Блудный сыночек

      Я едва успел запрыгнуть в поезд, как он тронулся. Мой довольный смешок вызвал недоумение на лицах соседей по купе.       Ну где же еще искать нашего ангелочка, как не в Лос-Анджелесе? Конечно, самое ему место! Когда я взялся с отчаянной решимостью за поиски Майкла, признаюсь, на успех не рассчитывал. Мы с мамой не видели его четыре года. Единственный след — прошлогодняя рождественская открытка из Денвера. Ради мамы я готов был перерыть весь город, чтобы хоть что-то узнать о Майкле. Но особых усилий не понадобилось. Братец оставил яркий след в памяти людей особого сорта. Шлюхи на улицах, говоря о нем, причмокивали губами, называя Майка «этот котик». Их сутенеры и толкачи крэка сдержанно усмехались моему рассказу, что я, мол, детектив, разыскиваю Майка по просьбе его богатого папочки. И пожимали плечами. Хотя один напугал меня до усрачки, разоравшись ни с того ни с сего:       — Дерьмо собачье и ты, и этот «папаша»! Оставьте парнишку в покое! Думаешь, у меня нет претензий к этому ублюдку? Да он стольким тут в душу плюнул… И ничего, стерпели, никто ему кишки не выпустил. И вы заглохните, не хер с ним было связываться!       Должен признаться, такая алогичность меня не удивила. При всей своей пакостливой и жестокой натуре, братец обладал счастливым даром очаровывать людей. Другому за иные слова и поступки мозги бы вышибли, а Майкл избегал расправы, вовремя ввернув нужное слово, приправленное сладким ядом улыбки. Он умел быть убедительным. Даже для тех, кто знал, что он лживый, наглый и порочный насквозь. Как такой гаденыш выполз из-под крылышка мамы Сары?!       Моя мама всю свою жизнь прожила среди грязи и жестокости гетто. И ничего из виденного ею не замарало ее души. Она с трудом могла написать свое имя, по слогам разбирала свою любимую Библию, но ум у нее был ясный, воля — крепкой, а вера в добро — нерушимой. Люди тянулись к ней, как к костру в темном зимнем лесу. Еще ребенком она начала петь в церковном хоре, проповедник привык доверять ей и рассчитывать на ее помощь. Мои первые детские воспоминания были связаны с церковью, где по воскресеньям звучал сильный, глубокий мамин голос. Вот уже несколько лет она была старостой прихода. Она и меня учила тому, во что верила: свет есть в каждом человеке, открой миру свое сердце, а за доброту и терпение Господь воздаст сторицей. Мама никогда не закрывала глаза на жестокость и несправедливость, боролась с ними словом и делом. Ее жизнь во всем была примером для меня. Но не для Майкла.       — Что за мать могла отказаться от такого ангела? — частенько говорила мама, с умилением глядя на подрастающего младенца.       А я подозревал, что от ребенка неспроста хотели избавиться. Ангелом он был только рядом с мамой. Господь его разберет, как он в самом раннем возрасте умел казаться невинным и беззащитным ягненком, тогда как с теми, от кого он не искал выгоды, он становился скользкой змеей, вонючим скунсом, подлой росомахой. Вы думаете, моя изначальная неприязнь заставляет меня так отзываться о нем? Ха, да ведь не я один так считаю. Нас много, поверьте, нас БОЛЬШИНСТВО. Но я-то был первым, кому он явил свой мерзкий норов. До трех лет он не вымолвил ни слова, но и тогда не упускал случая насолить мне — кинуть в меня игрушку; глядя мне в глаза, столкнуть со стола мою любимую чашку или вытереть перепачканные грязью руки о мою свежепостиранную рубашку. На мое возмущение он реагировал горьким плачем, убеждая маму в моей жестокости к нему. Пока она меня отчитывала, паршивец жался к ее ногам, бросая на меня глумливые взгляды из-под мокрых от слез ресниц, чем приводил меня в бешенство.       — Джошуа, он ведь совсем малыш! Разве он понимает, что делает? — говорила мама.       О, он понимал! Он хотел получить маму в свое безраздельное пользование.       — Мама Саля, — первое, что он сказал в своей жизни, обнимая маму за шею и заглядывая ей в глаза.       — Родной мой! — до слез умилилась мама.       Вскоре он уже бойко болтал, и зачастую это были жалобы на меня. Маму очень расстраивали его рассказы о том, что я целыми днями только и делаю, что шпыняю его и забираю у него игрушки. Над ними он трясся и дрался за них, как звереныш. Мама не очень-то ему верила, считая это детской сверхчувствительностью к обидам. Пока однажды гаденыш не продемонстрировал ей огромный синяк на плече. Я-то знал его происхождение. Мама припрятала карамельки на самой верхней полке кухонного шкафа и выдавала нам по одной ежедневно. Стоило мне упустить щенка из виду, как он тут же выстроил пирамиду из стульев и полез по ней за вожделенными сладостями. Жуткий грохот заставил меня вздрогнуть и примчаться на кухню. Насупленный, раздосадованный неудачей Майкл сидел на полу, потирая ушибленное место. В ответ на мою ругань он поднялся, со злобой пнул опрокинутый табурет и молча вышел из кухни, не проронив ни слезинки. Теперь перед мамой он рыдал, держась за пострадавшую руку и указывая на меня, как на своего мучителя. Дело было серьезным, я, всегда считавший грехом доносительство, был вынужден рассказать маме правду. Жалость к младенцу не затмила ее разум.       — Скажи мне, малыш, Джош говорит правду? — строго спросила она.       — Нет, нет, он влет! — закричал братец.       — Посмотри-ка мне в глаза.       Мальчишке ничего не оставалось, как послушаться. Обычно мамин взгляд был нежным и заботливым. Сейчас она серьезно и пытливо смотрела в его лживые голубые глазки. И Майки не выдержал, опустил глаза в притворном стыде и расплакался еще горше.       — Зачем ты наговариваешь на брата, Майкл?       — Я боялся, что ты узнаешь, что я таскаю каламельки! — с видом глубокого раскаяния, громко всхлипывая, сказал мальчишка.       Мама покачала головой.       — Мне не жалко карамелек. Но будет очень жаль, если ты враньем загубишь свою душу. А если бы я наказала Джоша, как бы ты себя чувствовал? Ведь он не виноват! Несправедливое наказание рано или поздно камнем пало бы на нас с тобой. Слышишь, малыш? Мы оба были бы наказаны, и еще суровее, чем я бы наказала твоего брата.       Не знаю, каким чудом мамины слова дошли до него, но с того случая жалобы на меня прекратились. Однако зная, что и я не донесу на него, он стал еще изощреннее в своих попытках достать меня. Мне претила мысль бить того, кто слабее меня, но иногда все же сдержать гнев было невозможно. А однажды я действительно перегнул палку.       Неуемная страсть братца к сладкому однажды привела-таки к печальным последствиям. В выходной день он проснулся, поскуливая от боли, с опухшей щекой. Есть он не смог, больной зуб не давал накусить на него. Обжора-братец страдал от боли и голода.       — Бедный мой мальчик, открой ротик, может, у мамы Сары получится ниткой выдернуть этот противный зубик? — страдала вместе с ним мама.       Но зуб сидел довольно крепко, и стоило маме его затронуть, как маленький негодяй завопил громко и жалостно.       — Что же делать? — сокрушалась мама. — Дантист в страховку не входит, у нас нет таких денег, чтобы заплатить ему.       Майкл слонялся по квартире, завывая, как привидение.       — Ох, солнышко, потерпи чуть-чуть! — уговаривала его мама. — Я сбегаю к соседям, кто-нибудь займет нам денег. Или преподобный Маркус выручит.       Готовая помочь всем и каждому, сама мама старалась не занимать ни у кого денег даже в самые трудные времена. Я знал, как тяжело ей далось такое решение.       Как только мама ушла, вой Майкла прекратился. Он спокойно уселся на стул и принялся болтать ножками.       — Ну и свинья же ты! — в сердцах сказал я. — Ты хоть знаешь, как дорого стоит прием у стоматолога? Говорили же тебе не лопать столько конфет.       Мальчишка перевел на меня нахальный взгляд и показал язык.       — Майкл, чтоб тебя! До твоей тупой башки, что, не доходит, что мы теперь надолго останемся без конфет, и без мяса, и еще много без чего?! Маме и так каждый цент считать приходится.       — Это ты останешься без конфет! — нагло заявил мальчишка. — А мне мама Сара их все равно купит.       — Да?! Где же она денег возьмет?       — Продаст твои учебники, — с гадливой улыбочкой сказал он. — Тебе вообще хватит ходить в школу. Иди работай!       — Ну, змея, держись! — не выдержал я. Порывшись в отцовском ящике, нашел плоскогубцы и показал их брату. — Сейчас я сам тебе зуб выдеру, отобью охоту жрать сладкое.       Я просто хотел напугать его. Но не тут-то было.       — Себе зубы выдергивай! — небрежно отозвался он.— Тебя тогда можно будет вообще не кормить, и мама Сара быстрее долг отдаст.       После этих слов я себя уже не контролировал. Как ястреб на цыпленка бросился на Майкла: он заорал дурниной, пытаясь ударить меня. Я повалил его на пол, уселся на него и принялся открывать ему рот. Он пыхтел, дергался, пытаясь выскользнуть из-под меня, но силы были не равны. Я был рослым крепким мальчишкой, а он — пятилетним хлюпиком.       — Мама Сара! — завопил он, выбившись из сил.       Воспользовавшись тем, что его рот в крике широко открылся, я сунул туда плоскогубцы, обхватил ими потемневший, наполовину скрытый отечной десной зуб, и со всей силы дернул. Пронзительный визг ударил по моим барабанным перепонкам. Я соскочил с брата, с ужасом уставившись на окровавленный зуб в моей руке. Майкл наконец перестал орать и, постанывая, сплевывал на пол кровь, смешанную с гноем.       — Майкл… прости… я не хотел, — едва двигая онемевшими губами, сказал я.       — Сдохни, скотина! — хныкал он.       Я похолодел, представив себе реакцию мамы на мое зверство. Взяв себя в руки, мокрым полотенцем вытер заляпанные кровью губы Майкла, затем вымыл испачканный пол. Что ж, придется отвечать за свой поступок. Я не мог придумать себе оправдания.       Мама появилась дома только через час.       — Малыш, Майки, собирайся быстрее, я отведу тебя к дантисту! — с порога крикнула она.       Майкл вышел из ванной, держа в руках стакан с соленой водой, которую я развел ему для полоскания.       — Мама Сара, мне уже не надо к дантисту, зуба больше нет! — улыбаясь, сказал он.       — Как нет? — опешила мама.       — Джош выдернул мне его. Веревочкой.       — Ангел мой! Больно было, наверное?       — Чуть-чуть. Деньги больше не нужны, верни их, пожалуйста.       Знали бы вы, как тошно мне было слушать мамины слова благодарности! Я готов был признаться во всем. Немного утешало то, что героем дня все же стал Майк. Мама до вечера не спускала его с колен, целовала и нежила его. Змееныш хитростью вполз в ее сердце, поселившись там навеки.       Мы так давно не видели его, а мамино сердце все не переставало оплакивать разлуку кровавыми слезами.       — Он уехал в Лос-Анджелес, — шепнула мне одна проститутка. — С о-очень шикарным боксером. Мадди, слышал о таком? Он звезда, вообще-то.       Я протянул ей пятьдесят долларов. Быстро припрятав деньги в сумочку, она вздохнула.       — Ну, ты все-таки не убивай Майки… слишком быстро.