Огражденное сердце

      

Не смей, не смей из глуби доставать Все то, что там скопилось и окрепло! Пускай хранится глухо, немо, слепо, Пускай! А если вырвется из склепа, Я предпочел бы не существовать, Не быть… Давид Самойлов

Погружение в прошлое служит нахождению «причин» — и, таким образом, оправданий — для ситуации в настоящем. Никто не отрицает, что настоящее вырастает из прошлого; но проблемы настоящего не решаются тем, например, чтобы обвинять родителей в ошибках воспитания. Ф.С. Перлз

Она была глуха к нему. Если раньше он означал для нее хоть что-то — пусть и не слишком много — то теперь и вовсе стал никем. Вся жизнь ее закончилась здесь — рядом с мертвым гномом, заключенным в кольцо ее рук. Она никогда не хотела его любви, а сейчас не нуждалась даже в словах утешения, которые он мог бы ей прошептать. И он действительно не смог бы сейчас утешить — ни ее, ни даже самого себя. Каждый из них любил. Каждый ощутил потерю, и сердце после этой потери было невозможно исцелить. Теперь она никогда не взглянет на него. Леголас отвернулся. Стоя на скальном выступе там, на Вороньей Высоте, он увидел, что битва внизу подходит к концу — помощь великих орлов решила исход сражения. Там больше в нем не нуждались. Но в нем не нуждались и здесь. Он не был нужен ей. Он подумал о Сумеречном Лесе, о королевстве своего отца, — вырубленном в холмах, огражденном от мира, защищенном от грядущего риска потерь и боли. Теперь он понял, почему отец затворился в Сумеречье, и Леголаса обуревало сильнейшее желание бежать, скрыться от тревог в этом безопасном месте. Но он видел, что бегство от мира сделало с отцом, и начинал понимать, что оно сделало с ним самим. Его растили воином, чья единственная цель — защищать подданных и хранить мир. Но открывать свое сердце он не научился, и не знал, как прикоснуться к ней — до тех пор, пока не стало слишком поздно. До тех пор, пока черноволосый гном с его стремительной улыбкой и любовью к миру, который она так рвалась исследовать, не увлек ее за собой. Лютый гнев на отца, который он ощутил в Дейле, наткнувшись на Трандуила, приставившего меч к горлу Тауриэли, снова вспыхнул в нем. Отвращение и гнев — потому что отец мог убить ее; но и гнев на себя за ошибки, не позволившие ему завоевать любовь эльфийки. Король, чье сердце было окружено стеной слишком высокой для того, чтобы сквозь нее прорвался даже сын, научил своего принца только страху под видом осторожности. Любовь, которую Леголас ощущал к отцу, всегда проявлялась в форме уважения; на нее отвечали суровым одобрением и никогда — теплотой. Теперь он понял, что все, делавшееся во имя отца, он делал в надежде получить что-то большее — считая, что для этого все больше и больше должен отдать сам. Но один-единственный миг на улице Дейла разрушил и любовь и уважение — и образ отца рухнул в его сознании, рассыпался в прах. Ни капли любви. В нем не было ни капли любви. И теперь Леголасу казалось, что вся жизнь его была прожита зря, в погоне за несуществующим — и как же дорого ему это обошлось! Мысль о возвращении в отравленный Сумеречный Лес была невыносимой. Но куда же ему идти? «Разве мы не часть этого мира?» — упрекнула его Тауриэль. Отец научил его тому, что мир сулит лишь опасности — но отец ошибался во многом. Со своей новой целью Леголас пробирался между развалинами сторожевой башни, перешагивая через тела убитых орков. Сейчас он хотел бы добыть коня, выйти в этот мир и посмотреть — может быть, в нем и впрямь найдется-таки то чудесное и восхитительное, что искала Тауриэль, и что было ведомо гному. Спускаясь с Вороньей высоты, он увидел приближающуюся к нему знакомую фигуру — Ферен*, один из офицеров отца, уже приезжавший за ним однажды… опять с приказом короля вернуться?.. Пламя гнева снова полыхнуло в груди. Он не хотел видеть отца. Ни сейчас, ни — возможно — еще много-много лет. — Мой лорд! — позвал Ферен. — Не трать слов, Ферен, — откликнулся Леголас. — Я знаю, что ты пришел сказать мне. Передай отцу… — Нет, мой лорд! — Ферен почти бегом преодолел расстояние между ними; приблизившись к Леголасу, он остановился и поспешно склонил голову. — Я не пришел к тебе от короля. Я ищу его. Нахмурившись, Леголас шагнул навстречу. — Я его не видел… — Он пошел за тобой. Последовал за тобою сюда, на Воронью высоту… Леголас отвернулся. — Чтобы притащить меня назад волоком? Наказать? — отрывисто бросил он через плечо. — Нет, мой лорд, — тихо сказал ему в спину Ферен. — Он… он боялся за тебя. Леголас замер, все еще не оборачиваясь. — Где его гвардейцы? — Он опередил их. Услышал, что тебя видели сражающимся на Вороньей высоте, вскочил в седло, — и в последний раз мы видели его, когда он помчался тебя искать. Гвардейцы сейчас его разыскивают. Слова Ферена были как ледяной порыв ветра. Леголас застыл, оцепенев. — Он не смог бы проехать тут верхом. Только пройти пешим. — Мой лорд, он и не проехал. Его нет на тропе. Нигде нет. Под этим ледяным порывом ветра гнев угас. Леголас обернулся и взял меч из руки Ферена. — Иди и найди его охрану, — приказал он. Не дожидаясь, пока Ферен повинуется приказу, Леголас соскочил вниз по неровному склону, легко двигаясь от выступа к выступу. Взгляд его был так же быстр; глаза метались в поисках облитой серебристым доспехом фигуры отца. Куда король мог направиться, если не на Воронью высоту? Видел ли схватку с Больгом на рухнувшей башне? Он мог искать сына среди ее развалин — вот почему его нет наверху… Наверное, он где-то там, внизу, в долине — раздраженный, гневающийся на сына — но живой. Леголас обернулся, ища тропинку, ведущую в долину, и взгляд его упал на скальный уступ — и на распростертое навзничь на этом уступе тело в серебряной броне. Холодный ветер застыл, оледенив пылающую голову в секунду, не давая сделать ни шага. Он не знал, сколько простоял, прежде чем смог запрокинуть голову и закричать: — Ферен! Он снова двигался, бежал, не задумываясь; камни скользили из-под ног — таких легких когда-то, так уверенно ступавших; взбирался и карабкался, почти падая, но достиг наконец уступа и замер: надежда, что это кто-то другой, игра света, — умерла, погасла. Трандуил лежал неподвижно; руки неудобно раскинуты, неловко подвернута нога; волосы лились по скале изломанным и белым ледяным потоком. Леголас заставил себя шагнуть вперед; меч Ферена в ослабевшей руке зазвенел о камни. Он встал над Трандуилом; застыл, опустив очи долу. — Отец? — вздох тише шепота; вопрос, не ожидающий ответа; отчаянная надежда, что увиденное — неправда, морок. Но то была правда. Явь. Его отец, прошедший через битвы и сражавшийся с драконами, державшими мир в страхе, лежал у его ног, изломанный и недвижный — из-за него. Невозможно. Это невозможно. Он выронил меч Ферена и рухнул на колени, отчаянно хватаясь за крепления дивной брони Трандуила. Отшвырнув нагрудник в сторону, прижался ухом к груди отца, напряженно прислушиваясь, ища любые признаки жизни. Своя кровь так неистово бухала в ушах, что не было уверенности, слышит он пульс отца или же свой собственный. Куда он ранен? На лице отца чернели потеки орочьей крови; Леголас подтолкнул себя: скорее, ищи рану! Рука, скользнувшая вокруг головы Трандуила, обагрилась ярко-алой кровью. Не орочьей, эльфийской. Он коснулся головы отца; пальцы запутались во влажных от крови волосах. — Отец?.. — сейчас это был зов растерявшегося и испуганного ребенка. — Отец?.. Рука легла на плечо, и он обернулся. Ферен и гвардейцы лесного короля за его спиной; Леголас даже не слышал, как они подошли. — Он… — голос Ферена прервался, исказилось от ужаса обычно бесстрастное лицо. — Он мертв?.. — Нет, — сказал Леголас, закрывая рукой кровь. Кровь отца. — Я так не думаю, — он качнул головой и выдохнул: — Я не знаю… Ферен опустился на одно колено рядом с Леголасом и положил руку на грудь короля. Леголас смотрел на него — гримаса ужаса на лице Ферена растаяла. — Он дышит… — прошептал эльф. — Но еле-еле… Его лицо снова стало бесчувственной маской; Ферен встал и жестом подозвал гвардейцев. Четверо эльфов вышли вперед. — Позволь им подойти, мой принц, — мягко попросил Ферен. Леголас вскочил на ноги, прижимаясь спиной к скале. Эльфы склонились, сплетая руки и поднимая Владыку; спинная пластина кирасы упала с грохотом. Они начали медленно спускаться с уступа, бережно неся тело. — Куда они отнесут его? — спросил Леголас. Ферен поднял свой меч и вложил его в ножны. — В Дейл. Он склонился, поднимая пластины доспеха; выпрямился и долгим взглядом посмотрел на Леголаса. Не имея полномочий приказывать принцу, он задал ему вопрос: — Пойдешь? Леголас выпрямился и поднял голову. Чувствуя, как возвращается к прежнему себе. — Конечно. Отступив от скалы, он почувствовал, как нога ударилась обо что-то, лязгнувшее металлом о камень. Опустил голову — и увидел у ног один из длинных изящных мечей отца. Поднял его — металл, оледенивший кожу. Еще мгновение искал взглядом меч-близнец, но не смог найти. Не имея ножен, крепко сжал меч, непривычно отяготивший руку, и последовал за Ференом.