«научись писать телеграммы»
Чем бы ни было это детское унижение, о нем она забыла почти что сразу.
У индийского магазина нашли повешенных за одну ногу. Это вызвало в обществе ажиотаж, но Ева не собиралась идти смотреть на мертвых. Она спряталась в пабе на Сильвер-стрит, слушала, как гадалка раскладывает карты у огня. Новый убийца оставил записку, в которой назвал Англию страной чудовищ. И Ева почему-то подумала об этом — о том, что в списке всех территорий, которые в тысячи восемьсот девяносто пятом задела Трещина, были и Британские острова. Им оставалось шесть лет до глобальной катастрофы — шесть долгих лет, которые обещали промчаться, словно ничто.
Эти мысли поселили в ее сердце тоску по дому. На днях минул третий месяц, а у нее все еще не было никаких зацепок. Переводчик обещал закончить труд Рудольфа Клаузиуса к Рождеству, но Ева уже не питала на его счет глубоких надежд. Какая разница, каким мечтам предавался очередной ученый, размышляла она. Она сама была здесь, оставленная кем-то, как боялись христиане быть оставлены богом.
— Последние из повешенных на земле, — сказала гадалка, — были пятеро русских декабристов и сын офицера французской армии поручик Софроний Опуич.
Иногда в толпе разглядеть кого-то было сложнее всего. На скамье Хуго сидели незнакомые люди, спрятав в шарфах свои лица. Уподобляясь их невидимым фигурам, Ева пряталась в полутьме паба и листала галерею на телефоне. Она надеялась найти фотографии рецептов или не закрытые ссылки в гугле — хоть что-то, что могло бы дать ей подсказку, какое лекарство она может найти и здесь. Парацетамол, трамадол, ибупрофен — хоть что-то из этого, даже если неназванное, должно было лежать в их лаборатории. Джек Лорей был убогим человеком, но сносным химиком — это понять Еве помогли долгие часы наблюдения за его работой. Она запомнила несколько названий порошков, которые лежали у него на столах и в пробирках, возможно, что-то из этого могло оказаться болеутоляющим. Ева все еще помнила свое обещание, данное Аманде.
Но в телефоне не было ничего подобного.
— После того, как Софрония повесили за то, что тот искал своего отца, — сказала гадалка, — люди перестали вешать других людей за одну ногу.
Огонь трещал в печи и пахло углем.
— Это хорошая карта, — сказала гадалка, показывая старший аркан. — Не стоит ее бояться.
Люди на скамье зашевелились, словно титаны, восставшие из-под земли. Они стали подходить к гадалке по одному и шептать ей свои вопросы. Чем дольше Ева листала фотографии, тем труднее ей становилось на них смотреть. Она дошла до своей пятнадцатилетней юности и вдруг поняла, что это ее предел.
В ту зиму Скотт долго болел. Его рвало так, словно его травило железо — красной сывороткой пробиотиков, блестящих, как ягода на солнце. Это была какая-то разновидность нового гриппа, протекающего с осложнениями. Они так подумали. Она и ее отец.
Это продолжалось почти месяц, и чтобы следить за ним, Ева взломала свою школьную карточку и перевела себя на домашнее обучение. Их дом слабо топили, а земной февраль с каждым годом был все страшнее. Стояли полярные ночи — там, где их не должно было быть. Отца не было дома: он уезжал, ведь был нужен другим людям так сильно, как никогда. Таблетки мучали Скотта, и его тошнило от всего, кроме аспирина.
Точно.
Ей следует спросить доктора Лорея об аспирине завтра, подумала Ева, спрятав телефон в карман. Только из чего он состоял? Вряд ли из лимонной кислоты, невесело подумала она, вспомнив, что аспирин на вкус, как лимон.
Уголь в печи мерцал красной звездой. Все вокруг замерло, и лишь тихий шепот прерывал общее бдение. Ева не была в этом месте с тех пор, как осенью пришла сюда в поисках помощи. С Хуго они больше не разговаривали, и Ева не особо нуждалась до тех пор, пока кое-что не поняла. Раз он послал ее к Лайонел Барлоу, решила она, значит мог знать о женщине что-то важное. В мире, где не существовало компьютеров и интернета, чужое субъективное знание было ее единственной подсказкой.
Но алкогольный сон забрал Хуго раньше, чем Ева успела с ним поговорить.
Прождав час, Ева покинула паб. Она брела в сторону дома, рассматривая внутри себя свои воспоминания. Англия замерзла и даже дух Рождества не мог растопить черный лед. Фотографии прошлой жизни стояли у Евы перед глазами, и от этого у нее закружилась голова. Она с трудом закурила. Фонари гасли под натиском ветра, заставляя фонарщика бодрствовать всю ночь.
Даже в той полярной тьме не было темно. Световое загрязнение повисло над каждым городом, и мир был того цвета, какими были неоновые билборды. Чаще всего оранжевым — фонари и густой туман снега и льда. Они шли по пустой улице после катка. У нее мерзли руки, у Скотта — нет.
Ева впервые встала на коньки в пятнадцать. Сколько бы она ни подсматривала за фигуристками, сама она до того случая никогда не выходила на лед. Это был день после школы, один из тех, когда утром отец был дома, а вечером уже нет. Они наелись в Zaxby’s и потом Скотт помогал ей не упасть на льду. А на следующий день заболел.
Ева потерла глаза, проглатывая вздох. Все это были теперь никчемные, выцветшие воспоминания. Ей не стоило смотреть в галерею, подумала она, если бы она знала, что это ее так изведет…
Нужно встать.
Купер вздрогнула, словно ее ударили с такой силой, что сама она разбилась об асфальт. В Лондоне едва горели огни. Ветер отступил, спрятавшись за поворот. Ева не сразу поняла, в чем было дело, но потом заметила — ее спины коснулся звук, который она прежде знала.
Скрипка не звучала на улицах около месяца. Но с приходом зимы вновь шагнула в город, и дешевые вещи стали дорогими, а дорогие подешевели. Мелодия всегда предупреждала о его появлении.
Мистер Пиллингтон и его экскурсии. Его невзлюбили, как только он появился, но со временем их сердца к нему неизвестным образом оттаяли. Люди тянулись к уродству, которое он предвосхищал.
Купер раскатала фильтр зубами, оставив на сигарете следы от укуса. Омнибусу было тяжело ехать по снегу, и он шел медленно, а она скользнула за ним.
— Вы знаете, как это бывает, дамы и господа. Когда бог посылает несчастья в канун дня рождения сына Господа, у этого может быть лишь одно объяснение. Не задаетесь ли вы вопросом, что нужно сделать этому городу, чтобы искупить свою вину?
Экипаж стоял около индийского магазина на пустой улице. Какой-то мужчина достал сверток бумаги.
— Вот, что написал об этом происшествии мой преемник…
Это был мистер Пиллингтон, одетый в сине-красный костюм. Сквозь вечерний сумрак Ева разглядела звезды, нарисованные на его высоком цилиндре. Она стояла поодаль в тени фонаря — не слишком, но достаточно далеко. Лица она не увидела. Слова долетали до нее эхом морозной улицы.
— Послушайте! — сказал мистер Пиллингтон и прочел: — «Шествие зимы в тональности ля-минор»:
Плывут из веток после снегопада
шары — на белом пятна багреца.
Священник отпевает мертвеца.
И снова ночь во власти маскарада.
Над крышами кудлатые вороны;
и оживают сказки старых книг.
В окошке патлами трясёт старик.
В больной душе — бесенок изощренный.
Замерз колодец во дворе. В сугробы
зарылись тропы; ветер, просвистя,
сдул легкий снег со старого прутья.
И вкус мороза ощущает небо.
В Лондоне настала зима — сезон, когда все дешевое стало дорогим, а все дорогое — дешевым. Поднялись в цене свечи, молоко, рыба. Подешевели туфли, книги, вино. Daily mail сменил ежедневный тираж на выпуски два раза в неделю. И морозу не было конца. Ева затянула потуже шарф. Руками Пиллингтон выводил невидимые заклинания, от которых поэзия плыла по мертвому холоду. Ей стало невыносимо наблюдать за этим, и она оглядела толпу. Потом проглотила что-то.
Он тоже был здесь. Еще одно создание этого города — беспокойный король лир.
Ева не сразу его узнала, ведь светлые волосы его потускнели, словно засохшая пшеница, которую никто не собрал. Несмотря на холод, на нем было лишь сизое пальто. Он что-то бормотал, пару раз улыбнулся, словно услышал хорошую шутку. Кажется, когда они впервые встретились месяц назад, Рональд Нокс выглядел лучше, чем сейчас. Неужели он действительно был чем-то болен?
Она надеялась, что это просто глупое совпадение. Ева видела его на прошлой неделе на перекрестке; еще пару дней назад в бакалейной лавке. Купер не была уверена, был ли это он в Хрустальном дворце, но если тогда, в аптеке…
Головная боль вдруг уколола ее, и Ева схватилась за голову. Горячая волна залилась под череп и скрутила все внутри в крепкий жгут. Ева тяжело задышала, стараясь унять этот приступ боли. Да что с ней происходит?
Этот город и все в нем ее травило.
— А что, если пациент здоров физически, но ведет себя странно?
Они не могли не влиять на нее, так был устроен каждый человек.
Доктор Лорей оторвался от микроскопа и что-то записал в свой блокнот.
— Что за шарады? — наконец спросил он и потер глаза. Ее передернуло от сравнения.
— Если в его голове какие-то мысли, — Ева стояла у двери, прислонившись спиной к стене. С тех пор, как за них начали хлопотать другие, Джек разрешил ей работать в самой медицинской лаборатории, где он изучал образцы. — Куда он может обратиться?
Ева наблюдала, как скользила его нервная рука над бумагой.
— …Ты имеешь в виду, если пациент — душевнобольной? — заметив ее кивок, Джек продолжил: — Его отправляют в Бедлам.
— Это психиатрическая больница?
— Ты словно с Луны свалилась, — раздраженно процедил он и откинул в сторону папку, куда внес короткий отчет. Джек принялся крутить табак. Какое-то время Ева наблюдала за этим.
— У меня есть один знакомый…
— Вот как?
— И мне ка… — Ева оборвала саму себя, вспомнив, сколь ничтожно звучало это слово. — Не знаю, чем именно он болен, но что-то не так с его головой.
— М-м-м.
Если ее опасения насчет Рональда Нокса были правдивы, хотя бы на один процент, на один шанс успешного сценария из всех бесконечных вариантов: может быть, она сможет помочь и ему. Узнать, почему жизнь продолжает их сталкивать. Еве казалось, что Рональд Нокс преследует…
— Есть ли в Лондоне лекарства? — спросила Купер. — Антидепрессанты или ноотропы?
Она может найти их, объяснить ему, что это ему поможет.
— Лекарства? — Джек посмотрел в сторону — туда, где над потолком вырезали замыленное окошко. Если смотреть в него, можно заметить, как где-то вдалеке шевелятся тени — ходят пешеходы, проезжают повозки. Где-то там, но не здесь. — Знаешь, а ведь ты часто спрашиваешь меня о лекарствах. Тебе не хватило моего ответа? — сказал он. — Может быть, ты глухая?
Он зажал сигарету зубами и спрятал медицинские колбы в стеклянный шкаф, закрыл его на ключ.
— Ты вообще знаешь хоть что-то о том, как лечат слабоумие? — буднично спросит Джек. — Электрошоковой терапией. Я бы выписал тебе парочку приемов, чтобы мозги у тебя встали на место. С чего ты взяла, что есть «лекарство»?
Все внутри Евы напряглось под его испытывающим взглядом.
— А? Отвечай, — Джек подождал. — Я сказал — отвечай.
— Не знаю, — выдавила она. — Это бы всем помогло.
Он раздраженно цокнул и закурил.
— Если так любишь мечтать, то тебе стоит уйти отсюда прямо сейчас, — пробормотал Джек сквозь зубы. — Я больше не хочу слышать подобные бредни. Или я вскрою себе вены быстрее, чем ты опомнишься, и принцессе придется за мной убирать.
Его речь прервала постучавшая к ним медсестра.
Лайонел Барлоу сдержала данное Джеку обещание. Им удалось расширить штат сотрудников под самое Рождество. К ее счастью, Ева перестала спускаться вниз. Несмотря на то, что пациентам нужна была помощь, они пугали ее. Иногда они говорили странные вещи, иногда касались ее. Это место пахло как скотобойня. Но в лабораторию пришло еще два работника, и уход за пациентами полностью лег на их плечи. Им хорошо платили, поэтому они не задавали вопросов.
Одна из них сейчас появилась в дверях, словно белая карнавальная тень.
— Доктор Лорей, все готово, — сказала среднего возраста медсестра.
— Хорошо. Можешь идти, Деспина, — Джек кивнул и потер виски.
Ева попыталась перехватить ее взгляд, но медсестра скрылась в коридоре раньше, чем ей удалось. Джек заканчивал сигарету. Повисшее молчание ничего не предвещало, но Ева почувствовала, как ее тело стало ватным. Она пыталась бороться с этим, сложила руки на груди.
Джек глубоко вздохнул.
— Хорошо, — он затушил бычок о пепельницу. — Пойдем.
— Куда?
— Надо провести вскрытие.
«Вскрытие».
Ева сначала решила, что ей послышалось.
Где-то снаружи раздался шум, и светлые пятна за окном замелькали быстрее. Не услышав от Евы ничего в ответ, Джек сказал:
— М-да! А неплохой сегодня день.
Ева решила, что ей послышалось. Она и раньше «вскрывала» — чужие аккаунты, личную почту, банковские счета. Просто, чтобы обезопасить себя, чтобы проверить человека или место.
— Даже жаль, что вместо хорошей прогулки нас ждет работа.
Но никто не приказывал Еве, не ставил перед фактом.
— Поэтому, чем скорее начнем — тем скорее закончим!
Никогда она не имела дел с живыми людьми?
— Пойдем, — Ева вздрогнула, посмотрев на Джека с ужасом. Он подошел к ней и взял за локоть. — Это не так страшно, как кажется.
— Что? — Джек развернул ее и вытолкнул в коридор, выходя следом.
— Застегни халат, — бросил он.
— Вскрытие? — Ева чувствовала, как ее ведут в конец коридора. Шаги доктора Лорея были слишком быстрыми для нее. — Но кого?
Они остановились перед оранжевой дверью, которую Ева видела почти каждый день. Это холодное помещение с высоким потолком и кафельным полом — она знала это, потому что раньше по ошибке уже заходила сюда. Но ведь эту комнату не использовали.
Все вокруг замерло. Джек долго смотрел на нее.
— …Ты до сих пор не поняла?
Нет. Она не поняла. Ева вообще не понимала людей. Не понимала этого спокойствия на его лице.
— Это реально сложно. Типа реально-реально, — вчера она листала фотографии на телефоне и с ужасом осознала, что они — данные, защищенные лишь симметричным ключом шифрования — отражали всю ее жизнь. Ей было тринадцать. Она говорила с отцом на кухне. — Я вообще их не понимаю. Это странно, пап. Это странно.
Ева попыталась остановить свои мысли, но почему-то именно сейчас, когда Джек открыл оранжевую дверь и провел ее внутрь, она никак не могла собраться.
— Это странно, пап, — сказала Ева тогда, но это было не важно. Ее отец поставил диск — I Love You So by The Walters.
Джек собрал косматые волосы в хвост. Деспина выкатила тележки, накрытые белыми простынями. Молодой медбрат заканчивал натирать инструменты. Лорей достал граненые стаканы. Он открыл бутылку розового джина и оглядел присутствующих.
— Это наша первая совместная работа, коллеги. Дел непочатый край, так что будьте внимательнее! Особенно новенькие, которых взяли специально для этого. Если будете меня раздражать, я покажу вам, насколько длинным может быть человеческий кишечник.
Джек усмехнулся и разлил джин в стаканы.
— Так. Это медсестричке и Джонатану.
— Я Йонатан, — поправил его парень.
— Пусть будет Йонатан, — Лорей отправил ему стакан так, что он проехался через весь стол. — И нашей принцессе.
Он налил ей столько же, сколько и себе — то есть больше, чем новоприбывшим. Деспина разложила еловые ветви по комнате, и запахло елью. Желтые лампы горели над головой.
Ева почти могла расслышать, как мертвецы под простынями пропели: «Я так тебя люблю, но прошу, дай мне уйти». Йонатан по очереди закрепил колеса на каждой железной койке, чтобы они никуда не уехали.
— Люблю работать под Рождество, — Джек взболтал джин в своем стакане. — Из-за этих праздников у меня всегда просто отличное настроение, — он оглядел своих сослуживцев. — Обожаю елочки и детей в костюмах ангелов. Смотрю на них и словно сам взлетаю на небо.
— Я удивился, когда увидел, — Йонатан закивал. — Мы дома не празднуем. Осенью есть Jom Kippur. Это главный праздник. А зимой только Hanukkah. Не Рождество.
— И что же вы, даже елку не ставите?
— Мы зажигаем восемь свечей. Каждый день по одной свече.
Джек вручил стакан Еве и насильно чокнулся с ним. Он оглянулся на остальных.
— Мы на пороге, — сказал он. — Вздрогнем.
Джек выпил джин залпом, довольно поморщился. И выражение приподнятой радости проявилось на его лице, словно изображение с фотопленки. Нет. Ева все еще не поняла.
— Бр-р. Ну и холодрыга же тут.
Она посмотрела на стакан в своей руке.
Я так тебя люблю, прошу, дай мне уйти.
О, я так тебя люблю, но отпусти меня.
— Давайте посмотрим, как у них дела.
Джек сорвал покрывало с их первого пациента, чье тело изуродовала болезнь, на которую так часто смотрела Купер.
И Ева… наконец-то поняла.
Они все были мертвы. Все, кого она знала, за чьими жизнями спускалась в подвал. Но как это произошло? Они наняли новый персонал около десяти дней назад. После этого Ева перестала спускаться вниз — она все откладывала, каждый день увлеченная чем-то другим. Еще были эти салки с графом. То утро, когда пришел дворецкий. Где она ошиблась. Когда они погибли.
Ей нельзя было покидать их, поняла Ева. Нет, нет, почему
Сиэль ничего не сделал?! Она же дала ему имена, разве он не написал Королеве! Разве он мог счесть эту ситуацию не подозрительной? Почему они не успели, почему никто ничего не сделал.
Джек сказал надеть ей перчатки, почему никто ничего не сделал. Они повязали маски на лица, почему никто ничего не сделал. Почему никто ничего не сделал. Почему никто ничего не сделал.
Одиннадцать тележек — одиннадцать тел. Одиннадцать тех, кто умер по ее вине.
Восемь мужчин и три женщины. Масловецки держался изо всех сил, пусть ему было хуже всех. Но все случилось в один миг, все завертелось. Он скоро умрет, сказал Джек однажды. Мы же не лечим их.
Ева давно знала — мы же не лечим их.
Мы же не лечим их, не лечим их, не лечим, мы же не лечим их мыженелечимих мы не лечим
мыженелечим не лечим их нелечимихнелечимихнелечимих не лечим их
нелечим их
Не лечим
Не лечим
Не лечим
Не лечим
Не лечим
import tkinter as tk
from tkinter import filedialog
def open_file():
file_path = filedialog.askopenfilename(filetypes=[(«Text Files», «
Untitled.txt»), («All Files», «*.*»)])
if file_path:
with open(file_path, «r», encoding="utf-8») as file:
text_area.delete(1.0, tk.END)
text_area.insert(tk.END, file.read())
# Создание окна
root = tk.Tk()
root.title(«
Простой блокнот»)
# Текстовое поле
text_area = tk.Text(root, wrap=
«ОНИ ВСЕ УМРУТ», undo=True)
text_area = tk.Text(root, wrap=
«МЫ ЖЕ НЕ ЛЕЧИМ ИХ», undo=True)
text_area.pack(expand=1, fill="both»)
save_file():
file_path = filedialog.asksaveasfilename(defaultextension=»
1888.txt»,
filetypes=[(«Text Files», «
1888.txt»), («All Files», «*.*»)])
18888888888888888888888888888888888
root.mainloop()
?????????????????????????????#%\]]#####
Из веток, в снег, под черным покрывалом,
Звезд частых красные шары. Сугроб.
Священник молча провожает гроб.
И снова ночь забьется карнавалом.
Вороны пролетают рваным платьем;
Пленяют сказками страницы книг.
Волосьями в окно трясет старик.
Больную душу демон сжал объятьем.
Замерз фонтан. Обрушился в утробу
Ущелья – сгнивших лестниц остов. Гул
Могильным ветром в темноту шагнул
Мороз корицей освежает небо.
— У тебя болит голова?
— ...А?
Она поняла, что стоит на улице в зимний погожий день.
Ева забыла, как дышать. Вместо того, чтобы вдохнуть, она выдыхала. Легкие горели от недостатка кислорода. Да что с ней происходит последние сутки, подумала Ева, царапая горло. Она всего лишь шла на работу, она…
— У тебя болит голова? — повторил Рональд Нокс. Ева стояла у одного из домов, прислонившись к стене рукой, где он нашел ее. Купер спрятала взгляд. Черт, почему он вообще заговорил с ней. Она видела его лишь вчера, и вот…
Нет. Вчера? Но что было вчера?
— Какое сегодня число? — спросила Ева, чувствуя, как паника вновь просыпается в ней.
— Сегодня Сочельник, — ответил Рональд.
Все правильно. Вчера было вскрытие, они выпили джин. Выкатили тележки. А потом Ева сбежала, оставив всю работу своим коллегам.
Сбежала. Не справилась, запаниковала у всех на виду.
Купер помнила все обрывками. Кажется она вернулась домой и спряталась в ванне прямо в одежде и обуви, и стала писать код в телефоне. Это была старая привычка. Ева вносила все, что когда-либо выписала или прочитала, в текстовые файлы, чтобы в будущем можно было легко найти информацию по ключевым словам.
Купер потерла виски, щурясь от яркого солнца. Она что, потратила на это весь вчерашний день?
Ева взглянула на юношу перед ней. В свете зимнего дня глаза Рональда Нокса выцвели, как теплый янтарь. Подмышкой у него был свежий хлеб, который стремительно остывал. Юноша был тщательно причесан, а на шее у него был намотан теплый шарф, и в целом, вид у него был такой, словно его собирали чьи-то родительские руки.
— Пойдем со мной, — сказал он. Ева уставилась на него во все глаза.
— Что?
Рональд развернулся и пошел по улице. Пройдя пару метров, он остановился и поманил ее рукой, как кошечку.
— Идем-идем.
Сейчас было позднее утро и Еву ждала работа. Она не могла позволить себе оступиться, в конце концов ей платили деньги; Джек потратил на ее обучение много времени, да и сама Ева каждый день вкладывала много усилий в то, чтобы остаться работать здесь. Это было место, где ее пусть и унижали, но не запрещали думать: именно поэтому, несмотря ни на что, она все это время продолжала держаться за лабораторию. Купер попыталась взять скальпель, но пальцы не сгибались. Деспина, кажется, пыталась помочь ей.
Она что-то говорила ей, а Ева только и могла думать: как такое было возможно, что все одиннадцать пациентов с разной степенью тяжести скончались в один день? Это было возможно лишь в том случае, если всех их убили, но ведь в этом было еще меньше смысла. Ева должна была их спасти, неважно, какой ценой, она была
обязана это сделать!
Купер все стояла у стены, не в силах пошевелиться. Почему? Даже тогда, когда она нашла союзника, она все равно облажалась. Она ведь старалась, разве нет? Ева терпела все эти унижения вышестоящих; ухаживала за ними, была той, кого они видели перед смертью. Она не спала, работала на износ, тогда почему?
— Идем-идем.
В глазах застыли слезы. Ева подняла взгляд, вспоминая о том, где находится и с кем говорит. Как бы она ни старалась, она не могла заплакать и закричать. Рональд все так же ждал, пока она пойдет следом.
День только начинался, и это был длинный рождественский день.
Юноша вновь поманил ее ладонью, и Ева медленно пошла за ним. Купер не понимала, что ей двигало: инстинкты ее, казалось, сгорели вместе со вчерашним побегом, а здравый смысл не мог связать ни слова. Дорога была скользкой: под Рождество снег успел сойти и превратиться в лед. От буханок хлеба, которые Рональд держал подмышкой, шел слабый пар.
Ева не узнала Келли-Роу, хотя ходила сквозь нее на работу каждый день. Только сейчас, когда Рональд, обернувшись на нее напоследок, нырнул в подъезд, Ева поняла, что он мог каждый день видеть из окна, как она идет в лабораторию. Это подозрение еще больше встревожило ее. Он точно следил за ней, и сейчас ей подвернулась возможность узнать, почему.
Они поднялись на четвертый этаж, и Рональд толкнул черную дверь, проходя в квартиру. Ева заметила, что с тех пор, как они побывали у него, юноша не сменил замок и входная дверь больше не закрывалась на ключ. Это было странно, но для Купер это была хорошая новость. В случае чего, она не окажется взаперти, подумала Ева, она сможет уйти.
Она остановилась на пороге знакомой квартиры. Рональд куда-то исчез, но Ева услышала возню в соседней комнате. Купер неуверенно расстегнула пальто. Она прошла в гостиную, осматриваясь. Рисунки на стенах за это время успели поблекнуть, и песок нарисованной пустыни попал на ее роговицу глаза. Ева нахмурилась, потерла лицо.
Раздался глухой стук, и Купер вздрогнула, оборачиваясь. Рональд посмотрел на нее и пошел на кухню, оставив булыжник подпирать входную дверь. Он завозился у плиты и поставил чайник. Ева посмотрела на камень, который спасал гуляющую дверь от сквозняков.
— Тебе не страшно, что сюда может зайти, кто угодно? — спросила она, решив первой нарушить тишину. Плечи Рональда напряглись, и тому потребовалось время, чтобы ответить:
— В прошлый раз замки не помогли, — он обернулся на нее, и от его взгляда Еве стало неудобно. Она оттянула ворот свитера.
— Извини.
— Ничего, — сказал Рональд и полез в сервант. Он достал две чашки, чайник и блюдца. Пока он копошился на кухне, Ева рассматривала рисунки. У Рональда были целые стопки холстов, покрывшиеся пылью оттого, что их давно никто не касался. Он рисовал черным, красным, оранжевым. Синим, но иногда. — Как тебе картины? — Рональд подошел к ней и потер друг о друга вспотевшие ладони.
Ева видела, как он нервничал, и хотя сама она была напряжена, при виде его смятения она почувствовала себя чуть лучше. Наверное, там на улице ее накрыла паническая атака, иначе Ева не знала, как объяснить свое состояние. Неважно. В любом случае, это закончилось, осталась только головная боль.
— Они… интересные, — сказала Купер, постаравшись сделать так, чтобы ее голос не звучал сухо. Она запоздало подумала о том, что вообще здесь делает. Ева неловко отвернулась от Рональда, рассматривая то, что было нарисовано на стенах.
— Некоторые художники рисовали на обоях. Холсты очень дорогие, — сказал Нокс, засуетившись. Потом немного подумал и добавил: — Я не сумасшедший.
Ева помолчала.
— Хорошо, — она медленно кивнула. Рональд повторил за ней:
— Хорошо.
Он забегал взглядом.
— Я думаю, чай уже заварился, — сказал он сам себе и прошел на кухню. Рональд вернулся с сервизом и нарезанным хлебом на подносе и поставил его на кофейный столик, где в прошлый раз Ева нашла пистолет. — Это мамины травы. Мне всегда помогают, — рассказал юноша, разливая чай в две чашки. Он поставил чайник и взбил диванную подушку. — Садись.
— Это… очень любезно с твоей стороны, — Ева опустилась на козетку, но не спешила брать чашку в руки. Она дожидалась, пока Рональд выпьет чай первым. Но и он не притрагивался к нему.
Рональд сел напротив, сцепив руки в замок на коленях. Его ровный пробор, казалось, стал еще ровнее с тех пор, как Ева обратила на него внимание на улице. На Ноксе был чистый джемпер, из-под которого выглядывала рубашка. Они молча смотрели друг на друга.
— Точно, — Нокс вдруг подскочил с места и прошел к полкам с книгами. Он достал парочку и вернулся к Еве. — Ты читала это?
— Эм. Нет…
— А это? — в ее руках оказались две книги: «Преступление и наказание» и «Падение дома Ашеров». Ева сухо кивнула, протягивая роман Алана По.
— Эту.
— Мне она очень нравится.
— Да. Неплохая, — ответила Купер.
— А вот эту? — Рональд пересел на козетку рядом с Евой и показал еще одну книгу: «Замершие поля» Роберта Такера. Ева покачала головой. — Это сборник рассказов. Тут есть разные авторы, — Рональд открыл книгу и долистал до содержания. — Роберт посвятил жизнь мыслям о тьме и смерти. Он составил сборник тех, кто писал о разных существах. Он очень умный, — сказал Рональд, переворачивая страницы. — Во второй части книги он приложил свой анализ источников. Тьма это всегда смерть, или смерть это всегда тьма? — Рональд посмотрел на нее, и Ева заметила черную крапинку в его левом глазу. Совсем такую же, как у Скотта.
— Почему ты мне это рассказываешь? — спросила она, стараясь разглядеть в его глазах что-то большее, чем ответ.
— Мне показалось, — начал было Рональд, но осекся. Он медленно отодвинулся, закрыв книгу и спрятав между коленей. — Мне показалось… Эм. Только не надо, ладно? — он что-то пробормотал, но Ева не могла разобрать. — Мне просто показалось.
— Ладно.
Рональд замолчал и через какое-то время принялся листать книгу в своих руках. Чай медленно остывал в фарфоровых чашках. В квартире сквозило изо всех щелей и Еве хотелось выпить горячего, и какая-то усталая злость проснулась в ней, странная злость на Нокса из-за того, что он не выпил чай первым и не доказал ей, что он не отравлен. Она понимала, как глупы были ее опасения, но ничего не могла с этим поделать. Паранойя, выращенная каждым днем, уже сидела в ней так крепко, что разум ее давал сбои — например, такие, как вчера.
Ева украдкой наблюдала за ним. Пока Рональд читал, он сам, того не замечая, растягивал рукава от джемпера, полностью пряча в них руки, и всем видом походил больше на хмурого зверька, чем на опасного противника. Купер устало потерла виски. Чем она занималась?
Она должна быть сейчас на работе. Стоять на коленях, просить прощения за свою ошибку, унижаясь перед Джеком до тех пор, пока ему не надоест, а потом еще столько же для профилактики. Но Купер была здесь, и даже жутковато-странная квартира не вселяла в нее ужас сильнее, чем привычные стены лаборатории. Все это убранство произвело на нее впечатление в прошлый раз, но тогда, когда Ева сидела к мрачным картинам спиной, они почти не трогали ее.
— Вот, — Рональд вновь протянул ей книгу, тыкнув пальцем. — Это рассказ «Последний пляс солнца». Он про то, что есть бессолнечные циклы. Иногда день и ночь, как обычно, а иногда они исчезают, — протараторил Рональд. — Например, в средневековье солнца не было. Но оно снова появилось в Ренессанс. Мне очень нравится эта идея, потому что в средневековье была чума. Это было гиблое время. Там все люди были не люди.
— Интересно, — сказала Ева, листая страницы, как вдруг наткнулась на автора. — Тут твое имя, — она подняла на юношу взгляд. — Ты шутишь надо мной? Это ты написал?
Рональд почесал затылок, и неловкая улыбка проступила на его губах.
— Но я думала, ты художник, — Ева обернулась на картины. — Ты взял это имя из книги? Это твой псевдоним?
— Вот еще! — нахохлился Рональд. — Это я на-написал. Когда жил не здесь. Эм. Тебе нравится? — он посмотрел на нее исподлобья. Ева нахмурилась.
— Что именно?
— Ну, что я и рисую, и пишу.
Ева почувствовала себя странно-неловко. Как будто она дула на макароны, чтобы они остыли.
— Да. Это круто, — согласилась она, выдавливая из себя блеклую улыбку.
— «Круто»? Я не знаю такого слова, — ответил Рональд.
— Это значит что-то хорошее, — нашлась Ева.
— Вот как, — сказал он. — Круто.
Это было странно. Купер немного помолчала.
— И давно ты пишешь?
— С рождения, — ответил Рональд. — Но я вообще-то больше поэт. Я могу показать, — сказал он и подорвался с места.
— Погоди… — Ева попыталась его остановить, но Рональд уже убежал за тетрадью.
— Вот мои несколько стихотворений: «Семь песен смерти», «Покой и безмолвие», «К усопшему», «Зима», «В темноте». Какое хочешь, чтобы я тебе прочитал? — он оторвался от тетради и выразительно посмотрел на нее.
Ева вдруг вспомнила поэму, которую читал Пиллингтон, и ей стало нехорошо. Потому что затем она тут же вспомнила все остальное.
— Мне кажется, мне пора, — прохрипела она, пряча взгляд.
— Постой, — Рональд остановил Еву, и какие-то тяжелые переживания исказили его светлое лицо. — Прочитай мой рассказ и стихи, — потребовал он.
— Мне нужно идти на работу.
— Не ходи туда сегодня.
— Я так не могу, — Ева отдала ему книгу и поднялась с места.
— Стой! — Рональд подскочил следом. — Тогда в другой раз обязательно прочитай. Тебе
нужно прочитать. Мы с тобой оба что-то знаем.
Ева не понимала, о чем он, и это нестерпимо злило.
— Слушай. Хватит уже.
— Он не человек, — сказал Рональд. — Я клянусь. Я не писал картин, потому что сломал руку. Ты помнишь.
— Нет, я не помню.
— Я ходил в аптеку, где ты покупала лауданум.
— Хватит, — оборвала его Ева. — Я не понимаю, о чем ты. Я ничего не знаю.
Ее слова возмутили Рональда.
— Нет, знаешь! — воскликнул он, сжав руки в кулаки. — Зачем ты мне врешь? Я не дурак. Хватит делать из меня дурака!
Его громкий голос отозвался в ней звоном колоколов. Голова все еще болела, и Ева ничем не могла это прекратить.
— Пожалуйста, не кричи, — прохрипела она, прикрыв лицо рукой.
— Не каждая тьма это смерть, но каждая смерть — это тьма, — сказал Рональд. Его лицо вновь побледнело, а взгляд стал влажным. Ева увидела, как на нем проступили трещины, словно крепость, которая сдерживала весь его ужас, разрушалась под властью песка и ветра. И только в это мгновение Ева поняла очевидное. Рональд боялся. Боялся настолько сильно, что свел себя с ума.
Но в его Каркозе не было никакого ответа. Вся эта мистика, теории заговоров, попытка заглянуть за Границу были иллюзией человечества. Секты, проклятия, спиритические сеансы, гадания, молитвы. Все это было ложью, из-за которой рано или поздно слепло любое сознание; ложью, которую Ева не могла себе позволить.
— Нет, Рональд, — оборвала его Купер. Если не она скажет ему, скажет кто-то другой. Но рано или поздно он должен понять: — После смерти ничего нет.
Остаются фотографии. Банковские счета. Квартира, которую суд изымает за неуплату кредита. И больше ничего.
— Мы все попадем в чистилище…
— Зачем ты преследовал меня? — перебила Ева, не в силах слушать. Не было ничего потустороннего. Это была лишь простая наука, которая позволила им летать в космос и делать оружие. Она ничего не видела.
Страх сковал его тело, и плечи опустились. Ева сделала шаг в его сторону, настороженно предупредила:
— Я знаю, что ты преследовал меня, Рональд.
— Я не…
— Я знаю, — перебила она. — Хватит заговаривать мне зубы. Я пришла сюда не для того, чтобы читать стихи. А чтобы сказать тебе: ты больше не будешь этого делать.
— Буду… — прошелестел он в ответ.
— Нет.
— Буду!
— Хватит. Отстань от меня, — отрезала Ева. — Я не знаю, что ты там себе придумал. Но оставь меня в покое!
— Я не придумал! — закричал Рональд. — Не я придумал! Я не придумал! Я н-не…
Ева не могла больше этого слушать. Она взяла свое пальто с козетки и прошла к выходу.
— Н-нет. Нет, не уходи так быстро! Не злись! — крикнул ей Рональд вслед. — Можешь приходить ко мне в гости. Я не буду го-оворить о том, о чем ты не хочешь, Ванесса, — Ева замерла в дверях. — Хорошо? Только не злись, не злись, — слабое блеяние коснулось ее спины, и в сердце кольнуло, и все это… как Ева могла. Как могла она оставить слабое существо?
Нет, остановила она себя. Нокс был болен. Лекарства нет. Ему ничем не поможешь. Но он откуда-то знал ее имя — ее-не-ее, и это было хуже любого другого сценария. Ей нужно подумать о себе, о своей безопасности. Ева больше не могла вступать с ним в какой бы то ни было диалог.
— Всего хорошего, — сказала она, выходя и закрывая за собой дверь. Хлопнул сквозняк, и Ева принялась спускаться по лестнице, не считая секунды, не думая о словах Нокса, не думая ни о чем.
Но день все еще лишь начинался. И это был длинный рождественский день.
***
Anna von Hausswolff — The Mysterious Vanishing of Electra
— Дамы и господа! Сеньоры и сеньориты! Мадам и месье! Добро пожаловать в «Бульдог»!
Взорвались хлопушки, и на них обрушились золотые звезды. Под аплодисменты гостей оркестр завыл гулкий джаз.
— Как рад, что в Сочельник мы оказались вашей Вифлеемской звездой. Пусть ночь будет долгой, ведь мы подготовили для вас незабываемое представление! — объявил ведущий, стоя на сцене. Подхватив его слова, труба завыла блюзовые ноты.
С первой минуты ей здесь не понравилось.
— Прелестная прическа, — в который раз сказала ей Лайонел. Ева никак не отреагировала. — Эта заколка тебе идет.
— Она Ваша.
Женщина хмыкнула:
— У меня хороший вкус.
Купер стрельнула в нее тяжелым взглядом, на что Барлоу лишь улыбнулась.
— Что мы здесь делаем? — Ева вновь посмотрела на человека на сцене. На его лице была странная маска, которая полностью закрывала его лицо. Это длинное тело показалось ей знакомым.
— Сегодня сочельник. Разве можем мы быть вдали друг от друга?
Ева скептично хмыкнула.
— В Рождество ходят по кабаре?
— А ты хотела семейный ужин? — Барлоу оглядела зал и выбрала столик. Слуга наконец подошел к ним, чтобы сопроводить. Она вложила что-то в его ладонь — Ева успела увидеть лишь золотой краешек. Словно билет в волшебную страну, который однажды показала ей Аманда.
— Думаю, Джеки поддержал бы твою затею, — Барлоу прищурилась так, что зеленые глаза стали ярче. — Но, увы.
Слуга повел их в полутьму дальше от сцены. На Лайонел была красная шуба, и ее мех щекотал их шаги.
— Сегодня только мы с тобой. Нарядим ель в другой раз, — Ева смотрела на ее спину, стараясь продраться сквозь гостей.
— Блеск.
Что-то было не так.
Их провели к столику, и Еве пришлось повесить пальто на спинку стула. Дышать было сложно. Она была в простом черном платье, но корсет обхватывал ее грудную клетку бескомпромиссно, и каким бы красивым он ни был, Ева его ненавидела. Она не знала, что на корсетах рисуют картины, но это не мешало каким-то девушкам в белых одеждах танцевать на ее костях. И на этот раз виновата была не Аманда. Эту одежду подарила ей Лайонел. Она самолично заплела Купер волосы, и Ева не могла думать ни о чем другом, кроме как о словах этой женщины. Нам надо видеться чаще. Нам надо стать друзьями.
«Бульдог» был похож на Рим и Ад одновременно.
Они расположились так, чтобы видеть сцену. Слуга поставил на их столик шампанское и удалился. Ева взглянула на бокалы, заметив в каждом из них темно-красный бутон.
— «О, как хочу я любоваться зимней мглой / Но не дает мне разума цветок / Что держишь ты сейчас в своем бокале, — мужчина на сцене раскинул зрителям руки.
— Отравлен он иль нет — решать тебе»!
Снова стихи. Сколько можно, подумала Купер.
— Будет грустно, если он действительно отравлен, — Барлоу отсалютовала ей шампанским, вынуждая поднять на себя тяжелый взгляд. Ее улыбка стала острее. — За тебя, дорогая.
Ева не знала, что ответить. Не понимала, что вообще должна была говорить. Почему они пришли сюда и кем были в эту минуту для общества и друг друга? Должна была Ева упоминать то, что случилось? Знала ли Барлоу о ее ошибке и собиралась ли ее наказать?
Она так и не появилась в лаборатории. Сбежав от Рональда, Ева не пошла на работу, но вернулась в сухую комнатку над пекарней. Разговор с еще одним человеком этого мира задушил в Еве какое-то чувство. Ей вдруг стала безразлична чужая судьба, а незнакомый голос внутри нее жалел, что она не оставила Нокса в еще более разбитом состоянии. Еве следовало растоптать его, унизить, раз он по-другому не понимал. Нужно было уничтожить Джека Лорея, навсегда стереть этот странный блеск в глазах Барлоу. Дать Сиэлю подзатыльник покрепче, раз лишь такой метод воспитания действовал на местных детей. А дворецкого…
Купер отвела взгляд и поднесла бокал ко рту, но шампанское было столь ужасно на вкус, что она закашлялась от неожиданности.
— Он сказал правду! — глядя на ее страдания, Барлоу рассмеялась. Ее смех был как мелодия, из которой вырвали несколько нот. — Ах. Какая жалость.
— Что с ним? — Ева скривилась, понюхав алкоголь. В нос ударил кисло-жженый запах спирта. Этот город и все в нем ее травило.
Что она могла сделать с дворецким? Купер не знала, и эти мысли были не ее. Просто злость, ничем не подкрепленная, загнанная в ловушку.
— А ты ждала нечто большее? — женщина подперла голову рукой и взболтала шампанское в бокале. — Не позволяй заказному оркестру отвлечь тебя от того, где мы.
Ева запила послевкусие другим глотком, но это, очевидно, не помогло. Верно, подумала она. «Бульдог» находился в Ист-Энде. Именно поэтому что-то было не так.
После того, как Лайонел Барлоу показала им больницу, доктору пришлось спешно уехать на материк. Она не сводила Еву на ярмарку, как обещала; не встретила после работы и не пригласила в кафе. Последний раз они виделись в заброшенном коридоре и тем страннее для Евы было то, как эта женщина вела себя теперь. Купер разглядела в ее движениях настойчивость — словно Ванесса Айвз и Лайонел Барлоу опаздывали.
Но куда?
— Что это за маска? — спросила Ева, указывая на артиста на сцене.
— Он трагедийный герой, — Барлоу отпила шампанское и даже не повела бровью. — Обреченный на вечные слезы. Бедное создание.
Создание? Она говорила о маске?
Ева обвела взглядом зал. Как и артист на сцене, слуги были одеты в красно-оранжевые одежды, а на их головах покоились венки. Каждый столик был украшен молочной свечой, а в качестве аперитива здесь давали только кислые недозрелые мандарины. На потолке бродили тени от статуй, невидимых обычному человеку.
— Тут все такое… античное, — Лайонел кивнула, соглашаясь. Ева сделала еще глоток, который показался ей легче двух предыдущих. — Тогда почему «Бульдог»?
— В дань уважения. Раньше здесь проходили собачьи бои.
Она посмотрела на Еву, ожидая реакции. Купер сухо сглотнула.
— Почему мы пришли сюда?
Женщина хмыкнула, и Еве показалось, будто бы Лайонел раздумывает, снисходить ли до такого скучного ответа, или оставить свободу воображению. Она полезла во внутренний карман шубы и достала оттуда приглашение, написанное на золотой бумаге. Именное.
— Мне захотелось посмотреть на вечер без классовых предрассудков, — Барлоу бросила его на стол и задумчиво оглядела толпу. Ева последовала ее примеру. Она могла понять, что бедняки из трущоб пожелали попасть на вечер мечты, но какой аристократ в здравом уме согласился провести Сочельник в трущобах? Только если он не интересовался подобной эстетикой изначально. Например: был одним из участников тех экскурсий.
Тем не менее, Ева не заметила ни одного знакомого лица. Здесь не было гостей, которых она встречала на приеме Томаса Хадсона, не было самого юноши, и уж тем более никакой герцог сюда не пришел. Здесь были торговцы, иностранцы, даже какие-то дети. Плоские заводские кепки, накрахмаленные воротнички. Большой компанией молодых юношей могли оказаться студенты.
Шампанское зацарапало горло с новой силой. Выходит, в Рождество эта женщина предпочла светское общество подобному сборищу.
— Нам нужно чаще видеться, — вновь повторила Лайонел, и предчувствие, будто они куда-то опаздывали, не понравилось Еве. — Я вернулась в Англию и теперь могу уделить тебе время.
— Где Вы были? — спросила Купер.
— И какова же цель твоего интереса?
— Я бы хотела поехать с Вами в следующий раз, — нашлась с ответом она. — Если это возможно. Я люблю путешествовать, — добавила Ева, отпивая еще один жирный глоток.
— Надо же. Звучит слишком удобно, чтобы быть правдой, — пробормотала Лайонел. Удобно. Это было странное слово, словно Барлоу нужно было что-то — что-то конкретное, именно от нее. — В прошлый раз я путешествовала с Томасом Хадсоном. Из него вышел не лучший попутчик. Он слишком юн, чтобы сопровождать женщину, — Лайонел предалась воспоминаниям, размешивая шампанское в бокале. Она задержала на нем взгляд, считая пузырьки на стенке. — Не рассказывай ему эту невинную сплетню.
Ева почувствовала, как алкоголь взял ее за руки.
— Как Вы могли заметить, мы с ним не дружим, — Барлоу хмыкнула.
— Действительно. Хотя на твоем месте я бы присмотрелась к нему. Он подходит тебе по возрасту и у него есть то, что может нам пригодиться, — она оторвалась от созерцания бокала. — Ты не думала об этом?
Ева почувствовала, как на нее посмотрели, однако сама продолжала следить за представлением. Студенты зажгли бенгальские огни и столпились у сцены, стараясь дотянуться ими до артиста, который принялся убегать от огня.
— Ай! Ой!
Кожей она чувствовала, как далеко находится от чужого веселья. Ева почему-то подумала о Рональде Ноксе, о том, что он тоже был ее ровесником. И даже несмотря на его чокнутость она все равно бы отдала предпочтение ему, нежели Томасу Хадсону. Богатые люди были элитой даже в ее времени, чаще по способностям, нежели по родословной. Но что означал «статус» в девятнадцатом веке? Ева не могла всерьез этого помыслить. Особенно не понимала, где во всем этом место для Лайонел Барлоу.
Опять. Ей вновь не хватало знаний и опыта.
— …Ты расстроена?
— Простите? — от обилия вспышек в глазах забарахлило — едва заметно, но ленно.
— Тем, что здесь раньше убивали собак, — Барлоу склонила голову набок, внимательно рассматривая ее лицо. — Ты ведь кормишь ту дворнягу у лаборатории?
Ева не стала ничего отвечать. Если Лайонел уже это знала, значит любой ее ответ будет бессмысленным. Ей лишь не понравилось, что это прозвучало, словно очередной упрек.
— Джек рассказал мне кое-что.
Конечно, подумала Купер. Барлоу просто не могла этого не сказать.
Лайонел протянула руку и положила на стол ладонью вверх, жестом веля взять ее за руку. Пусть на ней были перчатки, это не спасало Еву от прикосновения. Что это было: издевка или глупость? Ева ненавидела эту секунду так сильно.
Ей пришлось молча повиноваться, и злость, что вспыхнула в ней, застряла в горле шампанскими пузырями. Длинные тени сатиров плясали на стенах и было сложно разглядеть что-либо.
— Это нормально, — Ева едва ли дотронулась до ее руки, однако Барлоу крепко сжала ее ладонь. — Любой живой человек должен бояться смерти. Я не виню тебя в том, что ты покинула их.
Купер почувствовала себя и плохо, и хорошо одновременно. Лайонел сказала, что ни в чем ее не винит. Должно быть, она пыталась ее успокоить. Барлоу говорила медленно, почти что ласково. Ева не знала, стоит ли ей как-то ответить или отреагировать. Этот теплый жест растормошил что-то внутри нее, и поэтому мысли все неслись, и становилось теплее.
Но длинные ногти вдруг впились в евину руку.
— Я виню тебя в том, что ты сама не рассказала об этом мне.
Купер стиснула зубы. О чем она говорила? Ева попыталась убрать руку, но Барлоу держала крепко.
— Отпустите.
За ее действия отчитывался доктор Лорей. Ева не должна ничего рассказывать этой женщине.
К тому же ее там не было
Барлоу говорила о каком-то личном разговоре? Но он был невозможен. Они не были близки, напротив — их миры находились друг от друга гораздо дальше, чем это можно было представить. В тот миг Ева повела себя непрофессионально, и ни с кем не хотела это обсуждать.
Купер никак не могла ей ответить.
— У тебя никогда не было собаки? — вдруг спросила Лайонел. Она оглядела зал, словно была в старом Бульдоге — том самом, который Ева никогда не сможет увидеть. — Странные преданные создания. Когда они живут в счастье и достатке, они, наверное, даже и не задумываются о том, что у них есть хозяин. Они не понимают, что их кормит и гладит чужая рука, — в ее глазах мелькнула скучающая печаль. — Но когда они начинают болеть, или, например, голодать — тогда, должно быть, до этих животных начинает доходить, что их жизнь от кого-то зависит. Что кто-то выбирает их кормить, если они ждут у двери, — Ева нервно сглотнула, слушая чужой голос. — Или посылает на смерть, чтобы заработать денег, — Лайонел перевела на нее взгляд, и туманная улыбка тронула ее губы. — Что они подвластны чужой воле.
Барлоу все еще держала ее, но это не мешало ей элегантно допить шампанское. Ее движения и мысли были плавными, а рука Купер медленно немела от боли.
— Когда с тобой что-то происходит, ты должна прийти и рассказать мне об этом. Ты меня поняла?
Ева должна была сказать хоть что-то, чтобы защитить себя. Она была не какой-то забавой, а полноценным человеком, таким же, как Лайонел и все остальные. Но горло сдавило так сильно, словно что-то ее душило. Ей вдруг показалось, что за ее спиной кто-то стоит.
— Да.
— Умница.
Она почувствовала себя собакой. Возможно, той, которая ошивалась около работы; возможно, одной из тех, что погибли здесь. Ева опустила взгляд в пол. Нет, ее
сравнили с собакой, и из-за этого она так ярко чувствовала собственное убожество. Но Ева не могла по-другому. Она дала хоть одно согласие? Хоть одно о том, что будет смотреть в глаза, а через месяц резать ребра пилой? Нет, подумала она. Купер всего лишь искала информацию. Хоть что-нибудь, что помогло бы помочь ей понять. Она не хотела в это ввязываться,
она не знала, куда пришла.
Ногти Барлоу впивались в ее ладонь. Еве уже было больно.
— Я жду ответа.
— Что Вы хотите услышать? — голос Купер дрогнул от униженной злости.
— Что тебя испугало, — ответила Лайонел.
— Вы же знаете.
— Я хочу, чтоб ты сказала вслух.
Вот как. Лайонел не пыталась ее успокоить. Это было унижение, прилюдное и утомительное. Барлоу была так настойчива, ведь чувствовала, что что-то от нее ускользает, что работница, которую она поставила к себе несколько месяцев назад, вдруг перестала оправдывать вложенных в нее средств. Ей нужен был тот, кто будет мыслить так же, как и она, вспомнила Ева ее слова.
Мыслить подобно — значит быть послушным, быть послушным — значит быть рабом.
Слуга появился за их спинами и обновил стоящие на столе бокалы. Стыд оттого, что кто-то застал ее в таком уязвимом виде, накрыл Еву с головой. Мало того, что ее насильно воспитывали — еще это чертово шампанское. Ева ничего не ответила, только ждала, пока слуга закончит. Взглянула на руки в перчатках.
Перед глазами все закружилось. Ева узнала эти движения — отточенные, идеальные. Барлоу смотрела представление и ничего не заметила. А Ева наблюдала за тем, как медленно лилось шампанское. Она подняла взгляд, и дворецкий улыбнулся ей, словно приветствовал старого друга.
Дворецкий семьи Фантомхайв.
Он тоже был здесь. Ева вздрогнула, увидев его молчаливую фигуру. Что он здесь делал. Это всего-лишь видение, или он снова следил за ней.
Чувство, будто у нее немеет и отнимается все тело, в который раз за последние несколько дней овладело ей. И все равно, выносить его было почти невозможно. Еве нельзя было позволять этот страх, нельзя было бояться кого-то, но он снова,
снова возник за ее спиной.
В прошлый раз ей тоже удалось почувствовать. Его появление было мгновенным, заскулила собака. Еве даже в голову не пришло, что он пришел, чтобы кого-то освободить. Что появление этого человека могло сулить что-то хорошее.
Ногти Барлоу впивались Еве в костяшки пальцев. Купер вспомнила об этом, а потом вновь услышала звуки. Она вздохнула, чувствуя, что приходит в себя. Это яркое ощущение было сильнее паники, которая пыталась отобрать ее тело. Внезапно боль от их рукопожатия стала единственным, что держало Еву на поверхности.
— Я жду, дорогая, — сказала Лайонел. Ева опустила взгляд на их руки.
Это… было унизительно.
Этот город и все в нем ее травило. Они не могли не влиять на нее, так был устроен каждый человек. Эти люди наслаждались ее метаниями, словно хорошей едой. И хуже всего было то, что они даже не скрывали этого.
От нее ждали ответа. Но Ева молчала.
Взревев последний раз, оркестр закончил играть. Музыканты поклонились публике, а артист широким жестом снял маску. Это был мистер Пиллингтон.
— Гости мои сегодня — люди любого класса! — воскликнул он. — Как рад я видеть друзей, о, как рад…
Купер почувствовала, как упало ее пальто, словно его кто-то скинул. За ее спиной больше никого не было.
— Простите… — сбоку послышался чей-то неуверенный голос, но Ева дернулась так, что едва не вскочила с места. К их столику подошли незнакомые девушки. — Вы ведь Лайонел Барлоу?
Ева наблюдала за тем, как мрачное выражение на лице Лайонел мгновенно сменилось идеальной улыбкой. Барлоу наконец-то разжала ее ладонь. Ева спрятала руку под стол, размяла. Налет страха все еще щекотал затылок.
— Вы правы. А как зовут юных леди? — Купер подняла пальто, слушая чужой разговор. Дело плохо. Если дворецкий здесь, значит и граф тоже. Но для чего?
— Моя подруга видела Вас в ателье Кримси. И еще у Симпсонов. Я давно хотела… то есть, мне сказали, Вы не против такого — если я подойду к Вам.
— Как приятно, золотце.
Вряд ли он был здесь из-за желания хорошо провести время. Неужели, это было как-то связано с Королевой Викторией? Это она послала Сиэля сюда? Нет, это глупо.
В висок укололо.
Лайонел не заметила появления дворецкого. Ева и сама теперь не была уверена в том, что увидела знакомое лицо. Эти девушки появились как нельзя вовремя. Ева едва повесила пальто обратно на стул, как оно снова упало.
— Что ты возишься с ним, милая? — спросила Барлоу, начиная раздражаться. Ева непонимающе смотрела на вещь в своих руках. Словно это была чья-то глупая шутка.
Видение. Точно. Ева подумала, что это было оно.
— Доктор Барлоу? — позвала ее Купер. Женщина оторвалась от щебечущих леди и взглянула на нее.
— В чем дело? — Лайонел оглядела ее с ног до головы. — Хочешь прогуляться?
— Здесь слишком душно, — Ева кивнула и добавила: — Я ненадолго.
Лайонел ничего не ответила и безразлично махнула рукой.
— Надеюсь, яд уже напитал вашу кровь, дамы и господа, — она поднялась с места и направилась в сторону двери. Еву раздражало то, что ей приходилось слушаться — слушаться того, кого она ошибочно приняла за призрака. Что они здесь делали? Или он вновь, как в архивах, пришел один? Он ждал разговора? Но им было не о чем разговаривать. — Изюминку вечера представлю вам я. То, ради чего вы сегодня здесь, — сказал мистер Пиллингтон в аналоговый микрофон. Несколько слуг появились на сцене, закрепив резиновые канаты и ограждая сцену от публики.
Пробираясь сквозь толпу, Ева заметила, какой разношерстной она была. Между шинелью и павлиньим пером мелькнуло бледное лицо, но она не могла понять, кого она в нем узнала. И Масловецки, и Рональд Нокс выглядели одинаково — были одним целым, как и все вокруг. Воздуха не хватало. Неужели с тем шампанским действительно было что-то не так, подумала Ева. Это было похоже на симптомы аллергии. Пахло духами и грязью. Зрители засуетились, и толпа за секунды стала плотнее.
— Сегодня на нашей сцене — ирландский шакал, известный своей кровожадностью!.. — заиграла музыка, и гости закричали от воодушевления. Ева оступилась и чуть не упала, но вместо этого вырвала себя из толпы и оказалась у дальней стены. Ладонью в перчатке она коснулась холодного камня.
В голове вновь всплыли слова Рональда. Он упал и сломал руку. Не мог рисовать эти месяцы. Поэтому он следил за ней? — потому что Ева постучала к нему в квартиру? Ева не знала, что ищет, поэтому шла, ведомая лишь интуицией. Возможно ей стоило остаться и выслушать его. Рональд выглядел напуганным, а такой облик принимают те, кто жаждут быть услышанными.
Нет, оборвала себя Ева, наконец заметив того, кто ее позвал. Это ничего бы не объяснило. Но сейчас она поговорит со своим настоящим союзником.
Его маленькая фигурка сильно выделялась на фоне взрослых. На графе была рабочая кепка, из-под которой торчали черные волосы. Он стоял в углу, прислонившись к стене спиной и скрестив руки на груди. Это было непривычно — видеть его в поношенной одежде.
— Это парик? — спросила Ева, потому что не придумала ничего другого. Сиэль фыркнул:
— А ты как думаешь?
Купер остановилась в паре метров от графа.
— Тебе идет.
— Умолкни.
Ева тяжело вздохнула и облокотилась спиной о стену. Они все были просто невыносимы.
— И вот опять. Каждый раз я пытаюсь наладить с тобой…
— Зачем? — перебил Сиэль, прямо на нее посмотрев. — Эти бесплодные попытки не принесут результата. Особенно столь бездарные. Мне незачем с тобой дружить, — чуть тише добавил он.
— Я уже поняла, — Ева не стала уточнять, что ни слова не сказала про дружбу. Она отвела взгляд и посмотрела на сцену. На ней показался первый боец: рыжий коренастый мужчина.
— Поприветствуйте!..
Так, значит, бои все же здесь проводились, только животных сменили люди. Рыжий мужчина закричал толпе, и та его подхватила.
— Почему ты такой?
Сиэль не был уверен, что правильно понял ее вопрос.
— Что? — переспросил он, чувствуя подвох, но не ощущая его.
— У тебя тяжелый характер, — сказала Ева. — Я сказала тебе что-то хорошее, а ты разозлился, — она посмотрела на Сиэля, взглядываясь в его лицо. — Никак не могу понять. Это из-за возраста?
Подобное внимание к собственной персоне напрягло его. Сиэль не заметил, как легкий румянец выступил на его щеках.
— Вновь ты об этом, — он пренебрежительно цыкнул. — Как ни встретимся, ты постоянно тычешь мне в лицо, что я ребенок. Еще никого не занимала эта тема так, как тебя. Хватит уже, — буркнул он и поджал губы. Сиэль почувствовал на себе чужой взгляд и вдруг понял, что Себастьян иногда так же смотрел на него. Проанализировав услышанное, Ева мягко сказала:
— Я не оскорбляю тебя.
— Разве?
Она задумалась.
— ...Только в ответ на твои оскорбления.
— Не правда, — уверенно перебил Сиэль. — Тогда, в пекарне ты первая начала.
Ева растерялась, не ожидая такого услышать. Ей даже стало неловко от этого обвинения.
— Не важно, — она отвернулась от графа, посмотрела в другую сторону. Двое бойцов сошлись в поединке под гулкие звуки ударов и всплески толпы. Здесь было слишком шумно. — Что ты здесь делаешь? — спросила Купер наконец то, что должна была. Сиэль взглянул на нее, однако не спешил отвечать. — Ну? — повторила Ева.
— Сама подумай, — пробормотал граф. — Я гоняюсь за этим стариком с октября. И, стало быть, та женщина тоже здесь.
Эти слова заставили что-то внутри нее напрячься. Значит, Сиэлю уже все было известно. Но откуда? Ведь Ева не предупреждала его об этом вечере. Он мог тоже получить приглашение, как и Лайонел, но тогда граф не явился бы в «Бульдог» в подобном виде. У него были другие источники?
Стараясь избежать подозрений, Купер равнодушно спросила:
— У тебя на нее какие-то планы?
— Знаешь, что странно? — Сиэль поднял взгляд в потолок, по которому вились чьи-то тени. — «Лайонел Барлоу». Это мужское имя. Неужели какому-то родителю пришло в голову назвать девочку «мужеством»?
— К чему ты клонишь?
— Признаться, я долго думал над тем, почему те люди находятся там.
На самом деле, это было не так. Попытав удачу, Сиэля настолько сильно воодушевила работа частного сыщика, что он всерьез начал копаться в городе, слой за слоем срезая панцирь этой загадки. У него была наводка, несколько случайностей, за которые он мог зацепиться, и наконец он даже нашел целый незарегистрированный канал, по которому иммигранты попадали в Лондон. Тем же путем на берегах Англии очутились принц Сома со своим слугой, из-за которых ему вновь написала Ее Величество, и Сиэль был счастлив уже оттого, что наконец-то закрыл хоть какое-то дело. На это баловство он угробил десять дней, но результатами остался доволен. До тех пор, пока день не сменился ночью.
— Мне стало интересно, что же за человек ваш доктор, — продолжил Сиэль. — Я велел своему дворецкому собрать на нее досье. И знаешь, что я обнаружил?
Он взглянул на нее украдкой, заметив черное напряжение в глазах.
— «Лайонел Барлоу» появилась лишь два года назад.
— Как это возможно отследить, если нет базы данных? — спросила Ева быстрее, чем они оба это поняли.
— Себастьяну пришлось отправиться в Германию. Но мне неизвестно, к каким уловкам он прибегал для того, чтобы получить информацию. — ответил он. — Ты понимаешь, что это значит? Это не ее настоящее имя. Я не знаю, кто она такая на самом деле.
— Германия? — переспросила Ева. — Но как ты узнал, что искать стоит именно там?
Сиэль не мог рассказать о письме Королевы.
— Эта женщина недавно ездила туда, — нашелся он.
— И твой слуга проследил за ней?
— Тех людей нельзя просто вытащить из катакомб, — сказал Сиэль, проигнорировав ее вопрос. — По твоим же словам, им нужен уход и стационар. И раз они действительно «не знают, куда пришли», они вряд ли согласятся пойти неизвестно куда добровольно. Лишний шум — вот основная проблема. Именно поэтому мне пришлось подготовиться, — раздался звон ринга, и Сиэль увидел, что один из боксеров упал без сознания. — Завтра мы сможем их вытащить.
Зрители разразились возбужденными возгласами.
— …Что?
— Я договорился с больницей святого Варфоломея, — Сиэль нахмурился, не понимая ее удивление. — Они смогут выделить несколько палат. Туда мы их и приведем. Тебя, должно быть, волнует, как мы это сделаем, — понимающе добавил он. — Эти бои ведут не просто на потеху публики. Они отмывают деньги, заключая незаконные сделки через букмекеров. А это запрещено в Королевстве. Прямо сейчас Себастьян ведет сюда Скотленд-Ярд. Мы устроим облаву на Пиллингтона, а также задержим часть случайных гостей. В том числе — Лайонел Барлоу, — озвучил Сиэль свой план. — По протоколу ее не выпустят из участка раньше, чем через сорок восемь часов. За это время ты проведешь нас в лабораторию и мы вытащим тех людей.
— Но ведь... проблема не только с Барлоу, — Ева рассеянно на него посмотрела. — Там доктор Лорей и другие сотрудники.
— Как я понял, их трое? — Сиэль безразлично повел плечом. — Себастьян справиться с ними.
— А. Твой дворецкий, — пробормотала Ева. Сиэль заметил, что она побледнела. Неужели ее насторожил его план? Этого не могло быть, ведь он тщательно продумал то, какую ложь расскажет ей, чтобы усыпить бдительность.
Он нахмурился.
— Все в порядке?
— Да, — они встретились взглядами.
Тени танцевали на стенах, и Еве показалось, что она сама стала одной из них.
— Ты боишься, что тебя уволят? — вдруг спросил граф. В его взгляде мелькнуло понимающее облегчение. — Не волнуйся. Все подозрения лягут на ваших новых сотрудников. Никто не подумает на тебя.
— Сиэль. Они все погибли.
Между ними повисла пауза.
— ...Что? — Сиэль неловко моргнул. — Но когда?
— Вчера.
Смысл ее слов медленно до него доходил.
— Почему ты не написала мне? Ты должна была! — воскликнул Сиэль, оторвавшись от стены и встав перед ней. Услышав это, Ева отвела взгляд. — Я не требовал от тебя многого. Уж точно не держать меня в неведении!
Сиэль судорожно думал о том, как это было возможно. Ева писала ему о дюжине пациентов, неужели они их убили? Но как? Отравили? Нет, куда важнее, успели ли они избавиться от трупов. Если они еще там, Сиэль может… ему стоит…
А если они разобрали тела на органы? Они могут сказать, что купили их на черном рынке. Дьявол. Что ему делать?
Нужно принять решение прямо сейчас. Комиссар Рэндалл скоро будет здесь, но ведь само по себе присутствовать на таком мероприятии — это не преступление. И потом. Сиэлю не надо сажать эту женщину за решетку. Королева велела ему не это.
— Ты не справляешься, — пробормотал он, но сам не заметил.
— Что?
Ему нужно было сказать, было ли с Лайонел Барлоу что-то не так. Этот унизительный абстрактный приказ.
— Ты не успела, — повторил Сиэль, вырываясь из своих темных мыслей. — Что я теперь должен, по-твоему, делать?
— Почему ты так злишься? — Купер недобро прищурилась. — Тебе ведь было все равно.
Верно. Сиэль не собирался спасать их с самого начала. Они оба знали: он согласился по какой-то другой причине, а она в тот день лишь закрыла на это глаза.
— Ты сам сказал, что нельзя спасти каждого. Или ты этого не помнишь?
— Причем здесь это, — вспылил Сиэль. — Они были нужны мне, чтобы!..
Да. Вот оно, поняла Ева, и предвкушение тяжелой подлой победы блеснуло в ней. Граф побледнел. Он оступился, но она уже все услышала. Те бедные создания были Сиэлю для чего-то нужны.
«Бедное создание».
Ее затылка коснулся весенний ветер. Ева оглянулась — туда, где остался их столик. Купер потратила слишком много времени на разговор. Если Сиэль сказал правду —
а он сказал — скоро здесь будет полиция. Ей нужно найти Лайонел и придумать убедительную причину, почему они прямо сейчас должны покинуть это место.
В темноте сквозь плотную толпу почти ничего было не видно. Ева петляла взглядом от лица к лицу, пытаясь отыскать женщину. И тут заметила блеск знакомой заколки — бриллиантового тернового венца.
Барлоу все так же сидела за одним из тех столов, которые хозяин вечера выделил для особых гостей. К ней нельзя было подойти так просто, только если не постараться или не показать приглашение — именно поэтому Купер так удивилась, когда появились те девушки. Словно кто-то подсказал им дорогу. Кто-то, кто теперь сидел с ней за одним столом.
Она увидела большую сгорбленную спину.
— Я сейчас, — Купер оттолкнулась от стены. Почему они разговаривали? Нет, ей показалось, но это не мог быть… Она должна была рассмотреть получше.
— Стой, — окликнул ее Сиэль.
— Это срочно. Я вернусь, — если она была права и узнала его. Того, к кому она приходила неделю назад, чтобы поговорить, но не смогла вытащить в реальность. Того, кто никогда не покидал своего убежища, но сегодняшней ночью пришел сюда.
— Я знаю твой секрет.
Оркестр играл веселую музыку, но смычок вдруг соскочил и струны завыли так, словно их зажевало в мясорубке. Барлоу и Хуго были по другую сторону черного возбужденного моря, и ей было не добраться туда.
…
Что… Сиэль только что сказал?
Ева застыла на месте, не в силах пошевелиться.
— Это парик?
Она вдруг услышала их разговор словно со стороны — от начала до самого конца.
— Эта женщина недавно ездила туда.
— И твой слуга проследил за ней?
— Я договорился с больницей Святого Варфоломея.
— Сиэль. Они все погибли.
Стоял шум — такой, словно кто-то резал железо. Горло сдавило. Чьи-то сильные руки держали Еву за шею, чтобы она не упала. Они медленно вытащили ее позвоночник и вместо него влили раскаленный металл. Спину пекло от взгляда голубых глаз. В голове ее не было ни одной мысли.
— Ты не расслышала? — повторил Сиэль увереннее. — Я сказал, что знаю твой секрет.
