Огражденное сердце

В меня ты бросишь грешные слова. От них ты отречешься вскоре… Но слово — нет! — не сорная трава, Не палый лист на косогоре. Как жалко мне тебя в минуты отреченья, Когда любое слово — не твое… …Прости меня за то, что я суров, Что повторяюсь и бегу по кругу, За справедливость всех несправедливых слов, Кидаемых друг другу. Д. Самойлов

Жалость нежная пронзительней любви. Состраданье в ней преобладает. В лад другой душе душа страдает. Себялюбье сходит с колеи. Страсти, что недавно бушевали И стремились все снести вокруг, Утихают, возвышаясь вдруг До самоотверженной печали. Д. Самойлов

Ты будешь осажден, пока не пожелаешь сдаться и стать самим собой Ф. Перлз

Ее привели к королю, как пленницу — руки связаны впереди, голова склонена. Двое сопровождавших ее воинов были когда-то у нее же под началом, из ее собственного отряда. Они не смотрели на нее и не разговаривали с ней, даже когда она умоляла их сказать число погибших. Представ перед королем, она молчала. Она не смела смотреть на него без его разрешения, а потому уперла глаза в пол, и услышала его прежде, чем увидела. Как по голосу, так он был вновь прежний — властный, нетерпеливый, ожидающий беспрекословного повиновения. — Развяжите ей руки и оставьте нас, — приказал он. — Немедленно. Один из воинов подошел к ней, вытащил кинжал из ножен и провел между ее запястьями вниз, перерезая веревки. — Умоляю… — прошептала она. Но он бросил кинжал в ножны, резко повернулся, поклонился королю и ушел со своим товарищем. Она стояла в ожидании, не зная, на что ей стоит надеяться. Несмотря на свой легендарный нрав, король, как известно, был справедлив и мог дать ей второй шанс. Но разве он не давал уже этот шанс, послав сына вернуть ее*, когда Тауриэль покинула Сумеречье, бросившись за гномами?.. Не было второго шанса для измены, свершенной ею. Лучшее, на что она могла надеяться — по-прежнему оставаться изгнанницей. — Подойди! — бросил король. Вздрогнув, Тауриэль последовала его приказу. Король наблюдал, как она шагнула вперед, стараясь скрыть напряжение и страх. Он знал толк в страхе и умел использовать чужой ужас ради собственного выигрыша. Но между ними не было игры. Только печаль. — Сядь, — сказал он, указывая на стул рядом с ложем. Она повиновалась; глаза ее все еще были опущены. — Посмотри на меня. Тауриэль подняла голову; возможно чуть выше, чем нужно. Она обладала врожденными гордостью и чувством собственного достоинства, и это всегда его радовало. Именно поэтому в свое время он возвысил ее над эльфами, что были старше нее на многие сотни лет. Наверное, король мог бы улыбнуться ей и сейчас, если бы не то, что он увидел в ее взгляде. — Мне сказали, что гном… — он изо всех сил пытался вспомнить имя племянника Дубощита. — …Кили был убит. Голос короля заметно смягчился, и она была убаюкана этими теплыми интонациями прежде чем успела собраться и встретить в штыки его слова. Она ничего не ответила, ожидая насмешки над свежей раной в отместку за ее обвинение в бессердечии. — Мне очень жаль, — сказал король. Эти три слова, эта доброта — все это было больше, чем она могла вынести. Стена ее решимости рухнула, и горе захлестнуло Тауриэль. Она закрыла лицо руками и зарыдала. — Мне очень жаль, — повторил Трандуил, — потому что я знаю, как ты будешь страдать — и из-за того, что ты так молода, годы потянутся перед тобой бесконечной печальной вереницей. Это мука, которой я не пожелаю никому, и приговор, который я был бы счастлив отменить… если бы только мог… Она подняла голову; лицо ее было влажно от слез и искажено болью. — Почему так больно?.. — Потому что потеря — это расплата за любовь, — сказал он, сгибаясь под тяжестью собственных воспоминаний. — Тогда я предпочла бы никогда не любить! — яростно выкрикнула она. — Серьезно? — Трандуил смотрел на нее с жалостью. — Ты действительно предпочла бы никогда его не встретить?.. Она отвернулась от короля, но от истины в его словах было невозможно отвернуться. Невероятный гном с темными озорными глазами, горящими восторгом — как он был ей желанен! Навсегда с нею теперь — его легкая улыбка, ощущение руки в ее руке, и никогда более она не перестанет по нему тосковать. Никогда не знать его было бы свыше ее сил. — Неужели эта боль никогда не пройдет? — прошептала она. — Заставь боль служить благой цели, — предложил Трандуил. Она оглянулась на него, и ей показалось, что она видит горе короля как некую зримую пелену, окутывающую его. Знание того, что он в течение трех тысяч лет выносит боль, подобную той, с которой она пыталась сейчас справиться, пронизало ее, наполнив благоговейным трепетом. Он же не только нес эту боль, но и без устали служил своему народу. — Что ты будешь теперь делать? — спросил он. — Делать?.. — повторила она с трудом. — Значит, я свободна? Вы меня отпускаете?.. — Да. Я в долгу перед тобой. Ты проявила большую смелость, вернувшись помочь мне. Но я всегда восхищался твоей смелостью. Голова ее закружилась, и она почувствовала, что может упасть в пустоту, лишившись поддержки. Делать? Что она будет делать?.. У нее на груди под одеждой лежал плоский овальный камень с гномьими рунами. — Есть задача, — медленно, словно боясь поведать это вслух, сказала она, — которую я должна выполнить. — И что же это такое? Она закрыла глаза и решительно вздохнула. — Поехать в Эред Луин. Рассказать его матери, как он храбро сражался и умер с честью. Она заслуживает того, чтобы знать это. И вернуть ей плоский камень, горестный маленький амулет, не спасший ее безрассудного мальчика. Трандуил одобрительно кивнул. — А потом? Что ты будешь делать потом? Она не знала. «Потом» простерлось в ее разуме бесконечным пустым пространством пустых дней. — Вернись в Сумеречье, — предложил король. Она удивленно посмотрела на него. — Я не могу вновь отправить тебя командовать отрядом. А жизнь среди рядовых воинов, учитывая все обстоятельства, ты вряд ли найдешь удобной для себя. Но есть и другое дело. Иоториэль сказала, что у тебя есть дар исцеления. И я пример проявления твоего дара. — Это была не я, Владыка. Он поднял руку, призывая ее к молчанию. — Ученик Иоториэли погиб в битве. Приходи, служи ей, учись у нее. Со временем ты станешь нужна. И когда ты будешь нужной… возможно, это послужит тебе утешением. Тауриэль сидела, глядя на свои руки — руки, обученные сражаться и убивать. Сейчас ее не привлекали ни война, ни ее последствия. Но, возможно, исцелять, спасать кого-то от горя — и вправду было благой целью. — Ты не должна принимать решение сейчас, — сказал король. — Иди и выполни свою задачу в Эред Луин. Ты больше не изгнанница, я изменяю свое решение. Иоториэль будет ждать тебя… если захочешь. Ее разум был в смятении, она не знала, что и думать, но встала и поклонилась. Склоняясь перед ним, она вспомнила о другой вещи, спрятанной на ее груди под одеждой. — Владыка, — сказала она. — Я еще кое-что… должна вернуть. Она достала из-за пазухи небольшую книжку в кожаном переплете. Книжку об орхидеях, которую стражники не посчитали нужным забрать. Трандуил сразу узнал ее и не успел подавить отчетливого вздоха, сорвавшегося с его губ. — Принц Леголас нашел это среди остатков вашего шатра, — сказала Тауриэль, протягивая королю книжку. Он не протянул руку, чтобы взять ее. Вместо этого он спросил: — Леголас читал это? — Нет, Владыка. Трандуил перевел глаза с книжки на лицо Тауриэли. — А ты? Но он знал — знал еще до того, как она ответила. Он понял это по грустной нежности в ее глазах. В темные часы заточения, пытаясь отвлечься, она нашла то, чего не ожидала найти, и теперь печаль короля не давала ей покоя. Тауриэль поняла, как ошибалась в нем. Она кивнула. Руки Трандуила бессознательно сжались на шелковом покрывале, как если бы он, почувствовав себя нежданно открывшимся и уязвимым, изо всех сил пытался не спрятать в них лицо. — Возможно… — начала Тауриэль нерешительно, не зная, как далеко она может зайти. — Возможно, Леголасу стоит прочесть это?.. Все в нем безотчетно кричало, требуя вырвать книжку из ее рук — защитная звериная привычка, рожденная веками сокрытия своей истинной сущности за холодностью и долгом, на исписанных тонким почерком страницах. Гибельная привычка, которая едва не стоила ему всего. — Отдай ему, — сказал он, и на этот раз склонился и уронил лицо в ладони. Он не видел, как она уходила; не видел и как вошла Иоториэль, но почувствовал на лбу ее руку, прохладную и нежную. — Владыка, вы снова заболеете, если будете продолжать в том же духе, — сказала она. — Все, что вы полагаете необходимым сделать, может подождать. Он откинулся на подушки и закрыл глаза — скорее полностью изнемогший, нежели подчиняясь целительнице. — Владыка? — Ферен заглянул в комнату. — Гэндальф Серый хочет видеть вас. — Нет, — отрезала Иоториэль. — Довольно посетителей. — О, ну этого вы точно не разубедите, — сказал Трандуил со вздохом и выпрямился. — Впустите его. Волшебник вошел и поклонился Иоториэли, прошедшей мимо него. — Моя госпожа, — приветствовал он целительницу. — Я скоро вернусь, — предупредила она. — Не смейте мне тут утомлять государя. Гэндальф усмехнулся. — Только глупец ослушается вас, госпожа. Я не задержу вас надолго, Владыка. Рад видеть, что вам стало лучше. Мы испугались, когда не нашли вас на поле боя. У Трандуила не было настроения для всех этих любезностей. — Что ты пришел рассказать мне? — Вы наверняка слышали, что Торин Дубощит мертв. Трандуил кивнул, вспоминая упрямого и яростного гнома и их противостояние. — Мои соболезнования его народу. Он стал бы для них хорошим королем. — Его похороны — и его племянников — состоялись сегодня, — сказал Гэндальф. — Бард из Озерного Города вернул Аркенстон, и камень погребли вместе с Торином. — Все правильно, — устало проговорил Трандуил. — Сердце Горы принадлежит ее королю. Гэндальф пересек комнату и глянул в заиндевевшее окно на площадь. — Я удивлен, что ваш сын покидает вас так скоро после ранения, — сказал он. — Ты, Митрандир? — Трандуил поднял голову. — Ты разве не желал бы этого?.. Гэндальф отвернулся от окна и посмотрел на короля. — Вы отправили его на север, к дунэдайн?.. Трандуил кивнул. — Странник еще не готов принять эту ношу. — Не готов, — согласился Трандуил, — но когда будет готов, ему понадобится помощь. Я устал от битв. У меня остались силы, чтобы защитить свой народ, но в этот мир, который ты так любишь, я отправляю своего сына. — Он наклонился к Гэндальфу, глядя на него взглядом темным и притягивающим. — Хорошо ли я поступил, Митрандир?.. Гэндальф поклонился. — Очень хорошо, Владыка. В этот редкий момент волшебник и король эльфов были в согласии. — Еще кое-кто хотел бы вас видеть, — сказал Гэндальф, улыбаясь, — будь на то ваша воля. Трандуил устало кивнул, понимая, что протестовать бесполезно. Гэндальф отодвинул занавесь, и полурослик Бильбо Бэггинс застенчиво вошел в комнату. Он был в дорожной одежде, с дорожным мешком за спиной. Перед собой он держал окованный железом ларец. Трандуилу был прекрасно знаком этот ларец, и сердце его сжалось. — Я принес тебе это, великий государь, — сказал Бильбо, — от имени гномов Эребора… и как возмещение за… некоторые мои… былые деяния… Хоббит слабо улыбнулся королю, но Трандуил словно потерял дар речи. — Я благодарен вам, — прошептал он. — Безмерно благодарен… Бильбо поставил свою ношу королю на колени и отступил. Трандуил сидел, не прикасаясь к ларцу, словно боясь рассеять видение. — Теперь мы оставим вас, Владыка, — сказал Гэндальф. — Нам предстоит долгий путь. Бильбо? Но Трандуил почти не слышал его и не заметил, как они ушли, всецело занятый ларцом на его коленях. Он отпер замки и приподнял крышку, опасаясь очередного подвоха. Внутри на ложе из мелких камней лежало оно. Ожерелье из драгоценных камней — так ярко сияющих, что мягкий свет комнаты преломился в них и рассыпался по сторонам снопами ослепительных искр. Серебристое ожерелье невероятного изящества и красоты с центральной подвеской в форме сердца. В сердце цвела изысканная сверкающая орхидея — ее любимый цветок. Он потянул ожерелье из ларца и поднял его перед собой. Тяжелые звенья свивались и стекали меж его длинных пальцев. Он закрыл глаза — и — памятью — увидел ее; ее высокую белоснежную шею и нежную грудь, — и вытянул руку с ожерельем, чтобы увидеть, как оно будет лежать на ее коже. Когда Иоториэль вернулась, она увидела ларец на полу — в окружении россыпи сияющих белых камней — и лесного государя, скорчившегося на его ложе. С большим трудом она заставила его лечь удобнее и позволить устроить его на подушках без вреда для раны. Но даже и она не смогла взять из рук короля серебристое ожерелье, обвившее его пальцы. Она накрыла его шелковым покрывалом, вышла и расположилась по другую сторону входа. И никого более не впустила к нему, пока не погас день.