Огражденное сердце

      

И видел я. И понимал вдвойне, Как буду я стоять перед тобою С таким же гневом и с такой же болью… Мой милый сын! Увидь меня во сне!.. Д. Самойлов вот это восьмилетнее «я хочу чтобы ты была со мной весь день и мы куда-нибудь сходили» сменится на «не заходи ко мне в комнату, а лучше в жизнь» примерно через сколько? ©, из твиттера И теперь и в дальнейшем старайтесь быть добрыми к своим родителям. Если это звучит слишком похоже на «Почитай отца твоего и мать твою», ну что ж. Я лишь хочу сказать: старайтесь не восставать против них, ибо, по всей вероятности, они умрут раньше вас, так что вы можете избавить себя по крайней мере от этого источника вины, если не горя. Если вам необходимо бунтовать, бунтуйте против тех, кто не столь легко раним. Родители — слишком близкая мишень (так же, впрочем, как братья, сестры, жены или мужья); дистанция такова, что вы не можете промахнуться. И. Бродский, речь перед выпускниками Мичиганского университета, декабрь 1988 г.

Тауриэль вышла из ратуши Дейла на свободу, которая была иллюзией. Она знала, что часть ее навсегда останется в плену скорби. Но она держалась за надежду, подаренную ее королем; она хотела найти в жизни цель — и в этот момент цель была перед нею. Леголас стоял на площади и седлал коня, собираясь в дорогу. Он уже готов был сесть в седло — но увидел ее. — Он не мог отпустить тебя!.. — протянул он с недоверием. — Он смог, — ответила она. — Но ты все равно изгнана?.. — Нет. Она рассказала ему об отмене приговора и предложении короля. — И что ты будешь делать? — спросил он. — Вернешься в Сумеречье? — Я не знаю. Он взглянул на нее — и хотя прочел в ее глазах гибель всех своих надежд, не мог не высказать последней. — Пойдем со мной, — прошептал он. Скорее ради нее, чем ради себя; чтобы увезти ее от печалей в мир, где она сможет найти спасение от горя. — С тобой? — спросила она. — Ты не возвращаешься в Сумеречный Лес? Он покачал головой. — Я еду на север, найти дунэдайн… — он посмотрел мимо нее вдаль. — Найти какую-то цель… Она улыбнулась, слыша из его уст тот же совет его отца, что был обращен к ней. И подумала об одиноком короле, — о том, каким она видела его в последний раз — уронившим лицо в ладони… — Тебя будет не хватать, — сказала она. — Владыка будет тосковать по тебе. — Возможно, — сказал Леголас. Это была опасная тема, и развивать ее с нею он не был готов. — Он сказал отдать тебе это. Она взяла его за руку и вложила в его ладонь книжечку с записями об орхидеях*. Леголас взглянул — и криво улыбнулся. — Что мне с этим делать? Ботаника — не мое увлечение. — Просто посмотри, Леголас, — сказала она, бережно прижимая его пальцы к книжечке. — Прочти последние страницы. Озадаченный — но желая выполнить ее просьбу — он открыл книжку и пролистал ее, видя все то же, что уже видел до того. Наброски орхидей и строчки аккуратных заметок, страница за страницей. Пока не добрался до последних десяти или около того листов. Там рисунки были другими. На них был он сам. Тщательно проработанные, — так же тщательно, как орхидеи, — многочисленные зарисовки его лица. Профиль и анфас; вот он глядит со страницы — прямо; вот глаза его опущены; наброски его ладоней на луке; наброски того, как он бежит, стоит на коленях или выпрямился во весь рост; в одежде воина и в придворном платье. Вся сдерживаемая и невысказанная нежность была воплощена в деталях; деталях, так тщательно и подробно подмеченных, что его настигло удивление: он никогда не замечал, что за ним наблюдают так внимательно. Если он чувствовал когда-либо, что отец не видел, не замечал его — эти рисунки во весь голос кричали обратное. На последней странице была запись — обычной точной и твердой рукой отца, но наискосок, размашисто, — и так, словно перо дрожало, оставляя строки на пергаменте: «Если бы ты могла только видеть его сейчас — каким он вырос; как он высок и строен, как он искусен и храбр, как прекрасен по сути своей — твое волнение за него, над которым я смеялся, растаяло бы… Это мои нелепые страхи удерживают его от доли, которую ты больше всего для него желала бы. Мое же каждодневное горе по-прежнему заключается в том, что тебя нет с нами, чтобы дать ему то, чего я дать не могу — то, что лишь мать может дать сыну, который настолько твой, в котором столько тебя, что порой сердце мое разбивается вдребезги, когда я гляжу на него… О моя дорогая, сколь прекрасен тот, кого мы создали…» Остальные слова внезапно расплылись в его глазах, и Леголасу пришлось заморгать. Он закрыл книжечку, не в силах больше прочесть ни слова, и спрятал ее за пазуху. Затем отвернулся от Тауриэли и сел на коня. — Ты не поедешь со мной? — спросил он. Она покачала головой: — Ты вернешься? Его конь волновался, и Леголас обернулся, чтобы увидеть ратушу в Дейле, где его отец сейчас сидел — один. Их разделяли каменные стены. Но то, что связывало его и отца, было куда прочнее камня. «Ты всегда будешь знать, где меня найти». Леголас положил руку на книжку, покоящуюся у сердца. — Да, отец, — прошептал он — и выслал коня в галоп.