Металлический

      Длинный сон накрыл ее и выпил.       Они носили маски, потому что дышать в городе было невозможно. Это был миг, когда ее ожидало последнее дело; она надела пальто, что когда-то принадлежало ее отцу, и отправилась в родной город в давным-давно покинутый семейный дом.       Две глухие кошки вылизывали друг друга в конце дороги. Стоял туман, обнимая дома и улицы. Газовый ветер выл глубоко наверху. Она смотрела на дом, знала, что пятно на ковре уже не видно. Но оно все еще было там.       Чтобы вспомнить о детстве, нужно было срезать скальп. Каждый человек однажды желал подобного — вернуть в свои руки обратно былые дни. Но время было неумолимо, и Ева боялась его больше смерти.       Она села в постели и согрела в ладонях свое лицо.       Печь внизу трещала, согревая комнату на втором этаже. Жирные дожди прошли, уступив место утреннему туману, который окутывал город и сходил только к полудню. Каждая половица в доме миссис Тэтчер скрипела, и зверь внутри Евы дрожал от этого скрипа.       Она постаралась найти другую работу. Бедность еще не коснулась ее, но уже была за порогом: у нее оставалось пятнадцать шиллингов, и этих денег едва хватало, чтобы прожить две недели, оплачивая только комнату и еду. На прием, на который ее позвали, требовалась новая одежда. Купер не могла себе этого позволить.       Поэтому она решила пойти в машинистки.       Ева пришла по указанному в объявлении адресу, отстояла очередь. Ее и еще девятерых провели в помещение и посадили за парты, на которых стояли пишущие машинки. Это были машинки с раскладкой QWERTY, которую она знала наизусть, и, по сравнению с этими женщинами, за ее плечами был пятнадцатилетний опыт печати текста за компьютером — ее преимущество. Так Ева подумала.       Но когда засекли таймер, Купер поняла, что это гораздо сложнее, чем она думала.       Здесь не было Т9. Конечно, это очевидно, Ева знала об этом, но когда она начала писать, она поняла, что вся ее работа с текстом ограничивалась сообщениями в мессенджерах. Она писала формулы, цифры, числа, владела языками программирования, но не английским. Она допустила уйму ошибок, и все ее преимущество в скоропечати меркло под красным пером.       Сеттонский отдел телефонной связи набирал штат телефонисток. Итак, она проходила по росту: в кандидатки не рассматривались леди ниже ста шестидесяти пяти. С ней провели собеседование — спросили Еву, замужем ли она, где живет, где раньше работала. Потом ее попросили встать, чтобы измерить рост, и с удовлетворением насчитали в ней сто семьдесят три. Потом ее снова заставили напечатать текст — и на второй раз Ева справилась лучше, однако, опечаток все равно было много.       — Нужно лишь мыть полы три раза в день, — сказала нанимательница уборщиц в больницу Святого Варфоломея. — Однако, Вы не рома, так что не приживетесь в коллективе.       — Я ищу тех, кто будет таскать коробки, — сказали ей в порту. — Мне нужен пацан, а не леди.       — Извините, но у Вас нет рекомендательного письма.       — Извините, но нам нужно проверить рекомендательное письмо на подлинность.       — Вы знаете, что подделывать такие документы караемо законом? — спросил у нее полицейский. — Понаедут, а потом дурью маются.       — Их нужно выгуливать три раза в день. Софи, Мими, Лили, Жизи, Клоди и Кюри, — сказала женщина, которая не пустила Еву дальше своей приемной. — Наша горничная уехала хоронить родителей, поэтому мы ищем того, кто неделю будет следить за ними. Запомните, мисс, что имеете дело с членами семьи. Как словно Вы выгуливали бы меня или мистера Клауса, — они обернулись на портрет хозяина дома. Мистер Клаус Дракер со своего пьедестала одарил Еву суровым взглядом.       — Кивните, если все поняли, — она закивала, а женщина несчастно вздохнула. — Ах, я нанимаю Вас только потому что Вы откликнулись самая первая.       Что ж, это была работа всего на неделю, но Ева наконец-то ее получила! Она была счастлива, и радость ее не омрачили даже невоспитанные собаки. Если Лили, Жизи и Клоди были еще хоть как-то спокойны, то Софи, Мими и Кюри обладали несносной привычкой облаивать каждого прохожего. Выгуливать всех шестерых одновременно было невозможно, поэтому Ева разбила их на пары, из-за чего в какой-то период стала заниматься этим целыми днями. Вот она выгуливала Жизи и Софи, потом надо было браться за других девочек, потом еще за одних, а потом уже наставало время обеда, и все начиналось по новой.       И за таких дорогих сердцу мохнатых членов семьи ей платили три шиллинга — столько, сколько раз им требовалось выходить на прогулку.       Продержавшись так четыре дня, Ева поняла, что сходит с ума. Занимался полдень вторника, и она, вконец устав от того, что Кюри дергает поводок так несносно, будто пытается выдернуть ее руку, вновь вспомнила о злополучном приеме доктора Барлоу. Может быть, Ева была слишком упряма? В конце концов, что плохого могло произойти, посети она чей-то вечер?       Ветер зашелестел над головой бархатным осенним днем. Ева посмотрела наверх и увидела желтый клен, столь яркий и живой, словно ненастоящий. С него опадали листья, и она вспомнила слова миссис Тэтчер о том, что ей стоит носить удачу с собой. Она протянула руку, пытаясь коснуться падающего листа.       И тут Кюри, в попытке атаковать очередного проходимца, так сильно дернула поводок, что Ева чуть не упала. Собака лаяла на мужчину, привлекая внимание всех прохожих.       — Прошу прощения, — сказала она, смазано поклонившись, как делала это уже десятки раз. Кленовый лист коснулся земли, а она его так и не поймала. Ева попыталась отвести собаку от прохожего, но та не слушала ее команд. — Ах, успокойся.       — Ничего страшного. Это всего-лишь животное, — сказал прохожий, вежливо улыбаясь. — Вам следует сильнее тянуть за поводок, если хотите ее унять.       — Я не могу, ей может стать больно, — на собаке была не шлейка. Поводок крепился к ее ошейнику на шее — если сильно потянуть, можно ее задушить, думала Ева.       — Но так Вы ее никогда не воспитаете, — она подняла на мужчину раздраженный взгляд, не в силах слушать чужие нотации.       — А Вы, конечно, разбираетесь в дрессировке, — не выдержала Ева. — Вы думаете, я их специально на всех травлю? Я делаю все, что в моих силах, — сказала она, перебивая собачий лай.       Конечно, ей следовало держать язык за зубами. Но Ева находилась здесь уже третью неделю. Ее дом был так далеко от нее. Разных комментариев о себе она наслушалась во время собеседований, и даже гребаная собака не могла хотя бы немного облегчить ее положение.       Ева не просила многого. Просто спокойная прогулка. Она водила этих идиоток в парк, где они могли играть с другими собаками. Она была внимательной и аккуратной.       Кюри все лаяла и рвалась к этому мужчине, и это уже было невозможно слушать.       — Прошу прощения, — сказала Ева и пошла дальше, однако собака не сдвинулась с места. — Пойдем! Черт, как тебя зовут?.. Кюри! Кюри, милая, пойдем в парк, — крикнула ей она, но собака натянула поводок так, что встала на задние лапы. Ева попыталась аккуратно потянуть на себя, но Кюри была сильнее, и это было бессмысленно. — Пожалуйста, не тяни так сильно, — говорила она, будто бы собака правда могла ее понять.       Мужчина, наблюдающий за ее жалкими попытками унять питомца, вдруг шагнул ему навстречу. Кюри сначала заголосила еще громче, а потом внезапно замолкла. Послышался скулеж, и Ева подумала, что сделала ей больно.       — Ох, нет нет, — она подбежала к Кюри и взяла ее на руки. Ева попыталась успокоить ее, обращаясь словно к ребенку: — Все хорошо, да? Пойдем, пойдем в парк.       Мужчина вдруг сказал:       — Я бы не советовал Вам…       Но было уже поздно. Собака обмочилась от страха прямо на Еву.       Купер замерла, сбитая наповал. Это было нормально для животного, но все же. Это было сложно. Ева все держала собаку на руках, чувствовала тепло на юбке и не могла пошевелиться. Потом сказала:       — Пиздец.       К черту собак, к черту все. Она будет работать на доктора Барлоу, даже если Лайонел последняя сука в городе.

***

      Рассчитавшись с хозяйкой дур и пообещав больше никогда не появляться в их жизни, Ева вернулась домой, застирала вещи, помылась и, только вновь оказавшись в родных брюках и свитере, почувствовала себя лучше. Она выпила кофе, и когда день приблизился к вечеру, направилась на поиски Аманды.       Ей снова нужна была одежда, но на этот раз что-то лучше траурного жакета. За четыре дня она заработала фунт, и Ева надеялась, что этих денег хватит на что-нибудь. В пабе Аманда еще не появлялась. Хозяин сказал, что она на работе и предложил подождать. Ева неловко села за бар и заказала самое дешевое пойло, чтобы не сидеть с пустыми руками, но к нему не притрагивалась. Хуго спал на скамье, и Ева решила его не беспокоить. Она вполуха слушала чужие ленивые разговоры, пытаясь среди сплетен уловить что-нибудь полезное. Однако, сегодня в воздухе не обсуждалось ничего путного. Даже про Джека Потрошителя все уже позабыли. В основном разговоры вели о стачке на заводе в Йоркшире. Кто-то рядом с ней рассказывал, как увидел на улицах Уайтчепел красный омнибус.       Когда появилась Аманда, вечер уже опустил на город холодную темноту. Возвращаясь домой пешком, она услышала мелодию, которая показалась ей смутно знакомой. В конце улицы, уставший от суеты осеннего дня, неспеша ехал автобус, и Еве показалось, будто он выкрашен в американский флаг.       А потом пришла пятница.       Она коснулась ее лба холодным теплом, подбадривая ступить на шахматную доску. Ева стояла в квартале от указанного адреса, млея от студеного воздуха, что лез к ней даже через пальто.       Доктор Барлоу должна была дать ей сто баллов хотя бы за ее внешний вид. Аманда нашла ей темно-синее атласное платье, которое не предполагало корсета. Она сказала, что это был один из образцов некой модельерши, который не принес ей денег и спроса. Поэтому его получилось выкупить, но только на один вечер. И за это Аманда потребовала у нее задним числом еще три фунта.       Украшений или перчаток на Еве тоже не было. Ей повезло, что к платью прилагался длинный шелковый платок.       Купер не стоило думать об этом, ведь ее внешний вид не прибавлял ей уверенности. Она просто надеялась, что это не пижама или что-то подобное. Нервничая, она поправила темный платок, который обвивал ее шею, потом прошла квартал до назначенного места.       Моросил дождь, и огни фонарей отражались в асфальте. В конце концов, вечеринки были созданы для того, чтобы хорошо проводить время.       — Как Ваше имя? — стоявший за стойкой метрдотель поправил пенсне.       — Ванесса Айвз.       — Прошу за мной, — он открыл дверь в зал, отвесив учтивый поклон.       Обстановка напомнила ее недавний поход в Белую Лошадь. Тяжелые шторы, электрический свет, сверкающие платья и музыка. Женщины были одеты не так, как она. Ева поняла это сразу, но отступать уже было поздно.       — Мисс, — обратился к ней метрдотель, когда они минули коридор. — Это — бальный зал, дальше гостиная. Мистер Хадсон должен быть в ней, однако сейчас он курит сигары в компании некоторых лиц. Я предупрежу его о том, что Вы пришли. Если хотите, Вы можете посмотреть картины.       — Здесь проходит выставка? — удивилась Ева.       — Мистер Хадсон привез с континента современную живопись. Мисс Барлоу организовала данный прием, чтобы помочь ее приятелю показать свою коллекцию англичанам. Скоро все это будет висеть у него в квартире, куда попасть гораздо сложнее, чем на этот вечер. Если Вы — мужчина, — чуть подумав, добавил метрдотель.       Ева хмыкнула, позволяя ему провести себя в галерею. Преодолев зал для танцев, они свернули в темную комнату, в которой были выставлены картины. Пока они шли, Купер попыталась разглядеть знакомое лицо, однако доктора Барлоу нигде не было.       Помимо Евы, в галерее было лишь несколько людей. Освещение отбрасывало от полотен резкие тени, придавая содержанию картин лишнюю глубину. Она взглянула на первую картину. На ней был изображен мужчина на фоне моря, у которого не было лица.       — Его называют дегенератом! Разве не забавно? — послышался голос из-за ее плеча. Ева обернулась, не ожидая, что он окажется здесь так скоро. Томас Хадсон рассматривал картину и лениво крутил бокал с вином в своей руке. — Мне доложили о Вашем прибытии. Рад вновь Вас увидеть, мисс Айвз.       — Взаимно, — она позволила себе смягчиться, пожимая его руку. Томас хохотнул, однако причину не объяснил.       — Я только поэтому купил его картины, — продолжил он, вновь обращаясь к выставке. — Тут много разного, но конкретно эту картину нарисовал какой-то слабоумный. Я купил его полотна только из жалости. Он собирался есть краску на ужин, — Томас рассмеялся, словно это была хорошая шутка.       Он заговорил о выставке целиком, не уделяя внимания ни одной конкретной работе.       — Этот хлам я приобрел, пока был в Париже. На самом деле, я охотился за Арнольдом Беклином, но меня опередили, — сказал он с досадой. — Пришлось купить это, чтобы не возвращаться с пустыми руками.       — Значит, Вам не понравились сами картины?       — Это смешно, — сказал Томас, указывая бокалом на полотно. — Ни капли достоверности или аккуратизма. Он просто намалевал, словно дитя, но, поверьте мне, не только я один люблю посмеяться.       На них смотрела уставшая женщина в чепце. Ее портрет был нарисован так, словно лицо составили из разных частей.       — Выглядит жутко, не правда ли? — усмехнулся Томас, склонившись к ней ближе. Картина действительно смотрелась тревожно. — Мисс Барлоу сейчас занята. Боюсь, Вам придется ждать долго. Посмотрите выставку, а потом приходите играть.       — Играть? — нахмурилась Ева.       — Сегодня за покерным столом сидят мистер Хеннесси и мистер Маккой. Заядлые игроки, которые не терпят проигрыш. Думаю, это будет интересно, — Томас посмотрел на нее так, что Ева поняла — это была его ей подсказка.       Что же.       Значило ли это, что ей надо было взять банк? Возможно, что мисс Барлоу желала увидеть, как девушка играла в мужскую игру? Если Томас позвал ее к столу, значит, ее не могли не пустить за него. Ева задумалась, внимательно рассматривая картину. Она давно не играла в покер, поэтому не была уверена в своих шансах. Она умела считать, но эта техника в покере была почти бесполезной. Тогда, как она могла выиграть?       — Я Вас оставлю? — вдруг спросил Томас, обворожительно улыбнувшись. Но она не успела ничего ответить, как он уже выскользнул из галереи. Ева глупо посмотрела ему вслед. Она хотела задать Томасу еще несколько вопросов, и потому ей стало неуютно, когда он покинул ее. Ева вновь осталась одна — один на один с этим вечером.       Зал был небольшим и вмещал в себя от силы дюжину полотен. Сердцем выставки стал холст с черепом, который из всей представленной живописи был нарисован наиболее реалистично. Купер поняла, что людей интересует техника. Их не цеплял сеяльщик и фиолетовые дюны; пока они смотрели выставку, они рассуждали о Возрождении.       А потом Ева увидела картину неба, которую знал каждый ребенок.       Она замерла перед ней, не в силах пошевелиться. Какая-то девушка рядом сказала:       — Может быть, это карикатурист?       — Возможно, он рисует иллюстрации для детских книг? — спросила ее спутница.       — Это многое объясняет.       Они ушли. А Ева осталась стоять, пораженная, в одиночестве.       Она забыла про все, о чем думала ранее и даже то, зачем пришла сюда. Все вдруг перестало иметь всякий смысл, и на нее опустилось разочарование, тяжелое, плотное и горькое. Этот мир еще даже не знал, кто такой Ван Гог.       Купер проглотила тяжелый вздох. Она могла коснуться ее пальцами, и сигнализация бы не прозвенела, ее бы не выгнали из музея и не завели административное дело. Даже попытайся она выклянчить полотно у Томаса, он, скорее всего, отдал бы ей его.       Ева плохо разбиралась в искусстве, но дело было не в живописи, а в том, что никто из этих людей не знал, на что он смотрел.       Она протянула руку и едва дотронулась до нее кончиками пальцев. Ей было так тоскливо от того, что она единственная знала судьбу картины, что Ева забыла про время, продолжая рассматривать звездную ночь. Она попыталась понять, о чем он думал, когда рисовал ее, но ничего не пришло ей на ум.       Она подумала о том, каким чистым раньше было небо, как глубокая ночь могла проглотить в себе жизни, словно коллапсар.       В этом мире еще не было кинофильмов. Не было той музыки, которую она знала. Не было книг. Не было того хаоса, который вывернул реальность наизнанку оставив блестящий мех внутри, а мясо снаружи. Их разделяло так много — ее и людей вокруг, что Ева не могла смотреть на них, как на себе подобных.       Она не сразу заметила, что рядом с ней кто-то стоит, а когда наконец-то поняла, в ней повисла неуютная пауза, которая прогнала все мысли прочь.       — Вы долго на нее смотрите, — сказал мужчина спустя какое-то время. Купер не стала отвечать, надеясь, что он пройдет мимо, потому что мимо уже прошли многие.       Она пыталась погрузиться в картину. Не каждый день ей представлялась возможность увидеть так близко что-то подобное. Она подумала над тем, над чем никогда не думала: что он хотел сказать, когда рисовал.       Но ее снова бесцеремонно прервали:       — Она Вам понравилась?       Ева неловко застыла. Кажется, этот человек искал собеседника, но Купер не очень хотела им становиться. Она внимательно на него посмотрела, надеясь, что ее взгляд будет достаточно красноречив, прежде чем снова подумать о живописи.       Это была добрая ночь, показалось ей, должно быть поэтому те девушки приняли его за детского художника. Это было похоже на сказку и по технике живописи, и по чувству, запечатленного в ней. Но кроме добра там было что-то. Купер попыталась подумать, подумать, а потом…       …ей звонко прилетело по голове:       — Вы даже ее коснулись.       — Вы что-то хотели? — она попыталась выровнять голос, но вопрос все равно прозвучал резко.       — Прошу прощения, если я смутил Вас, — мужчина усмехнулся. — Меня привело сюда любопытство. Вы стоите перед ней вот уже десять минут.       — А Вы засекали? — отбила она, чувствуя раздражение. Конечно, Ева не хотела вспоминать о мире вокруг. И уж тем более не хотела, чтобы ее туда насильно вытаскивали.       — Невольно.       — Вот как, — кажется, у него были какие-то проблемы. Купер вновь украдкой посмотрела на незнакомца.       От его сладкой улыбки ей свело зубы. Он был невозможно хорош собой. И, конечно, он не мог не знать об этом. Поэтому она не хотела вступать с ним в какой бы то ни было диалог.       — Обычно столь долго созерцают эпопеи, а не однодневную живопись, — видимо, он решил объяснить ей свое любопытство, однако Еву от этого только больше повело.       — Картине признание дарит публика. Мы не можем знать, что завтра станет шедевром.       — Но ведь невозможно отрицать влияние канонов? — сказал он как само собой разумеющееся. Ева хмыкнула.       — Возможно, слишком сложным языком все уже было рассказано.       — И в этом, на мой скромный взгляд, и состоит суть искусства: найти способ создать новый язык, что будет куда более велик предыдущего.       — Именно поэтому Вы живете в эту эпоху, — сказала она. И тут же поймала его лукавый взгляд:       — А Вы — в другую?       — …Эта картина, — поправила Ева мужчину, помедлив. — Возможно, она рассказывает что-то, что сможем понять не мы. Так часто бывает.       — Ах, Вы об этом, — он улыбнулся. — Тени великих людей следуют за ними, но только тогда, когда сами они ушли.       — Советую Вам тоже потрогать ее, — ответила Ева. — Пока еще есть такая возможность.       Она покинула мужчину, собираясь досмотреть выставку до конца. Возможно, ей нужно было идти за покерный стол, но она хотела дать себе еще несколько минут.       — Вероятно, Вы знаете, что картины не принято трогать руками? — этот мужчина вновь оказался рядом с ней. И Ева снова спросила:       — Вы что-то хотели?       Он улыбнулся.       — Вы так и не ответили на мой вопрос.       — Мне показалось, Вы унизили мой ответ.       — Прошу прощения, я не хотел Вас оскорбить, — он элегантно и коротко рассмеялся, прикрыв рот рукой. — Я всего-лишь подумал, что смогу найти в Вас интересного собеседника.       — Уверяю, такой разговор Вы можете разделить с кем угодно, — Ева попыталась рассмотреть новое полотно, но чужая компания все испортила. Она поняла, что ей больше не удастся спокойно посмотреть на картины.       — И все же?       Мужчина улыбался, прищурившись. Голос его был мягким, словно он пытался залезть ей в самое сердце. Это чувство, будто ее коснулась чужая холодная рука, хотя такого и не было вовсе, ей не понравилось. Глубокая тревога шевельнулась внутри — маленький голод под сердцем.       — Подумайте сами о том, почему эта картина может заинтересовать, — сказала она, с трудом выдерживая его взгляд. — Я думаю, для этого Вы достаточно умны.       — Я могу предположить, но мне интересно узнать Ваше мнение.       — Почему? Мы знакомы? — спросила она. Очевидно, ответ был отрицательным, поэтому Ева не понимала этот чужой интерес.       Однако незнакомец улыбнулся еще шире:       — В некотором роде.       Потом он сказал:       — Возможно, Вы не забыли, как пару дней назад…       — О, нет, — кажется, она поняла. А даже если не поняла, Еве не нравилась эта формулировка. Она прикрыла рот рукой, смотря на мужчину. Потом посмотрела вокруг, стараясь хоть как-то отвлечься от стыда, что охватил ее. — Пожалуйста, не продолжайте.       Что за идиотское совпадение?!       Конечно, Ева его совершенно не запомнила. Она даже не обратила на него внимания. Но, кажется, он запомнил ее. Как это вообще могло произойти?       — Можете не переживать. Я не собирался никому об этом рассказывать, — начал объяснять мужчина, но она его перебила:       — Только не говорите, что Вы вспомнили меня… — по запаху, хотела она сказать, но сдержалась. Ева прикрыла лицо рукой, сгорая от стыда. — Нет, это невозможно, я мылась девять раз…       Ей стоило купить парфюм. А вдруг тот след теперь навсегда останется рядом с ней? Какой позор.       — Ну почему именно Вы… — сказала она едва слышно. Кто это вообще был? Какой-то друг Барлоу или, еще хуже — враг? — Я помогала другу.       — Вот как.       — Вы не можете относится ко мне предвзято из-за этого.       — Кажется, Вы слишком много переживаете.       — Тогда можете успокоить меня, — ответила она, особо не подумав. Под этими словами Ева имела в виду, чтобы он оставил ее в покое и никогда больше не заговаривал с ней, притворившись, что не знает ее. Но мужчина, кажется, неправильно ее понял.       Он произнес с интонацией, такой, что ее смутила:       — Обязательно.       Она подняла взгляд и посмотрела на него, и что-то в его улыбке вселило в нее тревогу. Почему это звучит, как угроза? — хотела спросить она, но не спросила. Еве вдруг пришло в голову другое. Возможно, мужчина знал, что перед ним стоит Ванесса Айвз?       — Как Вас зовут?       Он склонил голову набок, улыбаясь сильнее:       — Я здесь вместе со своим товарищем мистером Лао и графом Фантомхайвом. Меня зовут Себастьян Михаэлис.       Этих имен Ева раньше не слышала. Он протянул ей руку в перчатке, спросив:       — А как Ваше имя?       — Я догадалась, что Вы его знаете, — Ева пожала его ладонь. Ей надо было идти. Она провела в этом зале слишком много времени. Себастьян, однако, не спешил отпускать ее руку. Он усмехнулся, словно ее слова его позабавили.       — А Вы известная личность?       Ева выдавила из себя улыбку, которая не тронула ее глаз.       — Мне пора.       — Спешите танцевать вальс?       — Меня ждет Томас Хадсон.       — Он еще курит сигару в гостиной.       — Откуда Вы знаете?       — Это долгое занятие.       — И это — тоже? — спросила она, опуская взгляд на их руки. Он все еще держал ее ладонь, и Еве это не нравилось. Купер услышала, как он вздохнул: «Ох».       — Я растерялся, потому как раньше не жал руку женщине, — ответил Себастьян, и это ее укололо. Ева протянула вторую руку и вынула из хватки свою ладонь. Перед тем, как покинуть его, она ответила:       — Так найдите себя поскорее, господин Михаэлис.