Калейдоскоп

— … Нам тогда казалось, что единое высшее предназначение для всех это хорошая и правильная штука. Мы все верили Отцу и Матери, разве можно было не верить? Ведь они любили своих Детей и хотели им только блага. Да и работы было много слишком, чтобы сидеть и размышлять. Сначала мы с Лаихимом готовили мир к приходу Вторых Детей, потом, вместе со Вторыми — Третьих. Ну, а вся наша толпа в результате работала для того, чтобы у Смертных Детей был именно такой дом, который хотели для них Отец и Мать. Я ещё не видела никакого подвоха. Это была интересная задача, сложная. Мы чувствовали себя счастливыми, выполняя её. Но чем дальше, тем чаще я задавалась вопросом о том, что же такого особенного будет в Смертных Детях. Почему мы должны создавать нечто именно для них, а всё остальное считается или тренировкой, или вовсе тратой времени и сил? У меня возникали идеи, множество идей, которым места мире Отца и Матери не было. Я знала, что не одинока в этом. Тем более, когда Смертные Дети начали появляться, они не показались мне чем-то особенным. Такие же, как мы, просто каме… как это перевести, люди что ли? А, пусть будет люди. И вот, однажды, в ничем не примечательный отрезок времени, решила я поговорить об этом с Отцом и Матерью, — Ренева усмехнулась, — Не думаю, что присутствующим надо объяснять, как прошёл разговор? Присутствующие ответили смешками. Ренева всё ещё не могла до конца привыкнуть к этому. Почему-то её не так сильно удивило существование иных миров и созданий, способных эти миры творить, как то, что среди них нашлись понимающие её историю. Что уж говорить про тех, кто имел похожие судьбы? — Я свой разговор с папашей не забуду никогда, даже если в принципе забывать научусь, — фыркнул Рейлан. — Обнаружить, что тебя любят только за послушание и соответствие надеждам не слишком-то приятно, а? — Да не то слово. Короче говоря, мы поругались. О, как мы поругались! А особенность большой семьи в том, что любая ссора очень быстро перестаёт быть личным делом ссорящихся. Меня поддерживали. Вторые, Третьи… Не скажу, что их оказалось много, но всё же они были. Другие же оскорбились нашими словами, иные посчитали даже, что мы хотим лишить их смысла жизни или собираемся навредить Смертным. Говорили, что мы им завидуем и ненавидим, хотя я всего лишь пыталась сказать, что все Дети должны быть равны, и не собиралась никому из них вредить. Отец и Мать, видя, куда всё идёт, приказали нам немедленно возвращаться к работе и забыть про этот разговор. Но их уже не слишком-то слушали даже наши противники, не то, что мы сами. Не знаю, кто был тот Третий, который тогда заговорил до того, как успела я. Только помню, что вокруг было тихо, он назвал Отца и Мать эгоистичными мелочными тиранами, а Лаихим, мой брат и первый из товарищей, его ударил. И разрушил стэ-маат… структуру. Оболочку. Проявление в реальности или даже правильнее сказать - саму личность? Не знаю, как перевести. Такое случалось раньше. Не в смысле, что кто-то так сильно кого-то бил, это всё же серьёзно, а в смысле, что стэ-маат разрушались. Ну, знаете, какой-то идиот обязательно решит, что надо полезть прямо в центр голубой звезды, пока я её делаю и всё такое. Отец и Мать восстанавливали их, ругали за неосторожность и отпускали дальше нарушать технику безопасности. Всегда. Но не в тот раз. Третий, имени которого я не смогла узнать, так и остался голой безличной силой, ещё одной энергией в бескрайнем мире. Белые искры, рассыпающиеся в черноте, тающий силуэт, затихающий серебристый звон — такой была первая смерть, которую мы познали. Я была испугана. Зла. Полна решимости. Слова того Третьего были моими. Ответственность тоже моей. Может, Первая и смогла бы выстоять под тем ударом, может, — Ренева замолчала на несколько мгновений. — Какая, впрочем, разница теперь. Отец и Мать спросили меня, такой ли судьбы я хочу для своих товарищей. Понимаю ли я, что буду виновата в гибели остальных, если продолжу творить глупости. — Ну конечно, — посмеиваясь, заметил Солитаран. — Переложим ответственность на других. Это же ты ударила паренька и не воскресила его тоже ты! — Ага, вроде того, — кивнула Ренева. — Ну вот. Надо было спасаться и спасать других. Я не очень-то долго думала над тем, что делать, просто выбрала первую попавшуюся звёздную систему. Система оказалась с планетой, уже населённой Смертными, но тогда, можете представить, мне было как-то не до проверок. Я взяла свою сущность, силу, создававшую звёзды, и вплела её в пространство-время этой звёздной системы. Уплотнила саму материю, напоила магией такой мощи, что даже Отец и Мать потеряли над ней власть, хотя этого мы тогда не знали. Те, кто пошли за мной, тоже делились энергией. Добровольно, что бы потом ни говорили некоторые — такое в принципе нельзя взять насильно, как нельзя насильно заняться любовью. Мы срослись с этим клочком Вселенной, стали плотью от плоти его, создали Крепость, куда никто не мог войти без нашего позволения. Великую Крепость, и нам даже казалось, что неприступную. Потом, конечно, выяснилось, что любую крепость можно взять изнутри. Но я мало думала об этом, когда стояла на своей планете под светом своей звезды, посылая куда подальше призраки Отца и Матери. О, это было торжество, пускай горькое и короткое. Да, мы сами были заперты в Крепости, не способные более творить светила и сворачивать планеты мимолётным желанием. Но — свободные. Тогда казалось, что каждый был рад такому исходу. Ренева вздохнула, налила себе немного вина. Расстегнула верхние пуговицы блузки и коснулась округлого золотистого камня, вросшего в кожу, вокруг которого расположились несколько разноцветных камней поменьше. — А потом… ну, потом было много чего. За один вечер точно не расскажешь. — Но теперь ты вернула свою силу? - спросила Лересия. — Большую часть, — Ренева равнодушно пожала плечами. — Всё было завязано на звезду. Когда она начала гаснуть, случился небольшой апокалипсис, и магия освободилась. Результат вы как раз могли наблюдать. Хотя, честно сказать, не знаю, какую форму она теперь приобрела. Я чувствую в этих камнях много непривычного. Моя энергия точно ослабла, но пришли другие, принадлежавшие раньше моим товарищам. Она замолчала. Перспектива носить в груди осколки тех, кто погиб в последней битве, немного пугала Реневу, но она верила, что не имеет права разделить их участь. Не теперь, когда у выживших есть новая жизнь... И новые союзники?