Сапфировый полумесяц

Хотелось бы Уолтеру, чтоб воспоминания снизошли на него озарением, единой вспышкой, враз осветившей всё прошлое. Или с их стороны было бы очень мило приходить в хронологическом порядке. Но нет, они появлялись вразнобой, перескакивая друг через друга, – значительные и мелкие, подробные и беглые, бушующие и спокойные; притом зачастую нагло делали вид, будто всегда были на своих местах и никуда не отлучались. Порой Уолтер не мог определить, когда возвратилась та или иная частичка прошлого, он просто осознавал, что она есть и «лежит» где положено. Чем больше воспоминаний возвращалось, тем больше Уолтер становился тем, кого Китти уже не чаяла снова увидеть. Но она боялась обжечься ложной надеждой. А ему потребовалось время, чтобы систематизировать и осмыслить вновь обретённые события, эмоции и чувства. Бесполезно было пытаться выделить что-то главное – важно было всё, до последней мелочи. Однако некоторые воспоминания сияли ярче собратьев, а некоторые звучали громче в единой мелодии минувшего. … Так вот каково это – быть желанным. Когда не просто согласны на тебя, а не хотят, чтоб ты был каким-то или кем-то другим. У неё нежная, очень чувствительная шея. Он давно заметил, но почему-то не пользовался этим. Уверенности не хватало. Зря. Судя по прерывистым вдохам и выдохам, близким к стонам, Китти нравятся эти его медленные, точечные поцелуи. Жилка, которую он чувствует губами, бьётся в такт бешеному пульсу. Затем губы Уолтера снова находят губы Китти, горячие и жадные. Она тянет за ткань, ему ничего не остаётся, кроме как поднять руки, позволить жене снять с него майку и в ответ сделать то же с её сорочкой. И, странное дело, Китти, когда-то без малейшего замешательства ратовавшая за включённый свет в спальне, смущается и порывается прикрыть грудь, правда, останавливается и посмеивается над собой. Она знает, что красива не меньше, чем в их первую брачную ночь, но сейчас ей действительно важно, что он о ней подумает, а потому немножко страшно. Сказать бы, что она самая красивая женщина, которую он когда-либо видел, но выйдет нелепо – как будто он многих повидал. (Не считать же случаи из медицинской практики; а без них только Китти и остаётся, Уолтер об этом ничуть не жалеет, пусть ему и хотелось бы быть более опытным. Ага, а ещё хотелось бы, чтоб в мире не было войн, убийств и болезней.) - Скажи мне, что тебе нравится. – Уолтер не узнаёт собственного голоса. И не знает, кто больше удивился - Китти или он сам. Нет, ну когда он ещё так напьётся? А трезвым спросить вряд ли отважится. - Что я с тобой. Такого ответа он не ожидал и, собственно, иное имел в виду, но сердце аж подпрыгнуло. Одежды на нём больше, чем на ней, потому он раздевается подольше. А она смотрит, протягивает руку, лёгким движением проходится по груди и животу Уолтера. Что совсем не смущает, наоборот, побуждает к ответным действиям. Впервые их не разделяет ни одежда, ни темнота, и можно без оглядки быть самими собой, видеть друг друга, узнавать друг друга. Китти едва заметно выгибается навстречу его прикосновениям, словно боится что-то пропустить или не прочувствовать, и это раззадоривает. Она тоже изучает тело Уолтера, с энтузиазмом и ласковым любопытством. Поцелуй, который она оставляет над его сердцем, трепетный и тёплый, - безмолвное извинение и обещание впредь обращаться с этим сердцем бережнее; и первое, и второе он безоговорочно принимает. Они снова меняются местами – Китти ложится на спину, Уолтер не столько над, сколько на ней и прекрасно знает, что она с радостью примет всё, что бы он ни сделал. Нечто раньше немыслимое становится самой естественной вещью на свете. Китти использует любую возможность дотронуться до него - урывает для себя многое сверх стандартного набора, необязательное и прежде совсем ей не нужное, теперь же сделавшееся бесценным. Её ладони двигаются от его плеч до поясницы и обратно, следуют по линии позвоночника, поднимаются к волосам. Она целует страстно и в качестве платы требует ответных поцелуев, прижимая Уолтера к себе, подставляя губы, подбородок, шею, грудь. Уже не обнимает, а цепляется за него, точно хочет вырваться и одновременно больше всего на свете боится отдалиться хоть на миллиметр. Утыкается лицом в его плечо, тут же откидывает голову на подушку. В исступлённо ускорившихся движениях, в быстром рваном дыхании, в широко распахнувшихся глазах и приоткрытых губах есть что-то беспомощное, умоляющее. Сейчас она полностью зависит от Уолтера, принадлежит ему вся без остатка, и в это мгновение он любит её сильнее, чем когда-либо. Она вскрикивает и замирает. Но через несколько секунд возвращается к нему, к их ритму, чтобы Уолтер тоже смог получить причитающееся по праву. И он получает. Всё, что он раньше считал удовольствием, оказывается бледной тенью того, что может дать женщина, которая по-настоящему хочет быть с тобой, и того, что можешь подарить ты сам. Китти смотрит на него, словно видит впервые. Гладит по волосам у виска и заявляет негромко, зато категорично: - Теперь ты мой. По-настоящему. «Скорее, это ты моя. Я-то твоим был всегда». Он не озвучивает свои мысли, чтоб не испортить момент. Позже до него доходит значение её слов. Кажется, за все два года брака они не целовались столько, сколько в нынешнюю ночь. - У меня есть тётя - Энн, - неожиданно начинает Китти, лёжа рядом с ним, глядя вверх и поглаживая его руку, обхватывающую её талию. – В детстве я заглядывалась на её медальон - подвеску с полумесяцем и малюсенькими звёздочками из сапфира… Прелестный, прямо сказочный. – Она опускает веки. Уолтер не понимает, с чего Китти начала этот разговор, но не перебивает. Она такая красивая, такая нежная, такая настоящая. Свет лампы покрывает всё её тело прозрачным золотом, на кудряшках играют приглушённые блики. – Однажды, когда тётя Энн с мужем гостили у нас, я пробралась в их комнату, пока остальные ужинали, и стащила этот медальон из шкатулки. Полночи сидела у себя в спальне, разглядывала его и не могла наглядеться. Так и уснула, сжимая в кулаке… – Она расплывается в плутоватой самоироничной улыбке. – Во время завтрака я вернула медальон на место, никто ничего не заметил. Но всё равно, получается, что часов эдак десять я была настоящей воровкой. Его ладонь плавно перемещается с бока Китти на живот, движется выше, мягко ласкает. Он колеблется, однако всё-таки спрашивает: - К чему был этот экскурс в твоё криминальное прошлое? Она смеётся. - Я никогда никому не рассказывала о том случае. Мне хочется, чтоб было что-то, что знаешь обо мне только ты. – Глаза Китти блестят пьяно и счастливо, а взгляд постоянно теряет цель. У неё кружится голова, так же, как у него. Он тронут. - Спасибо. Китти переворачивается на бок и придвигается к Уолтеру ещё ближе. … - Отец я? - Я правда не знаю. Прости меня. Сперва он злится на неё. Почему она не могла солгать? Разве так сложно сказать «Да»? Всего одно маленькое слово ради них обоих! Но тут же понимает, что смалодушничал, что ей не легче чем ему. Китти страшно, она плачет. Она сама была бы рада ответить утвердительно, но не хочет его обманывать. И он ценит это. Гордость шипит и жалит, требует, чтоб Уолтер вспылил, оттолкнул жену, ушёл. Но гордость не согреет его ночью, не поцелует утром, не заставит улыбнуться днём и не спросит, как прошёл день, вечером. - Что ж. – Как много зависит от решения, которое он примет сейчас. – Теперь это неважно, ведь так? - Нет. Нет, неважно. – Выдохнув, Китти обнимает его. Она дрожит. Всхлипывает. Он гладит её по спине, прижимая к себе крепче. - Ш-ш-ш. Китти всхлипывает снова. - Я думала, что потеряю тебя. - Нет, Китти. Я с тобой. С вами обоими. … Он ни разу не позволил себе прямо подумать об этом, и всё же иногда, на грани подсознания, задавался вопросом: как было у Китти с Чарли, и чему из того, что теперь отдавалось Уолтеру, она научилась с Таунсендом. Сейчас он точно знает, что из сделанного для него, Уолтера, Китти никогда не делала для Чарли. Она не была с Таунсендом в худшие моменты его жизни, начхав на опасность и не испытывая отвращения из-за мерзких деталей, сопровождающих холеру. Не делила с ним его боль, не держала за руку, не бросала все свои силы на то, чтоб облегчить его страдания. Не уговаривала, не просила и не требовала, чтобы он боролся, не шептала дрожащим от эмоций и страха голосом: «Держись, пожалуйста. Милый, всё будет хорошо, потерпи ещё немного. Не сдавайся. Ради меня. Дурачок, я же теперь тебя так люблю. Не оставляй меня, пожалуйста». Ему легче. Худшее позади. Не только худшее, но и вообще всё. Уолтер рад, что боли уже нет. И счастлив, что Китти не пришлось испытать это на себе. Страшно подумать, что он сам, сознательно подверг её такому риску. Она всего лишь влюбилась и не желала никому зла. А он, он намеренно поставил её жизнь под угрозу, фактически пытался убить. Не хочется умирать, но если б появился выбор – вернуться в Шанхай, к прошлому и к прежним отношениям с женой, или оставить всё как есть, Уолтер выбрал бы второй вариант. Последние недели были самыми счастливыми в его жизни, он ни на что бы их не променял. Он ведь раньше только мечтал быть любимым в ответ, но даже не представлял, как это прекрасно. Оно того стоило. Он видит, сколько ошибок совершил в прошлом, и видит, как мог бы всё исправить в будущем, какая замечательная жизнь могла бы быть у них с Китти. «Бы» горчит и колется, но ничего не поделаешь. Он хочет сказать Китти, как глубоко и нежно любит её, как рад, что она есть в его жизни, как отчаянно желает, чтобы у неё всё было хорошо, как категорически запрещает ей в чём-то себя винить. Но на всё это у него нет сил. Он способен лишь позвать её и, едва шевеля губами, попросить прощения. И сдаться на милость пустоте. - Уолтер. Мне жаль. В глазах темно, однако он слышит, что Китти плачет. Уолтер не хочет, чтоб она страдала. И всё-таки он благодарен ей за эти рыдания, такие искренние. Следом за темнотой вступает в свои права тишина. Потом появляются два блестящих круга или, скорее, овала. Странно, он слышал рассказы про туннель, но про один. Никто не говорил, что туннелей два и они, вдобавок, подёргиваются туда-сюда. И ещё между ними… нос. Уолтер моргает и осознаёт, что над ним склонился человек – китаец в очках. Его ассистент. _ _ _ Китти была уверена, что Уолтер начал вспоминать, и почти уверена, что он уже вспомнил всё. Почему он тогда не рассказывает, лишь порой смотрит на неё виновато и потерянно? Боится, что она слишком обижена и не примет его обратно? Опасения не совсем беспочвенные, Китти злилась на мужа из-за его поведения и из-за того, что ей пришлось пережить это дважды, как будто одного периода, полного презрения и молчаливой ненависти, ей не хватило с лихвой. Но она бы согласилась и на два, и на три, и на десять таких периодов, лишь бы Уолтер жил. Ни разу, даже в самые горькие моменты, когда от досады и боли выступали слёзы, она не пожалела, что Уолтер не умер. Если б он навсегда остался обозлённым на неё и они в итоге развелись, это и то лучше, чем его смерть. Китти любила мужа и желала ему только добра, пусть порой и хотелось одарить благоверного оплеухой. Она уже собиралась сама завести беседу на тему "А ты точно ничего не вспомнил?" и как раз обдумывала предстоящий разговор, когда в дверь комнаты постучали. Уолтер - в такой час больше некому. Она ещё не спала и не выключала лампу, хотя дело близилось к полуночи. - Да. Дверь открылась, явив Уолтера в пижаме. Он сейчас напоминал себя же, пришедшего к ней в их первую ночь здесь, - причина другая, а неумело скрываемые смущение и неуверенность те же. Китти боялась, что он пустится в долгие объяснения, от волнения запутается, разозлится на себя и просто уйдёт. Похоже, сам Уолтер тоже этого боялся, потому после нескольких секунд колебаний вздохнул и спросил: - Можно к тебе? Китти закивала и пододвинулась. Уолтер не лёг к ней, а присел рядом, взял её за руку. Ему было трудно. Но и ей нелегко. - Я помню. - Я знаю. Он не особо удивился, однако вина во взгляде заполыхала с новой силой. Китти стало так жаль его. Она поняла, что не может злиться на него и не будет в угоду самолюбию что-то изображать, кочевряжиться и якобы раздумывать, простить его или нет. Уолтер сжал губы, едва заметно покачал головой. Он делал так же перед тем, как предложить ей выйти за него. Воспоминание обдало Китти уютным теплом. - Ты всё ещё хочешь, чтоб я был твоим мужем? - спросил Уолтер тише, чем собирался. - Очень, - ответила Китти без малейшей паузы. - А ты хочешь, чтоб я оставалась твоей женой? - Она положила ладонь на свой живот. - Несмотря ни на что. - Ни требования, ни претензии, наоборот - неподдельная тревога и готовность понять, принять сомнения или даже отказ. Сначала добрая счастливая улыбка заискрилась в глазах Уолтера и лишь затем появилась на губах. Он положил свободную ладонь поверх ладони Китти. - Больше всего на свете.