Ещё одна из рода Блэк

      Кассиопея проснулась на рассвете с ощущением неясной, но нарастающей тревоги. Нет, ей не приснился кошмар. Кажется, ей вообще ничего не снилось. Однако, вот — она лежит в своей постели, в окружении мирно сопящих соседок и чувствует, что горло сжато невидимой рукой страха. Неужели… Почувствовав внезапный, неотвратимый приступ тошноты, она мигом выскочила из постели в холодную предутреннюю серость комнаты. Хорошо, что ванная находится прямо здесь, не нужно бежать через всю гостиную, опасаясь свернуть шею на крутых ступеньках. Возле унитаза ее скрутило окончательно, но позыв оказался пустым. Не считая того, что по ощущениям она выблевала остатки здравомыслия. Руки и ноги нещадно тряслись, в голове обезумевшей мухой билась мысль. Какая-то невнятная, пустая, но очень назойливая. Кассиопея медленно отползла от унитаза и, скрючившись на крошечном коврике возле раковины, тихонько застонала. «Мерлин, что же это»       Пошарив над головой рукой, она повернула вентиль крана и сунула руку под ледяную воду. Пытаясь сосредоточиться на ощущении, как струя холодит кожу, стекая по пальцам, затекает под едва отросшие ногти. Вода обладает особой энергетикой, как говорил профессор Флитвик. Сейчас в это хотелось верить особенно сильно.       Через пару минут такого самовнушения, досидевшись до полного онемения в пальцах, Кассиопея осторожно встает. Лучше становится лишь на самую малость, но этого достаточно, чтобы дойти до своей тумбочки и, тихо пошарив там рукой, достать небольшое, как раз помещающееся в ладонь, зеркало. Накинув по пути теплый балахон, Кас спускается в гостиную. Слава Мерлину, сейчас здесь пусто. Для этого разговора ей не нужны посторонние уши. — Ну же, Ремус, ответь! — Кас даже зажмурилась в бессильной мольбе. Спустя бесконечно долгое количество мгновений поверхность зеркала идет рябью и являет миру лохматую голову ее крестного. — Касси, что стряслось? Почему ты не спишь?       От облегчения ли, или от пережитых накануне эмоций Кас начинает рыдать. Зажав рот ладонью и давясь собственными соплями, пополам со слезами, она никак не может успокоиться. Глаза Ремуса встревоженно и испуганно раскрываются, будто он увидел за спиной Кас как минимум дементора, но она не может успокоиться. Слезы все льются и льются, пропитывая рукав кофты. Спустя минуту внезапного всплеска истерики, Ремус начинает действовать. Понимая, что внятного объяснения он сейчас не дождется, начинает сам задавать наводящие вопросы. — Это из-за учебы? Кас мотает головой, смешно хрюкая полным соплей носом. В другой раз Люпин обязательно улыбнулся бы этому забавному звуку, но сейчас ему не до того. — Сириус? Кас мотает головой ещё отчаяннее. Ну же, Рем, отчего может так реветь девочка-подросток? Неожиданное воспоминание озаряет его пустую со сна голову: — Генри Наваррский? О, чудо! Кассиопея перестала безудержно рыдать и, кажется, даже дыхание задержала. Словно прислушивалась к чему-то внутри себя. — Кажется, да, — уголки губ скорбно поползли вниз, и Люпин поскорее задал следующий вопрос, дабы успеть до нового светопреставления. — Он тебя обидел? Вопрос прозвучал с угрожающими нотками, и Кас вмиг почувствовала вторую, волчью, натуру крестного. — Нет-нет, — поспешно заверила она и вытерев мокрый нос рукавом, тяжело вздохнула. — Он позвал меня на свидание. Сказать, что у Люпина отлегло от сердца — значит, ничего не сказать. Он ещё тогда, в лавке старьевщика, понял, что эти двое просто так не разойдутся. Ну вот, как в воду глядел. — Рассказывай, — примирительно сказал он, нашаривая тапки и отдирая свои невыспавшиеся останки от кровати.       Спустя пять минут и обжигающего глотку кофе, Ремус уже был в курсе событий. Непомерный глоток кофе он сделал во время скудного описания встречи с поцелуями. И задницей своей волчьей чуял, что далеко не все она ему рассказала. Кассиопея сейчас не в том состоянии, чтобы учинять ей допрос с пристрастием, но вот с этим мальчишкой стоит провести разъяснительную беседу. И как удачно сложилось, что этот молокосос — племянник Снейпа! Вот уж с кем не жаждал говорить Люпин, но так было проще. Поди, найди мальчишку, а так уже известно, где родственника искать. — И чего ты так разволновалась? Кассиопея сопит, тянет изрядно вытянутые рукава кофты, размышляет. — Я не знаю, чего ожидать. Не знаю, как на все это реагировать. Не знаю, к чему это приведет. Не знаю, как есть в его присутствии, если он предложит. Не знаю, что делать, если мне вдруг станет плохо или я захочу в туалет. Не знаю, будет ли что-то дальше. Я боюсь этих мыслей, мне тесно от них. Я всю неделю гнала их прочь, старалась ни о чем таком не беспокоиться и что в итоге? Я обжималась с унитазом на рассвете и теперь чувствую себя херовей некуда!       Ремус постарался пропустить мимо ушел последнее «херовей» и энергичную жестикуляцию Касси, сосредоточившись на общем смысле сказанного. Ему все же стало немного легче — Кас выглядела посвежевшей и уже не плакала. Когда она только-только докричалась до него, выглядела так, словно собиралась умирать. Ох, уж эти мальчишки и первые влюбленности… Что ж, особые события требуют особых мер и воспоминаний. — Когда мне было, ну как тебе, тринадцать-четырнадцать, я влюбился в девчонку. Она училась в Когтевране. Такая тихая скромница, но красивая и умная. Я месяца четыре набирался храбрости, чтобы заговорить с ней. Просто сказать «привет», ничего особенного. Твой отец узнал о моей симпатии и решил упростить процесс, — Люпин хмыкнул и покачал головой, — он просто однажды толкнул меня на эту девочку. В Большом зале. Когда я нес блюдо с жарким к нашему месту. Не мог палочкой воспользоваться, остолоп. Кассиопея звонко засмеялась, глядя как крестный практически расплющивает свой нос прилетевшей в фейспалме ладонью. — Я тогда не знал, куда деваться от стыда. Представь себе, я красный и просто уничтоженный, эти придурки жрут и ржут на фоне, а ещё друзья называется. И она… Мерлин, как она на меня посмотрела. Я думал, что больше никогда не появлюсь в Большом зале. И вдруг она начинает смеяться. Я стоял и не мог поверить, что она не злится. А она смеялась так, что чуть ли не пополам сложилась. Ещё и рукой о мое плечо оперлась. В общем, тогда я ее и пригласил на прогулку. — Хорошая история, — немного мечтательно и умиленно шепчет Кас. — Ага, щас, — крякает в ответ вовлеченный в давнишнее Люпин. — Я обосрался. На вытянутое в изумлении лицо крестницы, Ремус неохотно поясняет: — В назначенное время у меня так скрутило живот, что я почти весь вечер просидел на толчке. — О, — сочувственно протянула Кас, — а потом вы с ней общались? — Да, меня потом отпустило. Парни ей что-то наврали обо мне героическое. Я до сих пор так и не знаю что, но на следующей встрече за завтраком, она смотрела на меня, как на парня своей мечты. Мы встречались какое-то время. — А потом? — осторожно продолжала допытываться Кас, уже зная ответ крестного. — Не было никакого потом. Пушистый зад дает ограниченную возможность для любовных маневров. Они немного помолчали. — Касси, это нормально, что ты нервничаешь. Мальчишка тебе нравится, поцелуи все эти. Видит Мерлин, хотел бы я оттянуть этот момент ещё хотя бы на пару лет, но что уж теперь. Тебя накрыла паническая атака, молодец, что связалась со мной. Всегда так делай. Мало ли, какие нервные моменты подстерегают дальше. Я всегда рядом, поняла?       Кас застенчиво, но совершенно искренне улыбается Люпину. Он не ее биологический отец, но смог заменить Сириуса и в хорошие, и в тяжелые моменты. Как же она любила этого лохматого, бурчащего социопата с таким преданным и добрым сердцем. — Рем, — тянет она в порыве нежности. — А? — Ремус отчаянно чешет за ухом, а потом переходит к щетине. Переживает. — Все будет хорошо, — она и сама не знает, к кому это больше относится. К ее ли уже ушедшей панике и головокружительному романтическому приключению, к его ли совершенно одинокому существованию. — Главное повторяй это почаще, — ухмыляется в ответ Ремус и тянется за сигаретами.       Остаток разговора они провели за обсуждением карты Мародеров, занятий, дел Ремуса и просто ничего не значащих мелочей. Кас была настолько увлечена беседой с крестным, что совершенно не замечала тоскливого взгляда, упирающегося ей в спину. На ступенях, скрытый утренними тенями и до сих пор не снятой прошлогодней гирляндой, сидел Джордж. Он слышал весь разговор. Что ж, теперь все стало ясно. Но отчего же никакого облегчения полученные ответы не принесли?