким плечам и прижали податливое тело к другому. Мэтт похлапывал Нила по спине, а в воздухе мантрой витало: «Мы это переживём». В самом непошлом смысле «мы» было употреблено Мэттом. Намного проще переживать неудачи, зная, что рядом кто-то старается так же усердно, как и ты. Но сложно жить, осознавая, что рядом есть человек, нуждающийся в более значительной помощи. Это угнетало Мэтта. Мир оказался сложной машиной, и его об этом не предупреждали в детстве или юношестве. Существующее не делится на чёрное и белое, как он думал каждый раз, когда его предавали: измены в корне меняли его отношение к людям. Но прямо здесь и сейчас он вынужден столкнуться с суровыми реалиями: иногда ангелы живут с хвостами чертей, а сам дьявол восторгается богом. Чувство ответственности завладело Мэттом. Прямо здесь и сейчас он клянётся себе быть выносливее и заботливее. Его взгляд встретился со взглядом Нила — столь спокойным и благодарным.