Металлический

Черная млечность рассвета мы пьем тебя ночью мы пьем тебя утром и в полдень и пьем на закате тебя мы пьем и пьем мы в небе могилу роем там тесно не будет В доме живет человек он играет со змеями пишет он в сумерках пишет в Германию о золотые косы твои Маргарита И после выходит из дома и звезды сияют       И все же, его господин был слишком молод.       Ему не удалось понять, что подлинно скрывалось за благою печалью монарха. Как остер был кинжал, что звался дружбой держав. Королева держала в своей правой руке страну, однако не могла ею повелевать. В своей левой руке она держала веревку, и граф Сиэль Фантомхайв был на ее конце.       — «Эта поэма была подарена мне как нечто, что дозволено видеть только иному народу. И я пожелала узнать, мой мальчик, какого ты мнения о прочитанном как и о том, почему подобные люди преисполнены веры в меня», — он протянул письмо своему слуге, будто тот имел права касаться букв королевской семьи своим взором; потому что смущение графа приобрело форму растерянности. Черная млечность рассвета мы пьем тебя ночью мы пьем тебя утром и в полдень и пьем на закате тебя       Себастьян сравнивал людей своим голодом. Святой в толпе или нищий зависело от того, сколь сильным было его желание тронуть. Он любил трогать души, те, что в последствии ел. Он прочитал фугу смерти, которую не смог понять его господин.       — Ее Величество выражает свои сомнения, — сказал он прозрачно, как положено говорить с господами слугам. — Пожалуй, на закате столетия ее стали трогать послания от других держав.       — В том-то и дело. Как я понял, ей написали не из правительства, — Сиэль повел бровью. — Некая личность, гражданин Германии, что желает пойти за нашей короной.       — Душа и принципы людей переменчивы.       — Тем не менее, с этим приходится водиться мне.       Он не желал думать о том, что касалось его столь отдаленно; и все же не мог не исполнить чужой приказ. Сиэль перечитал то, что было сказано ниже — имя того, чью душу ему надо проверить.       Себастьяна было не впечатлить.       Он процитировал конец поэмы для своего господина как нечто, о чем графу стоит подумать позже. И — подав чай, согрев одеяла, а утром завязав черный бант — снова стал только дворецким.       Эта игра занимала его, но не больше, чем Черная смерть или строительство Ватикана. За свою долгую суть он успел перепробовать многое — он не мог назвать это жизнью, ведь все живое было безвозвратно далеко от него. Когда он держал на руках беспамятного Микеланджело, что расписывал свод Сикстинской Капеллы до изнеможения, слабый отблеск шевельнулся в дыре его сердца. Но несколько веков минули, словно мгновение, и вот уже там снова не было ничего.       Иной раз его могла бы охватить печаль, если бы он был подобием бога. Но человек — тот, чей лик Себастьян принимал так легко, был от него далек и непостижим.       Ему нравилась его сущность. Веками назад он упивался ей. Быть разумным созданием, наделенным силой, рождать в сердцах живых первородный ужас — это было неповторимое чувство. Но любой вкус однажды надоедал, и он искал новый, поглощая людей.       Столь юной душе он, конечно, служил впервые.       Это было забавно столь ярко, что он позволял им обоим играться в это. Быть только слугой, тенью своего юного господина доставляло ему удовольствие оттого, сколь легко граф Сиэль Фантомхайв забывал о его истинной сущности, ведь Себастьян видел, как юное сердце трепетало в страхе от его греха. Граф был умен, и иной раз Себастьян предавался грезам, каким бы вырос этот мальчишка и чего он сумел бы достичь.       Но его господин был все еще молод. С начала их контракта минуло едва ли три года — меньше, чем некоторые, но больше, чем протекали почти все его сделки. А его душе было только двенадцать лет.       Итак, господин не видел, сколь вероломно невежеством его возраста пользовалась сама Королева, сколь преобразилось стихосложение Германии за несколько лет. Будто бы соседствующая с Англией страна шагнула в будущее, бесчестно преломив время, в то время как Британии такое было не под силу.       — Вам не показалось, что поэма сложена несколько странно? — спросил он следующим утром, зная, что человеческий прогресс не оставляет в покое никого, что искусство лишь отражает дыхание общества — его новое оружие, его новые желания.       Но Сиэль лишь раздраженно взглянул на него.       — Что ты к ней прицепился?       Они были в конном клубе и совершали прогулку с некой компанией в надежде получить приглашение на прием. По прошествии двух дней стало ясно, что такому юноше, как граф Фантомхайв, сложно незаметно подобраться к тому, о ком тревожилась Ее Величество. Дворецкий тенью следовал за господином, что восседал на лошади.       — Не отвлекай меня.       Сиэлю стоило бы задуматься, почему его слуга горюет о нескольких строках, но положение его навязывало холодность и безразличие к тому, что ниже (он временами заигрывался). И Себастьян, которому было приказано замолчать, оставил попытку подсказать своему господину дорогу, коротко улыбнулся и прикрыл глаза.       — Как прикажете. и после выходит из дома и звезды сияют он свистом зовет своих псов чтобы рыли могилу в земле он велит нам теперь сыграйте для танца он кричит вы там глубже в землю а вы там играйте и пойте он пистолетом грозит и глаза его голубые он кричит гуще скрипки вы в небо уйдете как дым в облаках вы найдете могилу там тесно не будет лежать Черная млечность рассвета мы пьем тебя ночью.

***

      Тот угол дома, что осмелился приютить ее, назывался пекарней, и хозяйкой его была миссис Тэтчер.       Подобно любому скитальцу, этот кров нашел ее сам. Сколько она ни осмотрела квартир, комнатка на втором этаже над хлебной печью досталась Еве за то, что она спросила у хозяйки разрешения выпить кофе. Та провела ее в кухню и в черной воде сварила бобы, кардамон и анис.       Этот кофе был вкуснее любого другого, ярче ее жизни, роднее воспоминаний.       — Я Джоанна Тэтчер, — представилась женщина, открыв ей комнату. — А тебя как кликать?       — Ева Купер.       — Плохое имя.       — Почему?       Женщина обернулась и сверкнула вороньим глазом.       — Из ребра явилась али нет?       Сентябрьские дожди смыли новости о Джеке-Потрошителе с первой страницы газет. Минула неделя, потом середина второй с тех пор, как восьмого сентября тысяча восемьсот восемьдесят восьмого Ева Купер попала в прошлое.       За это время она успела приобрести несколько вещей: дегтярное мыло, белую рубашку, зубной порошок и щетку. Дезодорантов не было и вещи стирать надо было вручную. Из-за отсутствия шампуня ее волосы посеклись. Воду, что пили в городе, едва ли фильтровали, и вкус у нее был странный. На пальце остался ожог от керосиновой лампы.       Она написала доктору, но вот уже семь дней как ждала от него ответ.       Купер была счастлива, что обзавелась личной комнатой в месте, где было электричество. Пекарня в Сити была куда более притягательней трактира в порту. Ева отрезала провод от зарядного устройства и скрутила его с проводом от торшера, и спустя более чем неделю наконец-то вновь включила свой телефон. Она стала смотреть фильмы и слушать музыку — все подряд, чем когда-то забила память. В подобные моменты ей становилось намного легче переживать остальной мир, который окружил ее со всех сторон и вместе с тем был от нее так далек.       Это было сложно.       Казалось, она еще даже не встала на путь испытаний, но уже не справлялась, спотыкаясь на каждом шагу. Ева не знала, о чем разговаривать с миссис Тэтчер. В ее доме нельзя была оставлять нож на столе, выбрасывать мусор вечером, впускать воробья за порог. Оттого их окна были часто закрыты, и воздух стоял теплый и сухой, и Еве не хватало духу, чтобы с глотком впустить в себя холод улицы.       Колкие волосы раздражали кожу на шее. Она пробовала читать газеты, но, не считая первой полосы, в них не было ничего полезного. В прошлом происходило на удивление мало событий, а может дело было в том, что здесь не было интернета, и любая новость не разносилась со скоростью пятьсот мегабит в секунду. В эти дни писали только про окончание Сезонов– в последний вечер самый роскошный прием дал некий Алистер Чембер.       Ее это раздражало.       Эти люди. То, чем были заняты их головы. Дешевая байка, которая могла оказаться ее соседом. И невероятная скука, что преследовала ее каждый день.       Ее отказались впускать в Национальную библиотеку, словно она заразна поганой неизлечимой болезнью. Тэтчер нашла ей несколько старых платьев, которые носила по молодости. Одну из этих юбок Еве пришлось тщательно простирать и носить, только чтобы случайные прохожие перестали на нее оборачиваться. Ее родные брюки и свитер пылились в шкафу, а в новой одежде она стала походить на институтку.       Тэтчер ложилась спать рано, а ее мучила бессонница, и от нее не спасала даже трава, которую Тэтчер сушила над потолком. Дождь усмирил зудящий голод под сердцем, и от этого голова перестала так сильно болеть.       Ева думала: возможно, ей придет какой-то знак, который подскажет причину ее появления на этой земле. Но знака не приходило, а дни шли, и письмо от доктора тоже задерживалось. Испытав неудачу в библиотеке, она стала искать книжные магазины или архивы, и за этим потеряла еще несколько неумолимо скучных дней.       Тэтчер знала о том, что она не уроженка Англии и сказала ловить падающие листья с деревьев, чтобы они принесли Еве удачу на новой земле.       Возможно, ее действительно могла спасти только удача. Ева блуждала по улицам из булыжника, думала о том, что через сто лет небоскребы спрячут от людей небо.       Она решила записать о будущем все, что знала, чтобы в случае чего она могла обратиться к написанному, напомнить себе о том, что не потеряла рассудок. Ева писала, осторожничая — слова вместо чисел, числа вместо слов. Ни один случайный глаз не должен был догадаться о том, что написано здесь, а она же думала о том, что ждало это поколение, пыталась вспомнить, что выучила на уроках истории в школе.       Великая трагедия лайнера «Кампания» — тысяча восемьсот девяносто первый. Трещина — девяносто пятый. Первая мировая война — тысяча восемьсот девяносто шестой.       Эти события были так близко, но так далеко от нее. Ева вдруг почувствовала, каким долгим может быть один день. Она не рассуждала об этом как о датах истории, но чувствовала их приближение, которое было таким утомительным. Многого она не помнила. Ева едва ли слушала уроки вполуха, однако то, что знал каждый человек, было известно и ей. Больше всего ее волновало, какие беды принесет миру грядущий век. Но войны и бедствия были за горизонтом, а она не могла до него дотянуться.       — Ева, спустись-ка! — снизу донесся голос Тэтчер.       Она потерла глаза, спрятала записи в стол и спустилась на кухню. Тэтчер была в зале, и Ева услышала, как она разговаривает с клиентами. На столе лежало письмо. Она подошла ближе и отряхнула конверт от муки.       Наконец-то.       «Уважаемая Ванесса,       Мы были рады получить от Вас столь приятное глазу письмо и рассматриваем Вашу кандидатуру для дальнейшего сотрудничества. Приглашаем Вас на частную встречу, во время которой мы сможем развеять или укрепить наши сомнения. Будем ждать Вас в эту среду восемнадцатого сентября в «Белой лошади». Назовите Ваше имя метрдотелю, и он проводит Вас.       За сим, до назначенного свидания».       Еве долго не давала покоя мысль о том, что, называясь собственным именем, она не чувствует себя в безопасности. Словно бы оно так и кричало всем вокруг, кто же она такая. Ее американская фамилия сбила с толку даже Тэтчер. И если акцент изменить ей было не под силу, то облачиться в другое имя она могла.       Пусть она несколько запоздала, Ева все же придумала себе псевдоним. В конце концов, это было частое явление среди писателей, например. Новое имя вселило в нее уверенность того, что она сможет пережить новый день.       «Ванесса Айвз».       Она долго листала телефонную книгу, в которой мужчин было больше, чем женщин. И составила это имя — взяв две его части с настолько разных страниц, чтобы его «искусственность» вычислить было невозможно. И вот, ей представилась возможность примерить пока что неизвестную себе маску. Словно ей привезли дорогую покупку доставкой, и Ева распаковала посылку и долго смотрела на вещь, ожидая, когда сможет ее надеть.       Купер нахмурилась.       «Белая лошадь». Ева спросила у Тэтчер, но та не знала, что это за место. Она искала его на карте десять минут, но безрезультатно. Дождь, что утром перестал, вдруг снова пошел. Встреча была назначена на послезавтра, на среду — день, когда Иуда Искариот предал Иисуса Христа.

***

      Хуго Вессер долго над ней смеялся.       — Не умеешь работать руками? На какой клумбе ты выросла?       — Зато я умею читать и считать, — отбила Ева, тут же уткнувшись в кружку со стаутом. Ее сырое пальто лежало рядом с ней, а сама она грелась у очага, около которого располагался стол Хуго. Сырые волосы прилипли ко лбу, и Ева пожалела, что на ней сейчас была тонкая рубашка, а не свитер.       — И что ты хочешь от меня? — старик сербнул пивом и закряхтел. — Дать тебе нитку с иглой? Или одолжить свой кафтан?       — Я хотела узнать, где «Белая лошадь».       Хуго шлепнул рукой по столу, намекая на оплату. Ева вздохнула:       — Сколько Вы хотите?       — Как обычно. Еще покорми оборванца, — сказал он, указывая на мальчишку, что сидел на другом конце его скамьи. — И вон ту девушку.       — Это намного больше, чем в прошлый раз, — сказала Ева настороженно.       — Я отвечаю на два твоих вопроса, — Хуго показал число пальцами. Потом снова хлопнул ладонью: — Бодрее, мисс!       Ева медленно встала и поманила мальчика за собой. Пока они пробирались к бару, она украдкой посмотрела на него — на вид ребенку было не больше семи. Он вытер сопли, размазав по кофте, и строго посмотрел на нее.       — Хочу мяса!       — Хорошо.       — Не здесь! Хочу в «Звезде»! — воскликнул он громче прежнего. Ева вздохнула.       — Послушай, — она нагнулась к нему, уперев ладони в колени. — Надо съесть то, что дают здесь.       — Не хочу!       — Прости, но я не могу пойти с тобой куда-то еще. Давай, в следующий раз?       — Сейчас! — мальчик затопал ногами.       — Пожалуйста, не шуми…       — Сейчас!       Черт.       Она пропустила вздох. Дети. Это всегда так сложно.       — Ты его балуешь, — вдруг услышала Купер со спины. — Этот троглодит ест все, что дадут. Он должен тебе руки целовать, раз ты согласилась угостить его мясом.       К ней подошла незнакомая девушка. Ева не могла оторвать взгляда от ее платья — малинового, как ягода под солнцем. Незнакомка вдруг дала мальчику подзатыльник, и он тут же заткнулся. Ева напряглась от этого резкого жеста, однако мальчишка даже не пикнул, выглядев так, словно ничего не произошло. Купер взглянула на девушку. Это на нее указал Хуго, когда назвал цену вопроса на этот раз.       — …Спасибо за помощь, — поблагодарила Ева, когда они пробрались к барной стойке. Она не знала, как еще начать разговор. Мальчик больше не протестовал. — Ты голодная? Я тебя угощу.       — Правда? — глаза девушки засветились, и она сложила руки в восторженном жесте. — Тогда я буду ростбиф и суп! Ах, и еще хлеба. И большой стаут. Рикки, милый, отнесешь все за стол к Хуго? — прощебетала она бармену и вновь обернулась к Еве. — Ах, любезная, тебе не стоит быть такой доброй!       — Я…       — У тебя есть маргарин? Хочу хлеб с маргарином! И сухари с чесноком к пиву. Это на десерт.       В итоге стол, знающий лишь пинты пива, вдруг наполнился едой. Ева не думала, что здесь готовят так много, потому что паб производил впечатление бедного побитого места.       — Как тебе? — спросил Хуго у своей подруги.       — Мне нравится, как Рикки готовит ростбиф! — сказала девушка и пнула локтем Еву, обращаясь к ней: — Говорят, он раньше работал поваром у барона. Но получил освобождение и открыл свое дело.       — Хочу еще мяса! — сказал мальчишка с набитым ртом. — И пива!       — Ты еще ребенок… — сказала Ева, но ее слова были заглушены Хуго, который отлил из своей пинты мальчишке в стакан. Тот уничтожил несколько глотков за один миг.       — Дóброй вечер, — старик, наевшись, откинулся на скамью и завздыхал. — Скажите спасибо девочке.       — Спасибо, — в унисон прогудели мальчишка и девушка, продолжая уплетать еду. Ева постучала по столу пальцем, ерзая на месте. Ей не терпелось, когда же Хуго наконец-то ответит на ее вопросы.       Девушка обернулась к ней и спросила:       — Как тебя зовут? — Ева представилась, получив в ответ задумчивый взгляд. — Хм, кажется, я о тебе раньше не слышала. Аманда, — она протянула Еве руку в розовой перчатке. Та аккуратно ее пожала.       — Золотце, этой мисс нужна одежда. Помоги ей, — сказал Хуго, вытирая усы от остатков ужина. — Она пойдет в «Белую лошадь».       Аманда ахнула.       — Одежда? — переспросила она.       — Я тоже хочу в «Белую лошадь»! — воскликнул мальчик. — И в «Звезды»!       По его затылку на этот раз прошлась ладонь Хуго, что была намного тяжелее женской. Мальчик схватился за голову и тихо захныкал. Купер дернулась от этого жеста, словно удар прошелся по ней самой.       — Вот разошелся, собака!       — Вам не стоит…       — Я могу тебе одолжить что-нибудь. Я все шью себе сама, — Аманда отвлекла ее на себя, продемонстрировала Еве платье. Она ждала комплимент.       — Очень красивое, — сказала Ева, тут же вновь посмотрев на Хуго. — Но мне нужно что-то строгое. Это встреча по поводу работы.       — Я в этом платье хожу на работу, — ответили ей как на голубом глазу.       Ева тяжело вздохнула. Не нужно было семи пядей во лбу, чтобы понять, кем работала эта девушка. Купер чувствовала, как впустую потратила деньги и время, но ей уже не оставалось ничего, кроме как смириться с этим.       Аманда положила руку ей на плечо.       — Не волнуйся! Можешь на меня положиться, — сказала она, улыбнувшись.       Огонь от печки бросал на их стол длинные тени. Ева не стала отвечать, что именно этого она и боялась.

***

      Хуго сдержал обещание — он ответил на оба ее вопроса, и потому в среду утром у нее был адрес клуба и одежда, завернутая в бумагу.       Ева развернула посылку, находя в ней короткую записку: «Встретимся вечером. С тебя семь шиллингов!»       Ей нужно было отдать за это еще и деньги? Но ведь она угостила девушку ужином!       — Неважно, — Ева отмахнулась и развернула сверток, обнаружив, что Аманда достала для нее темный жакет из шерсти. Несмотря на дешевую ткань, у него были изящные рукава, которые делали плечи узкими, и он подчеркнул ее талию, словно корсет. Жакет скрывал горло и застегивался на блестящие пуговицы, и вместе с ее брюками он смотрелся на удивление сносно. Ева собрала волосы в пучок заколкой, вышла из дома и поймала омнибус. В столь узкой одежде, что сидела прямо по ее фигуре, было непривычно, жарко.       Здание, перед которым она оказалось, было темным и строгим. Нельзя было заглянуть внутрь через окно — они были затемнены. Ева поднялась по ступеням и постучала. Перед тем как зайти внутрь, она мысленно напомнила себе свое новое имя. Ванесса Айвз. С разных страниц телефонного справочника.       Метрдотель вычеркнул ее имя из книги и повел Еву за собой. Они преодолели тяжелые изумрудные занавески и оказались в зале, большую часть которого занимали бильярдные столы. Стоял тяжелый запах табака, и с разных концов до Евы долетали разговоры — на английском, французском и немецком языках. Здесь были и женщины, но они сидели в зоне отдыха, которая располагалась в другой части зала.       Купер посадили на диван, и спинка его была настолько низкой, что сидеть на нем было невозможно. Ей налили рислинг в качестве комплимента и оставили Еву ждать. Купер едва дотронулась до бокала, стараясь сидеть прямо и посматривая на часы. Она ждала. Доктор опаздывал уже на полчаса.       Чем бы он ни занимался, Ева должна была получить работу. У нее заканчивались деньги и ей нужны были документы — о физике, химии, математике, теории вероятностей. Все, что Ева могла выучить и уместить в свою голову, чтобы понять — просто она не знала, где еще ей стоит искать ответ.       Чужое опоздание капало ей на нервы. Ей не нужно было доставать письмо, чтобы проверить, что Ева не ошиблась со временем. Возможно, доктор был где-то в зале и таким образом он зачем-то испытывал ее.       Ева украдкой обвела взглядом клуб. От безделья она стала наблюдать за игрой на столах. То, как порой извращенно мужчины нагибались, чтобы забить шар в лунку, было тем еще зрелищем. На дальней стене висело полотно Жак-Луи Давида — «Бонапарт на перевале Сен-Бернар».       Ева стала гадать: копия ли это или оригинал. Удивительно, что английский клуб украшал портрет вождя, что провел свою войну чуть больше полувека назад. Для нее это было достоянием эпохи, но для них — вчерашним днем. Она заметила на себе чужой взгляд. Ева уже было подумала, что это и есть доктор, как вдруг над ее головой раздался голос:       — До чего очаровательная игра, — Ева обернулась через плечо, увидев перед собой незнакомку. Та остановилась около ее места и следила за игрой в бильярд.       — Я опоздала. Какая жалость.       Женщина улыбнулась, цепляясь за нее резким взглядом.       — Советую взять джин-тоник. Вы же здесь в первый раз, не прогадаете, мисс Айвз.       Купер растерялась. Она наблюдала, как женщина опустилась на диван напротив и аккуратно положила сумочку рядом. На ее лице застыла блаженная улыбка.       — Вы — «доктор»?..       — Я понимаю Вашу реакцию, — на Еву посмотрели глаза — свежая вода глубокого летнего озера. — Во всем виноваты мои родители, но выбранным именем стоит только гордиться, — сказала Барлоу, склонив голову набок в вежливом жесте. — Ах, моя прическа вся растрепалась, — она поправила свои короткие черные волосы, хотя все и так было идеально. — Я так старательно ее делала, скажите, я все еще могу заставить мужчин в этом зале обратить свое внимание на наш скромный стол?       — Смотря, какую цель Вы преследуете.       — Цель?       К ним подошел официант, и женщина была вынуждена отвлечься на него. Она сделала заказ — за себя и за Купер, и достала из своей сумки мешочек с табаком.       Ева напряглась, словно натянутая струна. Ее никто не предупреждал, что доктор Барлоу окажется женщиной. Более того, она сама над ней подшутила, написав Купер письмо от общего имени. Это смутило Еву еще тогда, когда она только его прочитала, но теперь она поняла, зачем это было сделано.       На докторе Барлоу были брюки — как и на ней самой — но в отличие от Евы костюм ее был сделан из бархата глубокого, насыщенного цвета. Элегантную прическу дополняла шляпка, небольшая, по форме напоминающая пилотку. Она скрутила сигарету и закурила, заправляя локон за ухо.       Все в ней выдавало искусные манеры и высокое происхождение. Она осмотрела Еву из-под ресниц, останавливаясь на каждой мелочи.       — Пуговицы из гагата, — отметила доктор деталь ее жакета. — Вы знаете, что такими принято украшать одежду, когда женщина носит траур?       Ева поздно поняла, что свою реакцию ей нужно было держать при себе.       — Вижу, Вы удивлены. Значит, Вы сняли этот жакет с чужого плеча.       Купер попыталась натянуть на себя вежливую улыбку.       — Я не часто бываю в таких местах.       — Однако, Вы не спросили меня, что такое джин-тоник. Насколько я знаю, его не подают в заведениях среднего класса, — она не знала, что сказать. Она еще ничего не сделала, но доктор, казалось, уже заключила на ее счет какие-то выводы.       Лайонел Барлоу.       Купер попыталась узнать, не слышал ли кто-нибудь, кроме Хуго, об этом имени. Что-то в этой женщине ей не понравилось: несмотря на ее роскошный притягательный вид, Ева узнала взгляд, с которым на нее смотрели. Она сама часто смотрела так на других людей, потому понимала: Барлоу пытается решить, кто такая Ванесса Айвз — союзник или враг.       — Я прочитала Ваше письмо и, признаюсь, Вы несильно меня заинтересовали, — прощебетала женщина. Еве не оставалось ничего, кроме как натянуто улыбнуться.       — Должно быть, поэтому Вы опоздали.       — Ох, я ведь попросила прощения, — сказала Барлоу, затягиваясь. Официант принес коктейли и забрал бокал рислинга, который уже выдохся. — Я задержалась всего лишь на сорок минут. Не думала, что и Вы придете вовремя.       Ева ничего не ответила, решив воспользоваться тем, что ей налили что-то покрепче. После бесконечных пинт пива, к которым она едва притрагивалась в пабах, было приятно выпить действительно хороший алкоголь. Джин-тоник подали в низких бокалах и украсили большим куском льда, что раскалывался, словно распускающийся бутон, открывая кусочек лайма, который в нем спрятали. Такой подачи Ева еще не видела.       — Я принимаю Ваши извинения, — сказала она. Это было невежливо, но Купер раздражало то, как эта женщина себя с ней вела. То, что она сказала про жакет, укололо ее, словно ее обвинили в невежестве.       У каждого существа было то, что он ненавидел. Еще в зачатке сознания, просыпаясь от первого сна — кто-то мог назвать это списком, кто-то ощущением или забытой песней. Это были слова и смысл их был огромен: слабость, уныние, скудоумие. То, чего Ева боялась и ненавидела, и потому каждая булавка в ее сторону становилась бензопилой.       Барлоу усмехнулась, оставшись довольной ее ответом.       — А Вы курите? — спросила она. Ева ответила:       — Да.       — Тогда, может — закурите?       — А Вы хотите, чтобы я закурила?       — А что, если — да?       — Должно быть, Вам одиноко, — сказала Ева, сделав еще глоток. Этот ответ заставил Лайонел рассмеяться.       — Ох, милая, — сказала она, унимая свое веселье. — А Вы забавная.       — Одно оскорбление, один комплимент, — посчитала Ева, поставив бокал обратно на низкий стол. — Значит ли это, что мы можем перейти к делу?       — Не поймите меня неправильно. Деловые отношения — это как брак, — сказала Лайонел, затушив сигарету. — Они могут рухнуть от одного неосторожного взгляда. Что уж говорить о том случае, когда люди мыслят совершенно по-разному.       Ева молча слушала ее.       — Кажется, Вы обладаете острым умом, но в работе этого может быть мало. А мне нужен не только кто-то, кто будет мыслить так же, как я. Мне нужен человек, на которого я могу оставить некоторые обязанности, уверенная в том, что они будут выполнены.       Барлоу внимательно на нее посмотрела, размышляя, как дальше поступить.       — Вы написали мне, что восхищаетесь моей работой, поэтому мне стало интересно, как много Вы обо мне знаете.       — Не столь много, чтобы это Вас беспокоило, — уклончиво ответила Ева. — Я лишь ищу возможность реализовать свои знания.       — А у Вас их много?       — В университеты женщин не пускают. Приходится искать другие пути.       — Вы немного староваты для студентки, — сказала женщина. — Сколько Вам лет?       — Двадцать один.       Это была правда. Ей не так давно (в один из осенних дней, когда Ева была еще там).       — Вы должны выполнить одно мое поручение, — наконец-то сказала Барлоу. — Я организую прием в честь возвращения одного моего приятеля из Германии. Он сейчас тоже здесь. За дальним столом. Он тоже взял джин-тоник.       Еве не нужно было оборачиваться, чтобы понять, о ком она говорила. Но Купер должна была выполнить ее просьбу, и она посмотрела на того мужчину, которого заметила еще до прихода доктора.       В другом конце зала у высокого стола. Они снова встретились взглядами, и мужчина улыбнулся. Он показался Еве чем-то похожим на Барлоу. Возможно, это был ее сын или родственник? Казалось, он был старше Купер на несколько лет, если и вовсе не ее ровесником. Сама женщина выглядела молодо, но Ева чувствовала в ней возраст.       Значит, они все-таки наблюдали за ней. Теперь это не была встреча один на один — вместе с доктором был, вероятно, кто-то из ее подчиненных. Купер это не понравилось.       — Так вот, — Барлоу наклонилась к ней, улыбаясь. — Моя просьба заключается в следующем. Удивите меня.       — Удивить? — Ева неловко моргнула. Что это за просьба? Она ведь не фокусница.       — Именно. Работа не должна быть скучной. Только, прошу Вас, никаких скандалов, милая. И, если Вы все еще планируете носить этот жакет, я советую сменить на нем пуговицы.       Два оскорбления, одно нелепое поручение. Они за ней наблюдали. Доктор опоздала. Ева мысленно вела счет, и итоги его были нелестными.       — А если я справлюсь?       — Тогда я найму Вас.       — И как звучит вакантная должность?       — Хм, — Барлоу поднесла руку к подбородку, задумчиво рассматривая свою собеседницу. Но прошло еще несколько секунд, и Ева поняла: она не будет отвечать.       — Вы же понимаете, что должны заинтересовать меня так же, как я заинтересую Вас? — она попыталась перетянуть одеяло, однако Барлоу только сказала:       — Разве?       Купер раздраженно отвела взгляд. Она снова посмотрела на Наполеона. Он вскинул руку, приглашая невидимых последователей следовать за ним вперед. Возможно, она ошиблась. В конце концов, что, кроме денег, принесет ей эта работа? С чего она вообще взяла, что эта Лайонел Барлоу как-то поможет ей. Не похоже, чтобы женщина знала чокнутых ученых или что-то в подобном духе.       К тому же ее первым испытанием в должности было фактически стать на один вечер шутом. Что-то подсказывало Еве, что друзья у Барлоу такие же, как и она сама. Их разговор занял от силы пятнадцать минут, но он утомил ее, словно холодное зимнее море. Ева посмотрела на женщину, не скрыв своего разочарования, блекло улыбнулась и встала из-за стола.       Она пошла к выходу, не прощаясь, потому что с доктором Барлоу не хотела более разделять ни одного слова. Ее не волновали все эти мелкие игры и пуговицы на одежде — ее собственные проблемы были гораздо масштабнее и значительнее. Ева никогда не слышала, чтобы люди могли перемещаться во времени, так какое ей дело было до ублажения чужого эго?       Однако, преодолев тяжелые занавески, она наткнулась на мужчину так, что ей пришлось остановиться, чтобы не врезаться в него.       — Прошу прощения…       — Вы, должно быть, мисс Айвз, — Купер подняла взгляд на его лицо и узнала в нем того приятеля, о котором говорила доктор Барлоу. Его глаза тоже были серыми, тускнее, чем у Лайонел Барлоу, похожие на те, что носил ее старый друг.       Ева отбросила от себя ненужную параллель до того, как она появилась в ее сердце. Юноша улыбнулся, протягивая ей руку:       — Меня зовут Томас Хадсон. Лайонел о Вас рассказывала.       — И как много? — он просил руку для поцелуя, однако Ева по привычке ее пожала. Даже если Томас удивился, виду он не показал.       — Не столько, сколько хотелось бы. Куда Вы сейчас направляетесь? — спросил он, сбив Еву с толку.       — Почему Вы спрашиваете?       — Хотел пригласить Вас на кофе, — сказал он. — Здесь недалеко есть заведение, которое подает восточные сладости. Вы когда-нибудь пробовали рахат-лукум?       Его открытое дружелюбие смутило ее, и Ева не поддалась чужому очарованию. Очевидно, они не случайно столкнулись здесь — этот юноша пытался ее задержать.       — К сожалению, не получится…       — Томас, милый, ты как всегда неуловим, — за ее спиной показалась доктор Барлоу. Она попросила у метрдотеля свой плащ и обернулась на них. — Я тебя чем-то расстроила, милая? — спросила она с искренним переживанием. Ева растерялась, не понимая, была ли это правда или только игра.       — Ох, но я ведь увижу Вас в следующую пятницу? — спросил Томас, положив ей руку на спину. Купер вскинула на него голову и постаралась отодвинуться. — Мисс Барлоу должна была пригласить Вас.       — Но мисс Айвз убежала так быстро, что я не успела рассказать ей детали.       — Я буду рад видеть Вас. Вы ведь недавно приехали в Лондон? Интересно, что Вы нам расскажете, — сказал Томас, однако, не собираясь убирать свою руку. Метрдотель куда-то исчез. Тревога забилась Еве под воротник. Ей стало неспокойно из-за того, что в столь маленьком пространстве как приемная, они остались только втроем.       — Вы слишком настойчивы, — сказала она и открытым жестом убрала его руку.       — Прошу прощения, — он убрал руки, вскинув в примирительном жесте. — Просто это я увидел Ваше письмо. Оно меня так развеселило, что я посоветовал мисс Барлоу обратить на него внимание.       — И чем же оно так понравилось? — не выдержав, спросила Ева. Она не написала ничего удивительного. Стандартный имейл, который отправляют всем работодателям — разве что на бумаге. Томас и Лайонел обменялись взглядами.       — Не злитесь, — Барлоу взяла ее руку в свои ладони, привлекая к себе внимание. — Вы просили о мотивации. Как насчет достойного вознаграждения? Деньги — это весьма примитивный способ влияния, однако мне пока что более нечего предложить Вам взамен.       — Деньги и хорошее настроение, — поддержал Томас, заглядывая в ее лицо.       Они оба смотрели на нее, так радостно и воодушевленно, что Ева не нашла в себе силы ни на что другое, кроме как согласиться.       И потом всю дорогу обратно она проклинала себя за это.