Черный лебедь

Лесной массив встречает мощными стволами столетних дубов и кленов, их изящными ветвями, крупными сугробами, средь которых теперь отчетливо виднеется широкая тропинка, проложенная холодным телом — вереница кровавых пятен изуродовала белоснежный пейзаж. Ривай, уставший и мучающийся от нестерпимого холода, идет твердым, широким шагом, с гордо приподнятой головой, Эрен же, пристроившись за его спиной, с завистью наблюдает за сноровкой капитана — слишком заметной для болеющего человека (то, как без видимых усилий тот перешагивал через массивные сугробы с горделивой осанкой, впечатляло, ибо сам лейтенант запинался уже трижды). Однако, стоит им приблизиться к обычно безлюдному, но теперь кишащему полицейскими и медиками участку леса, мужчина останавливается, и Эрен едва не падает в сугроб снова, когда резко тормозит во избежание столкновения. Недовольный взгляд зеленых глаз впивается в затылок начальника, однако тот какое-то время многозначительно молчит: разглядывает высокие сугробы, словно выискивая среди них кого-то. Эрен же порядочно ждет — отчасти жалеет капитана, которому с температурой приходится прыгать по кочкам, чтобы добраться до работы, а потому не позволяет себе разбрасываться едкостями, и вскоре это дает плоды. — Значит так, — сосредоточенно начинает Аккерман. — Если тебе станет плохо, можешь вернуться в машину. В первое столкновение с трупами может подташнивать — это нормально, поэтому… — Не первое. — Юноша отрезает на автомате, и пусть он не собирается открывать душу первому попавшемуся человеку, поймав на себе скептичный взгляд, твердо повторяет: — Не первое. Не нужно беспокоиться, я… — И что, потомок сатаны, как много раз ты видел трупы с отрезанным языком? — Ядовито усмехается капитан, обернувшись к подопечному — тот стреляет недовольным взглядом в ответ. Капитан говорит беззлобно — да, саркастично, но безобидно, однако Эрен чувствует себя так, будто его ткнули в отсутствие опыта носом, точно нашкодившего щенка, и потому поначалу хочет парировать колкое замечание. Однако, вовремя вспомнив, что крыть подобные факты ему нечем, недовольно сжимает губы и старательно делает вид, будто разглядывает нечто вдалеке. — Вот и я об этом, — степенно кивает Ривай. — Так что, если вдруг станет плохо, возьмешь у меня ключи и пойдешь в машину, — благосклонно позволяет тот, после чего, не дожидаясь юноши, твердым шагом направляется к толпе, бросив напоследок суровое: — Вырвет на труп — будешь сам разбираться со всем бешеным докторским составом. У меня итак с ними натянутые отношения. Эрен же, выразительно закатив глаза, дерзко показывает спине начальника третий палец, и все же вскоре, когда расстояние между капитаном позволяет сделать несколько шагов свободно, не опасаясь очередного падения, вяло плетется следом. Из всего аврала людей, столпившихся вокруг трупа, Эрен узнает только Ханджи: та, одетая в нелепый оранжевый пуховик, радостно хохочет, подбадриваемая смехом незнакомого мужчины — она смеется так, будто стоит не подле бездыханного тела, а подле цирковой арены, отчего юноша нервно ведет плечами. И все же хохот не продолжается дольше положенного: стоит майору столкнуться мимолетным взглядом с Риваем, она, сорвавшись с места и даже не попрощавшись с незнакомцем, торопливо подбегает к напарникам. Схватив капитана за руку, девушка стремительным шагом направляется к бездыханному телу, твердо утягивая друга за собой. — Тут полный пиздец, — взволнованно выдыхает она. — Не знаю, насколько наша маньячка психованная, но кровь размазана так, будто она лично кропилом ее разбрызгивала, чтобы было эффектнее. Нет глаз, языка, на руке новое слово — короче, все очень плохо. — Обернувшись в сторону друга, не останавливаясь, та озорно подмигивает усталости в серых глазах: — Тебе понравится. — Катись к черту, — вымученно выдыхает Аккерман в ответ, однако послушно следует за начальницей, продолжающей решительно утягивать его в толпу коллег. Когда девушка подводит напарников к трупу, оба опускают взгляды синхронно, и невзрачное «да уж» от капитана перебивается шокированным «еб твою мать» лейтенанта. Кровь везде: на когда-то красивом, однако теперь изуродованном многочисленными порезами лице, на приоткрытых в ужасе сухих губах, на оголившейся грудной клетке, на предплечьях, на одном из которых выцарапано загадочное: «Пусть» (разглядеть в хаотичных царапинах существующее слово оказывается действительно сложной задачей, однако напарники с трудом справляются). Длинные блондинистые волосы жертвы спутались и теперь окровавленными клоками лежат поверх снега, пустые глазницы вселяют нешуточный ужас, на руках и ногах отчетливо виднеются следы, явно оставленные шершавой веревкой, в приоткрытых губах застрял отчаянный крик — предсмертный вопль о помощи… Обернувшись, Ривай с подозрением косится на подопечного — взгляд остается уставшим и холодным, однако загорается любопытством, когда замечает стекшие с красивого лица краски и остекленевшие зеленые глаза — те смотрят на труп так, словно лейтенант вот-вот распластается на снегу и уляжется в обнимку с холодным телом, потеряв сознание. — Ты в порядке?.. Капитан спрашивает без особого интереса — просто позволяет формальности случиться, но Эрен не отвечает — продолжает пустым взглядом панически перебегать от одного пореза к другому. Не получив никакой реакции, мужчина кладет руку на покатое плечо подопечного. — Не тошнит? — Зачем-то уточняет он и, когда ответа вновь не следует, неловко похлопывает юношу по плечу. Первое столкновение с трупом никогда не бывает особо приятным, в каких бы обстоятельствах оно не произошло — что уж говорить про сегодняшний случай… — Я пойду поболтаю с судмедэкспертом — мало ли, что тот мог обнаружить, — тем временем торопливо предупреждает майор, печатая что-то в телефоне. Закончив, та ловко закидывает сотовый в карман пуховика и косо смотрит на друга — Ривай, склонив голову, продолжает разглядывать изуродованный труп. — Если моя помощь понадобится, я буду у катафалка, — рассеянно кивает в сторону припаркованной неподалеку машины девушка, и Ривай, проследив за ее взглядом, сосредоточенно кивает. — Подойду через десять минут — не пропадай. Ханджи с улыбкой кивает в ответ и, мазнув сожалеющим взглядом по бледному, как снег, новичку, все же торопливо направляется прочь по протоптанной медиками дорожке. С усталым вздохом мужчина делает шаг навстречу кровавому аду. Подойдя к трупу, он присаживается подле тела на одно колено и, как ни в чем не бывало, достает из кармана сотовый — Эрен, стоящий чуть поодаль и все еще не до конца пришедший в себя, выпадает в осадок, наблюдая за тем, как мужчина ловко вбивает пароль и принимается листать меню программ. — Серьезно?.. — С неприятной и неуместной потерянностью начинает он. — Вы… Прямо сейчас хотите в сотовом порыться? В такой компании?.. Лейтенант ожидает всего: вот-вот капитан, едко усмехнувшись, бросится ответным сарказмом или вовсе скажет новичку проваливать; однако Аккерман лишь, не отрывая сосредоточенного взгляда от экрана сотового, скупо роняет: — Будем фиксировать. С этими словами мужчина уверенно нажимает на иконку галереи и, повернув телефон горизонтально, делает первый снимок — щелк!.. В галерее появилась новая фотография — холодное истерзанное тело в сугробах. — Вы на память снимаете?.. Чтобы потом типа… Вспоминать о чудном деньке?.. Ривай, уловив вопрос, не успевает нормально переместиться в другое положение, и так и замирает в неудобной позе, переступив одной ногой через жертву. Пустой взгляд серых глаз медленно поднимается от дисплея сотового к бледному лицу подопечного — тот продолжает белеть с каждой секундой, что нехотя подталкивает к мысли о том, что идиотский вопрос — не очередная тупая шутка, а искренняя близость к нервному срыву. В зеленых глазах — чистая, стопроцентная концентрация паники, напряженная поза и вцепившиеся в рукава пуховика пальцы усиливают образ невротика со стажем, а вымученно вскинутые брови буквально вопят: «Что происходит?!». И все же Ривай не отдаляется от желания уточнить слишком сильно и с нажимом спрашивает: — Вас в академии не учили, что место происшествия нужно зафиксировать на фото и видео?.. Эрен тяжело сглатывает в ответ и нервно кивает: — Учили, конечно! — Голос срывается и становится хриплым, крайне паническим. — Но нахрена это на собственный телефон делать?! Разве нет…? Не знаю! Оперативной камеры или…! — Какой же ты тупой, — обреченно выдыхает капитан, перебив встревоженный лепет напарника, и, осознав, что разума в адском создании искать не стоит, все-таки перешагивает через труп, чтобы сделать несколько кадров с другого ракурса. — Оперативная камера, может, и есть, — тем временем устало принимается объяснять мужчина, — но легче всегда иметь снимки при себе — можно в любое время взглянуть и освежить случившееся в памяти. Эрен в ответ бледнеет сильнее — холод декабрьского утра пробирается в тело и сковывает его железными цепями, когда тот вымученно выдавливает: — Зачем?.. Капитан отвечает, не отвлекаясь от уютной фотосессии: — Чтобы ты спросил. Сделав еще несколько снимков трупа, тот переключает камеру в режим видеозаписи и, увеличив масштаб, принимается снимать детали: разорванную одежду, кровавые раны, истерзанное лицо — он задерживает кадр на пару-тройку секунд спустя каждые пять сантиметром, постепенно поднимаясь все выше, чтобы позже (в надеждах, через одну или две недели) предоставить видео в суде. Однако лейтенант, явно не знающий, что в суде видео просматривают со звуком, задушенно парирует: — Будете вечерами любоваться?.. — И Ривай гневно тычет пальцем по кнопке прекращения записи. — Ты можешь заткнуться хотя бы на пять минут?! Я пытаюсь работать! — Злобно выпаливает тот, стрельнув в зашуганного напарника яростным взглядом — тот, все еще не придя в себя, выразительно морщится и выглядит крайне недовольным, когда нехотя отвечает: — А я пытаюсь понять, какого хера Вы делаете… — Когда же капитан, выпрямившись, запрокидывает голову с немым вопросом к высшим силам «что я такого ужасного сделал?», юноша неловко продолжает: — Вам реально так важно, чтобы кровавое месиво хранилось у вас в сотовом? Это ведь личная вещь — не хочется случайно наткнуться на нечто подобное спустя пару лет, разве я неправ?.. Ривай устало прикрывает глаза, как мантру повторяя про себя заветное: «Три месяца. Три месяца. Три ебаных месяца». Он глубоко вдыхает морозный воздух — сосновый бор, в котором скрылся частный сектор, придает ему зимней, волшебной свежести, делает его студеным, практически осязаемым. Он вязкой пеленой обволакивает ноздри и с намерением спускается все ниже, пока фантомный привкус хвои не касается кончика языка… Устало открыв глаза, мужчина выпрямляется и, бросив короткий взгляд в сторону бледного напарника, держащегося от кровавого переворота на расстоянии пары метров, заключает чуть тверже: «Всего-то три месяца. Нестрашно». Удалив неудачный дубль, тот неторопливо возвращается к ногам жертвы. — Я снимаю, чтобы вспоминать обстоятельства этой смерти, если случатся новые. Ну и чтобы предоставить кадры в суд, разумеется, — холодно объясняет тот. — Так что будет очень славно, если ты прекратишь мне мешать. Эрен же в ответ, ни на шаг не приближаясь к телу, протягивает бессмысленное: «А-а-а…», и капитан, включив запись, пробует повторить предыдущие кадры. Он снимает твердой рукой, ведет кадр плавно, акцентирует внимание на самых мелких деталях до тех пор, пока не переходит к лицу — там даже ему, матерому солдату, становится несколько не по себе, и мужчина торопливо выключает запись. Открыв галерею, тот проматывает снятые кадры и, оставшись довольным результатом, принимается снимать местность: оголенную просеку, сосновый бор вокруг, кровавые следы на снежном покрывале, виднеющиеся вдали гаражи — капитан сосредоточенно фиксирует все, что может понадобиться, а Эрен аккуратно перемещается ко кругу, вращаясь вокруг наставника, точно планеты — вокруг солнца, чтобы не испортить кадр (и все же к трупу лейтенант не приближается — обходит так далеко, как может, и старается лишний раз не смотреть). Когда съемка подходит к концу, и мужчина довольно кивает, просмотрев запись, Эрен решает попробовать разобраться вновь: — А нам это поможет?.. — Нерешительно уточняет тот и ежится, когда промозглый ветер вновь настырно ныряет под куртку. Когда же наставник удивленно оборачивается в его сторону и скептически выгибает бровь в ожидании объяснений, тот неловко хохочет: — Пейзаж-то красивый, и Вам вечерами одиноко не будет, но чем снятые елки нам помогут?.. Капитан вздыхает в ответ особенно тяжко — практически мученически. Недовольно ведет плечом, хмурится и, в целом, выглядит, как человек, который вот-вот запульнет в лейтенанта чем-то тяжелым, однако вскоре мрачно бросает: — Теоретически, поможет. Попытаемся найти закономерность, — после чего решительно направляется в сторону катафалка, у которого должна обитать Ханджи с десятком медработников — когда же Эрен с облегченным выдохом направляется следом, явно обрадовавшись перспективе покинуть одинокое тело, Аккерман резко тормозит и, обернувшись в сторону обузы, раздраженно уточняет: — А ты куда собрался? Эрен застывает, так и не перенеся вес на переднюю ногу. В зеленых глазах вновь прослеживается потерянность, да и выражение тотального шока на красивом лице не намекает на осознание ситуации. — Я?.. — Потерянно, с искренним удивлением переспрашивает лейтенант и, не позволив начальнику броситься очередной мерзостью, отвечает так, будто говорит самую логичную вещь на свете: — С Вами иду. К майору. Ривай скептически выгибает бровь в ответ — немного клишировано и излишне театрально, зато выразительно и читабельно. — С какой это стати? — Холодно, с толикой злости парирует тот. — Я уже все осмотрел, а ты даже близко не подошел. — Но… — Пытается оправдаться лейтенант, однако мужчина его не слушает — решительно разворачивается и возобновляет нелегкий путь. — Так что сиди и ищи детали, — хладнокровно приказывает тот, перешагнув через сугроб. — Я буду с Ханджи — найдешь, когда обнаружишь то, что не смог обнаружить я. — Но…! — Вскрикивает шокировано лейтенант, и на сей раз в его голосе в разы больше паники, нежели потерянности, однако Аккерман перебивает снова: — И не смей приходить без ценной информации, — после чего ловко переступает через последнюю преграду в виде ледяной горки и, выйдя на протоптанную сотрудниками дорожку, широким шагом уходит прочь. «Но я ведь даже не знаю, что искать!..» — Застывает потерянное на пухлых губах, однако Ривай, не обладая экстрасенсорными способностями, не слышит отчаянной мольбы. Эрен впивается глазами в чуть задравшийся ворот пальто, будто пытается выжечь на спине капитана словосочетание «отвратительный учитель», однако реальность ревностно напоминает о себе завыванием ледяного ветра — юноша, невольно поведя плечами, чуть ежится. Обернувшись и столкнувшись взглядом с пустыми глазницами, тот ежится сильнее… Однако мгновением спустя, смирившись со своим ничтожным положением, все же неохотно делает шаг навстречу телу. Первый. Затем второй. Он идет неторопливо (скорее даже медлительно), старательно оттягивая тот момент, когда ему, как и наставнику, придется перепрыгивать через труп, чтобы выискать нечто особенно тщательно спрятанное. И все же время стремительно идет вперед: проходит минута, вторая, и вот уже лейтенант с крайней степенью неохоты стоит возле замерзшего тела, успевшего покрыться инеем. Во взгляде зеленых глаз мелькает неприкрытое отвращение, на красивом лице словно отпечатывается частичка мерзости, творящейся на снегу, а чувство инстинктивной, совершенно животной необузданной паники, возникшее при первом взгляде на корявое «пусть», выцарапанное на левой руке, обостряется стократно. Эрен, безусловно, понимает, что случившееся — трагедия, а его нахождение здесь — прямая обязанность, а не месть нерадивого наставника, однако… Что, черт возьми, с той «Кэйли» не так?! Неосознанно задержав дыхание, юноша крайне медленно опускается возле трупа на одно колено, и пусть тот вновь недовольно морщится, принимается старательно вглядываться в детали с надеждой обнаружить хоть что-нибудь… В веренице кровавых порезов разобрать что-либо оказывается задачей не из легких, однако спустя время лейтенант начинает замечает детали: небольшой шрам над ухом, — совсем свежий, на котором едва спеклась кровь, — родимое пятно под ключицей, алые разводы на склеившихся блондинистых волосах, мелкую точку на выступающей вене, чуть выше предплечья, явно оставленную тонкой иглой шприца… «Ну вот и что из этого ты не нашел?» — Злобная мысль пролетает слишком стремительно — на такой скорости, что Эрен даже ее не замечает. Он вглядывается пристальнее: вязь порезов, сложившихся в слово, разодранная в клочья одежда, глубокие раны, высеченные словно в спешке — тот видит все, однако не понимает, что именно из всего кровавого хаоса мог не заметить Ривай. Почувствовав, как лодыжки, уже начавшие затекать, простреливает сотней мелких игл, а в ноздри после первого глубокого вдоха врывается мерзких трупный запах, тот вновь омерзительно морщится и, со всем рвением подорвавшись на ноги, резко отскакивает на пару метров назад, пока взгляд, полный отвращения, в последний раз пробегается по жертве… Спустя полминуты молчаливых гляделок с тем, кто не может ответить ему взаимностью, лейтенант недовольно чертыхается сквозь зубы и решительно направляется прочь от того зрелища, которое постарается в ближайшее время забыть. «Скажу, что укол», — безынициативно решает юноша и, переступив через очередной массивный сугроб, заметно ускоряется на протоптанной дорожке, направляясь к старшим по званию. Те находятся неподалеку — стоят чуть поодаль от катафалка и с крайне сосредоточенными лицами обсуждают что-то неизвестное, и, едва завидев майора (луч солнца, озарявший мрачные воды отдела), юноша почти срывается на бег. Невзирая на наверняка серьезный разговор закадычных друзей, он торопливо подлетает к начальству и на выдохе бросает: — След от укола, — после чего выразительно скрещивает руки на груди. И будь что будет. Оскорбят за невнимательность? Ожидаемо. Ткнут носом в непрофессионализм? Предсказуемо. Похвалят?.. «Ну, это вряд ли», — нервно усмехается про себя юноша, когда Ривай, обернувшись, окидывает его взглядом из категории «умственно отсталым слова не давали». — На вене, — безрадостно бросает он, — я заметил. Лейтенант, недовольно фыркнув, бросает тихое, но различимое: «Кто бы сомневался», однако мужчина отчего-то решает не затевать новый спор — лишь хмурится сильнее обычного, после чего, обернувшись к подруге, выразительно смотрит на Ханджи с заверением: «А я говорил, что он — демон». Девушка же мягко улыбается в ответ и неопределенно пожимает плечами, мол: «Ничего такого не наблюдаю». — Надеюсь, вы уже закончили, — тем временем раздраженно прыскает Эрен и, когда ледяной ветер вновь пролетает под утепленную куртку, недовольно ежится. — А то еще немного, и меня тоже придется опознавать. И пусть юноша говорит с явной претензией, он ожидает хотя бы скупого, минимального понимания, но вместо этого получает хладнокровную усмешку. — О-о-о, можешь не переживать, — бесстрастно бросает капитан и, поймав на себе подозревающий неладное взгляд, продолжает, «опечаленно» склонив голову: — Демоны бессмертны. К сожалению. Помощь приходит незамедлительно — Ханджи, толкнув друга в плечо (несильно, но крайне выразительно), дарит тому порцию осуждения, однако, наткнувшись лишь на скепсис в серебристых глазах, устало вздыхает и с мягкой улыбкой оборачивается к лейтенанту. — Да, мы закончили. Вы можете ехать в отдел, — степенно кивает майор. Ривай же, демонстрируя свое отношение к защите «демона», какое-то время смотрит на подругу, как на предателя — выразительно нахмурившись и поджав губы; но, так и не получив в ответ ничего, кроме добродушной улыбки, неопределенно качает головой и неторопливым шагом направляется прочь. — Как только личность жертвы будет опознана, вышли мне информацию о ее родственниках — нам необходимо выяснить новое имя, — через плечо требует тот. Стоит лишь Эрену, обрадовавшись раньше времени, торопливо направиться вслед за наставником, майор встревоженно окликает: — Стойте! — И Ривай, и без того вымученный свалившейся неожиданным грузом болезнью и непрекращающейся работой, останавливается. Чуть запрокинув голову, он устало прикрывает глаза и посылает небесам уже второй немой вопль за сегодняшнее утро: «За что?..». Однако, так и не получив ответа, тяжело сглатывает и, обернувшись к старшей по званию лицом, раздраженно уточняет: — Что еще? — Что вы планируете делать дальше? — Взволнованно уточняет подруга. — Больше времени у нас нет — нужно поймать маньяка до следующей жертвы, так что…! — Перечитывать заключения патологоанатомов, — решительно перебивает ее капитан, — дотошно изучать обстоятельства смертей, пытаться вникнуть в суть загадки и составить примерный психологический портрет убийцы — все, как всегда. — Эрен же, услышавший план действий, на который они и без того потратили больше недели, нервно усмехается: «А это поможет?», однако замолкает, подавившись воздухом под напором выразительного взгляда, однозначно и бесповоротно требующего заткнуться. Майор же, явно не услышав, что именно сказал Эрен, устало улыбается напарникам. — Удачи вам, ребята! — С вымученной радостью бросает девушка, и, стоит ей отвернуться, капитан тут же направляется прочь — Эрен, быстро подстроившись под торопливый шаг, идет по правое плечо («Потому что по левое должен идти черт», — едко усмехается он про себя, однако «гениальную» шутку отчего-то решает не озвучивать). — Мы и вправду снова потратим весь день на эту ерунду? — Скептично выгнув бровь, уточняет юноша, и Ривай едва заметно усмехается в ответ. — Разумеется, нет, наивный придурок, — беззлобно бросает мужчина, и Эрен уже, было, собирается ответить на оскорбление, как капитан твердо добавляет: — Я отвезу тебя домой, а после поеду спать. Будем думать завтра. — И юноша, в мгновение забыв о недовольстве, удивленно хлопает длинными ресницами. — А майор Зоэ не разозлится? — С подозрением на неладное (на всякий случай!) уточняет тот, и Ривай, многозначительно мотнув головой, загадочно бросает: — Не разозлится. — Перешагнув через сугроб, он делает несколько твердых шагов вперед, прежде чем, скосившись в сторону Эрена, не добавляет мрачное: — Если ничего не узнает. Сперва юноша, до сих пор чувствуя подвох в неоднозначном предложении, выразительно хмурится, однако проходит мгновение, и он, осознав смысл слов Ривая, протягивает насмехающееся: «А-а-а-а-а!». — «А-а-а-а-а!» — Ядовито передразнивает мужчина, однако Эрен, увлеченный их общей «тайной», лукаво улыбается старшему по званию. — А она ничего не узнает, — с пониманием усмехается лейтенант и, не желая зла, безобидно толкает капитана плечом в плечо — тот, бросив в его сторону озлобленный взгляд, с не дюжей силой толкает в ответ и, когда Эрен с глухим выкриком валится в сугроб, не дожидается подопечного.

***

       Лето — чудное время года, полное красок: васильковый небосвод, освещаемый безжалостным огненным шаром, мягкая зелень молодых деревьев, шелковое изумрудное полотно на покатом склоне, разукрашенное полевыми цветами: ромашками, васильками и клевером — цветастые пятна добавляют природе особый, волшебный флер. Июль. Раннее утро в центральном парке. На склоне сидит маленькая девочка с завораживающими алыми кудрями, едва ли достающими до подбородка, и глубокими карими глазами. Кромка излишне длинных брюк теперь измазана в соке травы (Ривай пытался уговорить ее купить джинсы на размер поменьше, однако девчонка наотрез отказалась), перепачканная в сахарном сиропе безразмерная майка промокла, после того, как ее облил живой фонтан. Она, склонив голову, наблюдает за чем-то, что происходит в невысокой траве. Ривай сидит рядом — сощурившись на солнце, пытается разобраться с заваленной почтой, однако всякий раз отвлекается, когда дочь, дернув за подол майки, указывает в траву с сосредоточенным вопросом: — А это кто?.. Оторвавшись от сотового, Аккерман сосредоточенно вглядывается в траву — в том направлении, куда решительно тычет Джил, пока сама дочь с нетерпением смотрит на отца, ожидая немедленного ответа. Заметив в траве острый зеленоватый силуэт, мужчина решительно отвечает: — Это кузнечик, — после чего опускает взгляд в телефон. Он ненавидит заниматься работой во время прогулок с дочерью — его итак практически не бывает дома, им категорически не хватает времени, чтобы провести его только вдвоем; однако сегодняшнее утро становится исключением — судебное заседание по недавно закрытому делу состоится именно сегодня, и последние этапы подготовки пропускать ни в коем случае нельзя — его участие строго обязательно. Однако дочери оказывается плевать как на судебное заседание, так и не занятость отца — она вновь настырно тянет за подол майки и спрашивает с нажимом: — А зачем он нужен? Ривай не злится — психолог сказал, что в этом возрасте дети познают мир активнее, наверстывая упущенное, и их вопросы ни в коем случае нельзя игнорировать; однако, потерянно уставившись куда-то сквозь насекомое, решительно не знает, как должен ответить. Действительно, зачем?.. Нет, он, безусловно, может объяснить, что насекомые — неотъемлемая часть пищевой цепочки, однако, когда дочь спросит о том, что такое «пищевая цепочка», и ему придется объяснить, что маленьких кузнечиков должны съедать животные побольше, Джил наверняка расплачется… Кузнечик, нервно дернувший усиком, явно смотрит на взрослого мужчину, не разбирающегося в природных законах, с осуждением — дочь подхватывает его негативный настрой и смотрит не менее требовательно. Нервно прочистив горло, Ривай опускает взгляд на дочь — большие карие глаза блестят на солнце, спутавшиеся на ветру кудри беспорядочно раскидались по недовольному лицу (девочке явно не нравится, что разговор поддерживает только она, а сам отец мало того, что не проявляет инициативы, уставившись в телефон, так еще и не отвечает на заданный вопрос). С тихим вздохом Аккерман прячет телефон в карман джинсов, заправляет непослушные кудри Джил за уши, подхватывает дочь под мышки и, когда та шокировано выдавливает: «Ой!», решительно пересаживает девчонку себе на колени. Указав пальцем на одиноко болтающегося на травинке кузнечика, тот торопливо придумывает бессмыслицу и уточняет: — Видишь, что он делает?.. Джил, поерзав и поудобнее усевшись на коленях, склоняется и щурится, вглядываясь в насекомое, как в нечто диковинное — смотрит на кузнечика так, что тому обязательно стало бы неловко, будь он человеком; однако, не заметив за насекомым ничего подозрительного, девчонка нетерпеливо оборачивается в сторону наблюдающего за фауной отца. — А что он делает? — С любопытством интересуется она, и легкий ветер уносит звенящий голос далеко в лес. — Ест траву, — без угрызений совести и без промедлений отвечает Ривай. — Их заселяют в парки, чтобы они косили газоны. Ну и чтобы было красивее. Когда же дочь смотрит в ответ так, будто ничего тупее за пять лет своей жизни не слышала, мужчина старательно строит серьезный вид, чтобы не вызвать подозрений. Психолог говорила, что нужно отвечать — а вот как именно нужно отвечать, советов не дала. Никто не говорил: «Не вздумайте врать!», а значит щепотка бредней сильно не повредит детской психике. Ривай ничего не знает о кузнечиках (кроме того, что они прыгают и едят мелких вредителей) — он сомневается, едят ли они траву, и есть ли в их создании масштабный смысл, однако придуманная легенда кажется ему минимально-травматичной. Вспоминая, как дочь разрыдалась, узнав, что коты питаются «такими милыми» мышами и птицами, повторять горький опыт не хочется… И все же его дочь никогда не отличалась глупостью — та подозрительно щурится, вглядываясь в серые глаза с сомнением, старательно ищет подвох и, даже не найдя его, с недовольным фырканьем откидывается спиной на грудь отца. — Ты врешь, — обиженно бубнит та, и Ривай, потрепав спутавшиеся кудри, сознается: — Вру. Притянув дочь ближе, он аккуратно упирается подбородком девочке в затылок и, сощурившись, позволяет летнему ветру унести переживания о срывающемся судебном процессе вдаль…        Ривай, широко распахнув ресницы, резко садится на кровати и отчаянно пытается вдохнуть: ему кажется, кто-то, пока он спал, проник в квартиру и вжал его лицо в подушку, безжалостно заставив выть от недостатка воздуха — боль от агонии теперь настырно вцепилась в тело, срывая с бледных губ отчаянные хрипы. Легкие нестерпимо жжет, будто высшие существа, узрев его позорную слабость, вылили на грудь раскаленный металл в надежде причинить еще больше страданий; сердце бьется стремительно, торопливо — колотится в ожидании видений, в предвкушении мрака, — и от того на сознание вязкой пеленой ложится ужас. Тело по мановению волшебства становится ртутной статуей — по-прежнему прекрасной и благородной, но теперь холодной, неподвижной и безвольной… Но мужчина заставляет себя провести дрожащей рукой по лицу, стирая капли холодного пота со лба. И все же проходит какое-то время, и жизнь, робко постучавшись, нерешительно заглядывает в спертую темницу тела. Секунда за секундой удары сердца становятся все спокойнее, — больше оно не колотится в агонии, — ритм возвращается к размеренному, обыденному, и Риваю удается вдохнуть: ледяной воздух проникает в глотку родниковой водой — он тушит лаву, залившую легкие, обращая ее иссиня-черной коркой, привносит в жизнь чуть больше красок — едва различимые цвета (неизвестные, но явно не напоминающие черный и белый) несмело окрашивают спальню. Понемногу паника и горечь, что столкнулись тектоническими плитами, разъезжаются в разные стороны и встают на свои места на задворках сознания — на их месте остаются лишь отчаяние и потерянность… И все же тело остается по-прежнему холодным: безжалостная ртуть все еще течет по венам, напоминая о когда-то пережитой агонии, о беспрестанном мраке и о карих глазах — о единственной пристани счастья в его скудной жизни. «Не думай об этом», — злобно рычит на себя Ривай. С трудом поднявшись на ватные ноги, он неторопливо распахивает черные жаккардовые шторы и закрывает окно. Мужчина бросает короткий взгляд на часы — те показывают безжалостное «04:21», и Аккерман, запрокинув голову, отчаянно шепчет: «Твою мать»… Однако мгновение спустя, встряхнув головой, направляется в ванную — проходя мимо детской, он даже не открывает дверь. Рутина — холодное напоминание о реальности, ее смазанные отголоски: таблетки и витамины (раньше Ривай пил их для того, чтобы подать Джил пример, сейчас же он принимает их по инерции) и жаропонижающее (небольшое отклонение), затем — пробежка и контрастный душ, легкий завтрак, мешковатые вещи и прогретая машина. Дорога до участка: пара улиц и светофоров на перекрестках, несколько поворотов направо, небольшой переулок, и вот уже знакомое здание мелькает впереди. Ривай твердо переступает высокий порог и степенным шагом направляется к кабинету, когда в голове воцаряется сомнительный порядок, однако, едва выйдя в просторный холл, застывает, ошеломленный открывшейся картиной. На лавочке (там, где обычно сидят заявители и потерпевшие), вольно раскинувшись, точно король на богато украшенном ложе, спит Эрен, подле него стоит массивная сумка, доверху забитая вещами. Юношу не тревожит ни тусклый свет, распыляемый по коридору массивными лампами, ни снующие по коридорам полицейские — он мирно спит, невзирая ни на что, и это несколько… Озадачивает. Ривай склоняет голову в удивлении, толком не осознавая, какой черт дернул лейтенанта ночевать в отделе, однако, вскоре рассудив, решает утолить свое любопытство. Неторопливым шагом он подходит к подопечному и трясет за плечо (возможно, излишне сильно, наверняка болезненно, однако сейчас мужчина не думает об этом) — лейтенант же, недовольно сморщившись, смазано бормочет: «Мам, отвали…», и капитан сперва потерянно отстраняется… Однако, осознав посыл невнятных слов, недовольно хмурится. — Мне искренне жаль, если ты так общаешься со своей матерью, — холодно бросает мужчина, и его слова становятся мощным катализатором, запустившим химическую реакцию. Юноша, до этого мирно любовавшийся пустотой в сознании, отчетливо вздрагивает, после чего скошенные ресницы, распахнувшись, даруют свету испуганный взгляд; однако Ривая не впечатляет подлинный шок в глазах напротив. — Видимо, твое хамство — это определенная константа, которую нужно просто принять, да? — Бросается хладнокровной издевкой тот и, когда Эрен, испуганно выдохнув, бросает потерянное: «Капитан?..», сухо усмехается: — А ты ждал кого-то другого? Юноша, до сих пор находящийся на грани сновидений и суетливой реальности, так и не понимает, о чем говорит наставник. — Я… — Пытается принять участие в разговоре тот, однако, мгновенно потеряв едва зародившуюся мысль, потерянно замолкает. Капитан же, которого не особо волнуют чувства напарника, решает проигнорировать словесную катастрофу. — Какого черта здесь творится? — Холодно, с явным недовольством спрашивает мужчина и, получив потерянное: «А?..» в ответ, равнодушно кивает в сторону забитой доверху сумки. — Почему ты вдруг решил переехать в отдел? Отчего-то на ум приходят одни лишь гадости: хочется съязвить, затем приправить сарказм оскорблением, а после уйти с хорошим настроением (может, это хоть немного скрасит сегодняшнее утро?..); однако Аккерман вовремя останавливает себя. «Пока он не дал повода», — сухо обозначает факт мужчина, однако мгновением позже едва заметно усмехается, — «но обязательно даст». Эрен же, так и не проснувшись до конца, теряется сильнее: недоуменно хлопая ресницами, мечется взглядом с собственной сумки на лицо наставника около минуты (что серьезно начинает раздражать, но капитан порядочно молчит в ожидании объяснений), однако спустя вечность юноша с пониманием протягивает: — А-а-а… Вы об этом, — после чего откидывается головой на лавочку. — Забудьте, — безразлично отмахивается тот и, устало зевнув, прикрывает глаза рукой. — Меня выгнали из съемной квартиры. Эта новость… Неприятно шокирует, и Ривай, заметив тотальное безразличие к образовавшейся проблеме в знакомо-экспрессивном голосе, недовольно хмурится. Все же, не удержавшись, он бросает едкое: — Потому что ты разбил в ней все цветочные горшки? — Однако Эрен на удивление не реагирует. «Наверное, он все еще думает, что спит», — решает про себя мужчина и едва заметно кивает своим мыслям в ответ. Вместо ожидаемого сарказма юноша лишь, бесшумно усмехнувшись, бросает смазанное: — Меня обвинили в потопе, — после чего, повернувшись на бок, подкладывает руки под голову и вновь погружается в царство Морфея. Ривай, ожидавший всего, кроме потопа, неохотно понимает, что ситуации хуже, должно быть, случиться не могло… «Однако это случилось с Эреном», — вовремя вспоминает тот, нервно усмехнувшись. — «Уж он-то мог устроить потоп». И пусть этот вопрос кажется Риваю глупым (потому что он уверен в положительном ответе), капитан все же интересуется: — Обвинили обоснованно? Юноша, поняв, что его не оставят в покое, с усталым вздохом перекатывается на спину. Убрав руку от лица, лейтенант заглядывает в серебристые глаза с немым вопросом: «Вы это серьезно?», однако, получив в ответ лишь скепсис и безразличие, недовольно поджимает губы в негодующем протесте. — Обвинили обосновано? — С давлением вторит себе Аккерман, и тогда Эрен, сдавшись, выразительно закатывает глаза. — Нет. — Твердо огрызается юноша и с недовольным лицом, крайне неохотно садится на лавочке и спускает ноги на пол. — Пока я отдыхал с сестрой, прорвало трубу, — разминая шею, устало вздыхает он и, не обращая никакого внимания на ленивое удивление в глазах напротив, устало ведет плечами, всеми силами стараясь хоть немного взбодриться. — Когда я пришел, — с неохотой начинает Эрен, — все было в воде, и в квартире уже была хозяйка, так что было поздно что-то предпринимать. Когда капитан, скептично выгнув бровь, выражает свое явное недоверие к столь неудачному стечению обстоятельств, юноша лениво пожимает плечами, без толики сомнений в своей правде заглянув в переливающиеся в тусклом свете ламп серые глаза. — Так что… Теперь я временно бездомный, — неловко вздыхает он. — Как-то так. Рассказ неприятно впечатляет, и дело не в том, что Риваю жалко подопечного — вовсе нет: единственное, что его волнует — вялое состояние от недосыпа (если не внезапные обмороки посреди тротуара — недавнее происшествие с упавшим давлением после одной лишь сомнительно-бессонной ночи навевает дурное предчувствие), вечно недовольное лицо и отвратительное поведение, осложняющее и без того «прекрасные» будни… Всего этого хотелось бы избежать. «Ты, к слову, сам ночуешь в отделе», — вставляет свое никому не нужное мнение здравый смысл, однако Ривай лишь, недовольно нахмурившись, отворачивается от правды. «Я ночую только по крайней необходимости», — твердо кивает в ответ своей самоуверенности капитан. — «И уж у меня будет побольше выдержки, чем у этого идиота». Поняв, что ситуация складывается отвратная, мужчина выразительно скрещивает руки на груди и, гордо приподняв подбородок, одаривает подопечного хладнокровным взглядом. — И что ты будешь делать? — Без толики жалости, однако с едва различимым любопытством уточняет дальнейший план действий Аккерман, но Эрен в ответ лишь, нервно усмехнувшись, пожимает плечами, и мужчина хмурится сильнее прежнего. — Я не позволю тебе ночевать в отделе, — холодно отрезает он. — Иди жить к своим друзьям. Лейтенант же, с «любопытством» склонив голову, натягивает на губы едкую улыбку, не сулящую ничего хорошего. — В однокомнатную квартиру, где живет сестра, ее муж, ребенок и собака? — С наигранным интересом уточняет он и, когда Ривай, осознав тупиковую ветвь развития своего предложения, недовольно ведет плечами, устало усмехается: — Вот и я об этом. — Тогда ты можешь временно пожить в отеле, — не сдаваясь, с прежней твердостью предлагает мужчина, и лейтенант, считав его намерения до последнего отстаивать свою территорию, с едкой усмешкой скрещивает руки на груди, в точности повторяя позу капитана. — Были бы у меня деньги, — с притворным дружелюбием начинает Эрен, — я бы обязательно туда поехал, но… — Так попроси денег у сестры, — продолжает настаивать на своем наставник. Юноша, едко прыснув, выразительно склоняет голову в ответ. — Напомнить Вам, в каких условиях они живут? — С насмешкой вскинув брови, продолжает язвить подопечный и, когда Ривай злобно поджимает губы, признавая полное отсутствие каких-либо вариантов, вновь беззаботно пожимает плечами. — Так что я не стану ничего у нее просить, — твердо отрезает лейтенант. — И пока мой единственный вариант — отдел и его уютные лавочки, так что попрошу меня не осуждать. Хочется ответить так же едко и твердо: «Твои проблемы — не мои проблемы и не проблемы нашего участка, ищи себе ночлег, где хочешь». Или: «Если я еще раз увижу тебя здесь позже одиннадцати или раньше шести, я за шкирку выволоку тебя на улицу и оставлю спать на асфальте»; однако отчего-то мужчина проглатывает колкости и всерьез задумывается. Сам денег он дать не сможет (их и без того осталось не так уж много, чтобы давать в долг кому попало), просить у Ханджи или Эрвина — не вариант (им и без того хватает безмозглого подростка, на которого уходит весь семейный бюджет), побираться по отделу — бесповоротно похоронить свою репутацию в глазах подчиненных… И как бы не хотелось этого признавать, вариант остается один, вот только, стоит Риваю едва задуматься о нем, внутри холодеет, и по коже пробегаются омерзительные мурашки. «Нет, ну а что?» — Едко усмехается здравый смысл. — «У тебя как раз есть свободная комната!». «Тогда уж лучше обмороки и недовольный бубнеж», — злобно огрызается мужчина в ответ, и все же, несвоевременно вспомнив об угрозе «доброжелательной» Ханджи уволить, если «с Эреном хоть что-то случится», меньшее из зол становится бόльшим автоматически — потерять работу будет чертовски не кстати. — И сколько тебе ждать аванса? — Ривай спрашивает с не дюжим напряжением в надежде на лучшее. — Пару дней? Однако надежды на быструю смерть рушатся смехом — по-детски наивным и искренним, совершенно безобидным, и все же кажущимся издевательством над его, Ривая, степенно приближающимися страданиями. Эрен же, спустя время успокоившись, дарит наставнику озорной, приятно взволнованный взгляд — юноша смотрит так, будто скепсис и злоба в глазах напротив его чертовски радуют (наверняка так и есть, однако капитан до сих пор надеется на наличие инстинкта самосохранения в пустой голове), но, не получив в ответ никакой реакции, беззаботно пожимает плечами. — Скорее пару-тройку недель, — без толики злобы усмехается лейтенант и, заметив, как над чернильной макушкой стремительно собрались грозовые тучи, выставляет ладони вперед в примирительном жесте. — Но Вам не о чем переживать, правда! — Со всей искренностью, на которую он только способен, восклицает Эрен. — Я ночевал и в худших условиях, так что все…! С каждым словом, подавляемый тяжестью разбитого взгляда, Эрен говорит все тише и замолкает вовсе, когда Ривай, устало вздохнув, нарочито медленно ведет плечами. И все же, когда молчание, затянувшись, становится несколько неловким, юноша нервно усмехается. — Не делайте такое лицо, — искренне просит он. — Теперь Вы меня реально пугаете… Однако капитан, толком не прислушавшись к очередной глупости, продолжает сверлить подопечного злобным взглядом. Проходит мгновение, второе… Ничего не происходит, и Эрен, схватившись руками за лавочку мертвой хваткой, вставляет потерянное: — Эм-м-м… Простите?.. — За что? — Холодно выпаливает мужчина в ответ, и лейтенант, инертно отстранившись, нехотя сознается: — Не знаю?.. Ривай, запрокинув голову, на сей раз задает вопрос высшим существам вслух: «Кто-нибудь скажет мне, за что?..». Эрен же, не поняв, к чему это было сказано, нерешительно начинает: — Это Вы мн…? — Однако наставник твердо перебивает его: — Значит так. Чуть прикрыв глаза, капитан глубоко вдыхает… Затем неспешно выдыхает в надежде восстановить душевное равновесие. Не помогает. Когда же в ответ прилетает растерянное: «Как?..», он хоронит свои нервные клетки заживо, однако все же открывает свинцовые веки и мрачно продолжает: — Эти «пару-тройку недель» поживешь у меня, — и, когда Эрен приоткрывает губы, чтобы возразить, гневно рычит: — И не смей спорить — это решение и без того далось мне нелегко. Эрен же, впервые столкнувшись с агрессией такой мощи, отодвигается от начальника подальше и, вымученно вскинув брови, старается доброжелательно улыбнуться. — А Вы уверены, что это… — Нерешительно начинает он и, заметив, как и без того озлобленный взгляд становится мертвым, давится словами — между невольными собеседниками повисает многозначительное молчание. Коридор — кладбище звуков: тишину разбавляют лишь тиканье настенных часов и едва различимый треск ламп, однако они не способны спасти ситуацию — монотонный шум давит лишь сильнее, накаляя атмосферу до предела. Риваю кажется, еще немного, и кого-то из них ударит разрядом тока, однако он, устремив обледеневший взгляд в полные нерешительности глаза лейтенанта, продолжает стоически молчать. Проходит какое-то время, прежде чем Эрен, нервно прочистив горло, решается продолжить: — Ну… Хороший вариант?.. Риваю не требуется много времени на размышления. — Нет. Это — отвратительный вариант, худший из всех, — со всей твердостью, на которую он только способен, отрезает капитан и, когда Эрен пытается выдавить из себя жалобное: «Я тоже так…», решительно продолжает: — Но он — единственный, ибо я не собираюсь откачивать тебя каждый раз, когда ты будешь падать в обморок. А ты будешь — можешь мне поверить. — Юноша же, не ожидавший подобного напора, вжимается спиной в холодную стену, однако капитан, не внимая его потерянности, с праведной яростью на самого себя мрачно требует: — Так что поблагодари меня, а после закрой свой рот. Ты меня понял? Лейтенант, осознав полное отсутствие верного варианта ответа, натягивает на губы старательно счастливую, но по-прежнему неестественную, крайне разбитую и неуверенную улыбку. — Спасибо?.. — Несмело бросает тот, и мужчина холодно кивает в ответ: — Не за что. И пусть он старается говорить больше спокойно, нежели бесстрастно, праведный гнев на сложившиеся обстоятельства и на жестокие к нему небеса дает о себе знать мертвенным холодом и полным отсутствием каких-либо (даже негативных) эмоций в голосе. Повернувшись к подопечному спиной, Ривай вскользь бросает: — Бери сумку и пошли работать, — и Эрен, подорвавшись с места, по привычке отдает честь: «Есть!»… Однако, когда начальник оборачивается к нему с лицом, сулящим долгую, крайне мучительную смерть, вновь нервно улыбается и неуверенно просит: — Простите?.. Капитан, не желая больше видеть надоедливую каштановую макушку, отворачивается. — Конченый идиот, — едко цедит сквозь зубы он и, не дожидаясь подчиненного, широким шагом направляется прочь.

***

Ривай никогда не замечал за Эреном болтливости: если юноша не огрызался или не бросался сарказмом (которым тот мог плеваться минутами), лейтенант никогда не говорил ничего лишнего — задавал вопросы по поводу работы и на этом заканчивал вынужденный диалог. Однако демон, едва сев в машину, начинает трепаться — тараторить так, будто мужчина вот-вот заткнет и не позволит бедолаге договорить (и пусть капитан уже близок к этому, он старается держать себя в руках). Каждое его слово — нервозность и излишняя резкость, почти что отчаянная потерянность — Эрен явно не готов к столь стремительному развитию событий, однако, вынужденный судьбой, заставляет себя не выпрыгивать из машины на ходу. Лейтенант говорит обо всем. О работе: о том, что мечтал стать детективом с раннего детства, о том, что он окончил полицейскую академию с отличием, о том, что никогда не думал, что будет работать с таким профессионалом (услышав подобное, Ривай почувствовал физическое желание выразительно закатить глаза, однако, вовремя вспомнив о важности собственного имиджа, лишь недовольно повел плечами). О сокровенных желаниях: о том, что всю жизнь хотел спрыгнуть с парашютом, о том, что мечтал бы выйти на спарринг с Рондой Роузи (Ривай на это глухо усмехается и бросает беззвучное: «Ну и дебил», однако лейтенант этого не замечает), о том, что мечтает когда-нибудь дослужиться до звания «полковника». О личной жизни: о том, что он всегда мечтал завести добермана, о том, что он хотел бы водить не машину, а мотоцикл, о том, что обожает черный цвет, и потому ему нравится цветовая гамма гардероба Ривая. К концу поездки у капитана, кажется, появляется новый диагноз — мигрень, однако тот, оставив отчаянный монолог без ответа, лишь холодно роняет: «Приехали», и элегантно шагает из автомобиля — Эрен торопливо выходит следом и, когда Ривай неспешной поступью направляется к высотному дому, бегом догоняет наставника. — Может, теперь расскажете что-нибудь о себе? — Встревоженно предлагает лейтенант, и мужчина тихо усмехается в ответ. Обернувшись к юноше, он степенно кивает: — Конечно. — Достав из кармана ключ, Аккерман прикладывает брелок к магниту и, когда домофон принимается надоедливо, но крайне настойчиво пищать, бросает короткое: — Расскажу сразу же, как только ты станешь полковником, — после чего первым шагает в подъезд. Эрен же какое-то время стоит на месте: не до конца осознав суть шутки (да и вообще, будем честны, не поняв, что это — очередной сарказм) провожает капитана пораженным взглядом, невинно хлопая скошенными ресницами в удивлении; однако мгновением позже, когда осознание, робко постучавшись, все же нерешительно заглядывает в пустую голову, недовольно хмурится и поджимает губы — волнение в мгновение остается забытым. Придя в себя и, наконец, вспомнив, что Ривай — необратимый отморозок, он широким шагом догоняет мужчину — тот, нажав на кнопку вызова, покорно ждет лифт. — Знаете, мне кажется, Вы относитесь ко мне несправедливо, — едва завидев чернильную макушку, с тщательно скрытым (как Эрен думает) негодованием ставит перед фактом юноша, и Аккерман бросает в его сторону взгляд — ленивый, будто бесстрастный, и в то же время несколько любопытный. — «Несправедливо» — это как? — С порядочной долей скепсиса в холодном голосе уточняет Ривай, и лейтенант, ни на секунду не усомнившись в собственной правде, твердо парирует: — Как (простите) конченый мудак. Он выпаливает свое отношение к наставнику по инерции — говорит, толком не обдумав последствия, извиняется крайне саркастично и, не ожидав от себя подобного хамства, застывает в удивлении. В голове, там, где раньше была возведена непробиваемая стена льда, случается глобальное потепление — стена начинает стремительно таять и вскоре обращается тусклой лужицей у подножья сознания. Больше за ней нет хладнокровных мыслей, ироничных шуток и едких колкостей — оголившееся детское естество бесстрашно показывается миру. Широко распахнув ресницы, Эрен застывает в удивлении (капитану кажется, тот даже не дышит), взгляд — потерянный, неосознанный — цепляется за благородно-бледное лицо. Серые глаза — цитадель нерушимого спокойствия и уверенности в себе, лишь иногда прозрачная гладь безразличия идет рябью злости, и Эрен, сам того не желая, провоцирует беспокойное течение: гнев — противоестественный для обычного человека и от того мертвый — переливается на дне серебристой радужки голубыми бликами. Юноше кажется, мгновение молчания длится вечность: проходит секунда, вторая… Ничего не происходит. Когда же лифт прибывает на первый этаж и створки с тихим шорохом разъезжаются в разные стороны, гостеприимно пропуская жителей дома в кабину, Ривай в горделивом молчании отворачивается, высокомерно приподнимает подбородок и делает твердый шаг вперед — Эрен, опасаясь оставаться с наставником в замкнутом пространстве, какое-то время стоит на месте, тщательно обдумывая пути отступления, однако, когда капитан, обернувшись, с нарочитым спокойствием цедит: «Иди сюда, сатаненок», все же неловко прочищает горло и делает робкий шаг навстречу. Аккерман нажимает на кнопку десятого этажа, и через мгновение створки закрываются — лифт начинает свое короткое путешествие вверх. Между невольными напарниками повисает напряженное молчание: если бы у него был физический облик, оно бы выглядело, как Йети, поддавшийся огнем — как горящее мифическое существо, с безумным воем носящееся по кругу… По крайней мере, так тишину ощущает Эрен. Однако, пусть юноша, не обладая экстрасенсорными способностями, и не может заглянуть капитану в голову, отчего-то он начинает сомневаться в (напускном?..) спокойствии наставника. Тишина достигает апогея неловкости, когда лифт, прибыв, дружелюбно распахивает створки, выпуская гостей на волю, и Ривай, так и не проронивший ни слова, делает твердый шаг навстречу безграничной свободе — Эрен нерешительно следует за наставником к массивной металлической двери. Когда мужчина, вставив ключ в замок, проворачивает его влево (два раза, лейтенант запомнил это!), юноша все же, неловко прочистив горло, выдавливает виноватое: «Простите?..», на что капитан, бросив в его сторону мимолетный взгляд, молча открывает дверь и первым шагает в квартиру. Ударив кулаком по выключателю, — со всей силы, резким, отточенным движением, — Аккерман неспешно отходит в сторону и, бросив скупое: «Проходи», неторопливо снимает пальто. Эрен же, до сих пор не до конца уверенный в надежности придуманного на скорую руку плана, напрягается сильнее прежнего и, погрузившись в раздумья, остается на месте. «Мне кажется, эта идея — откровенный маразм», — торопливо рассуждает он про себя. — «Если мы не подеремся в первый день, то точно убьем друг друга во второй. Так есть ли смысл пытаться?..». Тяжело вздохнув, он устало пролетается свободной рукой по лицу и поудобнее перехватывает сумку. «Но, наверное, сейчас уже поздно отказываться?..» — Нерешительно уточняет у сознания юноша, однако, так и не получив толкового ответа, недовольно хмурится. — «Черт, нужно было думать раньше, идиот!»… Капитан, уже успевший отставить зимние кроссовки в обувницу, оборачивается и, заметив, что Эрен так и не перешагнул порог, делает твердый шаг навстречу и, схватившись за рукав черной куртки, твердо дергает на себя — юноша, не ожидавший такого поворота событий, пораженно выдыхает и, едва не запутавшись в собственных ногах, невольно вваливается в квартиру. Взгляд — окончательно потерянный, едва ли успевающий осознать стремительный поток событий — впивается в глубокие серые глаза, будто в поисках чего-то тайного, истинно сакрального. Аккерман же молчаливо смотрит (на первый взгляд с привычной для него холодностью, но с обжигающей изумрудную радужку злостью на глубине) в ответ, и в его глазах столько же скепсиса и ненависти, сколько в любых высказываниях политиков о его оппоненте. — Не бойся, чертенок, — с нарочитым радушием «успокаивает» Ривай. — На «пару недель» ты вернешься домой. — Домой?.. — С большей неосознанностью, чем раньше, переспрашивает юноша, и капитан, не позволив ни толики ненависти отразиться на лице, мрачно объясняет: — В ад. Это высказывание становится дерзкой пощечиной — болезненной и крайне обидной, однако в мгновение вернувшей к реальности — к надвигающемуся стихийному бедствию: к беспрестанным перепалкам, к «новшествам» оскорблений, к возможной драке или того хуже… Однако Эрен быстро берет себя в руки и, холодно улыбнувшись, степенно кивает в ответ. — Поздравляю Вас, — ядовито усмехается он и, когда Ривай многозначительно выгибает бровь, самодовольно добавляет: — На «пару недель» Вы отправитесь туда вместе со мной. Эрену кажется, он может читать мысли капитана — настолько отчетливо он слышит: «Ты бессмертен или слишком туп?», однако огонь, разгоревшийся в глазах напротив лесным пожаром, нисколько не пугает — он ароматом наливных яблок щекочет ноздри, подбадривая, побуждая горделиво приподнять подбородок и добавить в улыбку еще толику надменности — Эрен слушается беспрекословно. Он ожидает всего, чего угодно: удара в живот, прямо в солнечное сплетение, или подзатыльника, оскорбления или ответного сарказма — не менее ядовитого и обидного; и потому, когда капитан приподнимает руку, уже готовится занимать боевую позицию, однако, когда мужчина лишь похлопывает его по плечу, инертно отстраняется. Длинные ресницы беспокойно взлетают вверх, представляя миру по-детски неосознанный взгляд, на дне изумрудной радужки золотом переливается недоумение, контур пухлых губ теперь отчетливо повторяет букву «о», стройное тело напрягается с головы до пят, и все, что остается Эрену — откинувшись на холодную дверь, непонимающе хлопать скошенными ресницами. — Мне жаль тебя, сатаненок, — тяжело вздыхает Аккерман и, неопределенно покачав головой, поворачивает направо. Скрывшись за высокой аркой, он чуть громче добавляет: — Наверное, если ты окажешься на пляже, кишащем крокодилами, ты обязательно подойдешь к одному сфотографироваться… Очередная шутка (на первый взгляд вполне себе безобидная, и все же по-настоящему оскорбительная) отточенным ударом Мухаммеда Али отправляет в нокаут: кулак размашисто мажет по подбородку, отчего Эрен, не удержавшись на ногах, падает навзничь на холодный ринг. — Потому что иначе, как отсутствием инстинкта самосохранения, твой сегодняшний парад хамства я назвать не могу, — тем временем размеренно продолжает Ривай. — Сперва весь рабочий день — весь день, понимаешь? — ты портишь мне настроение, после оскорбляешь меня, затем бьешь меня моим же оружием… С кухни (как предположил Эрен) доносится отчетливый звон посуды, шорох открывающихся ящиков и стук створок настенных шкафов, и юноша, торопливо скинув обувь (и явно несколько осмелев), несмело сворачивает за угол следом за наставником — он застает мужчину за завариванием чая. Ривай же, будто почувствовав чужое присутствие, оборачивается в сторону подопечного и дарит тому взгляд — обжигающе холодный и скептический до отвращения. — Ты хоть понимаешь масштаб собственной трагедии? — С львиной долей безразличия уточняет капитан, после чего, стремительно потеряв к Эрену всякий интерес, возвращается к белоснежному фарфоровому заварнику. Юноша первое время не осознает, почему речь зашла о пляже и о крокодилах, о каком оружии и о какой трагедии говорит капитан, сперва он не понимает, чем заслужил столько претензий, однако вскоре, осознав суть необоснованных обвинений, возмущенно набирает в грудь воздуха и, уперев руки в боки, решительно начинает: — А ничего… Ничего, что Вы… Ха! — Однако выходит лишь негодующий, но крайне бессвязный бред, на который Ривай, бесшумно усмехнувшись, решает не отвечать. Эрен же, торопливо вернув хаотичные мысли на место, выражает свое недовольство чуть громче и понятнее: — А ничего, что Вы всегда первым начинаете это?! — «Это» — это что? — Безынтересно уточняет капитан и, в мгновение забыв о подопечном, наливает в кружку заварку (слишком много, и Эрен, заметив ее количество, недоуменно выгибает бровь). Залив ядерную жидкость водой, Ривай легкой рукой ставит кружку в микроволновку и, лишь обернувшись в сторону лейтенанта, дарит тому незаслуженное (по его мнению) внимание. — Твое нахальство? Эрен же, ожидавший чего-то в этом роде, недовольно щурится. — Хм-м-м-м… С чего же все началось? — С притворной задумчивостью любопытствует он, обращаясь к собственной «отвратительной» памяти, и, когда наставник, устало склонив голову, дарит ему скептичный взгляд, радостно хлопает в ладоши. — Точно! Вспомнил! — «Счастливо» восклицает он, после чего злобно цедит: — С того, что Вы не пожали мне руку. Ривай же, выразительно вскинув бровь, надменно усмехается в ответ. — Нет уж, все началось не с этого, — твердо обозначает он и многозначительно скрещивает руки на груди. Когда микроволновка, закончив кропотливую работу, вызывающе пищит, никто из вынужденных собеседников не обращает на это внимания. — Даже так, — возмущенно прыскает Эрен в ответ и, когда Аккерман решительно кивает: «Так», старается спросить, не выставляя напоказ пугающих масштабов негодование: — И с чего же все началось? Расскажите мне, будьте добры! — Буду добр, — «благосклонно» кивает капитан и, не обратив внимания на злобное: «Буду бобр, блядь», высказывает свою точку зрения: — Все началось с твоей истерики и опрокинутого фикуса, который ты, как оказалось, свалил с подоконника случайно. Выделив, как ему кажется, самую важную часть своего монолога, Ривай самодовольно откидывается спиной на холодильник и горделиво приподнимает подбородок в ожидании реакции — та следует незамедлительно: широкие брови подопечного недоуменно взлетают вверх, в изумрудных глазах теперь отчетливо виднеется план идеального преступления, а скрещенные на груди руки говорят лишь о том, что юноша старается не развязать драку. — Да что Вы говорите? — С демонстративным спокойствием интересуется Эрен, однако подлинный гнев, кроющийся на дне зеленой радужки, выдает себя нервными перекатываниями с пятки на носок. — Стоит ли мне вернуться к началу и еще раз объяснить, чем именно была обоснована моя, как Вы выразились, «истерика»?! Юноша, подобая капитану, старается говорить сдержано, отстраненно, однако с каждым новым словом он говорит все громче, пока не переходит на почти-что-крик. Мужчина же реагирует спокойно: выведя лейтенанта на нужные ему эмоции (именно на те, о которых он думает с самого утра), он отчетливо ощущает терпкую сладость победы на языке — та летним ветерком ласкает тело, пролетается по коже цепочкой бархатных прикосновений, проникает в вены и разносится по телу легкостью. — Нет, сатаненок, — неопределенно качает головой он, — не нужно. Тем самым ты не заставишь меня извиниться, зато! — Ривай выразительно выставляет указательный палец вперед, приковывая к себе пристальное внимание. — Ты подпишешь себе смертный приговор. Эти слова — легкая искорка, что, обратившись огнем, поджигает фитиль динамита гнева, заложенного в пустой голове подопечного. Проходит мгновение…! И хлопок начинает неспешно тлеть — Ривай наблюдает за персональным шоу с глубоким умиротворением и с искренним удовольствием перебивает юношу, когда тот, приоткрыв губы, пытается вставить: «А я все-таки…!»: — И помни, — строго, на мгновение забыв о пряной сладости на кончике языка, обрывает гневную тираду Аккерман, — что ты жив только потому, что убивать тебя мне запретила Ханджи. Эрен же, в миг отмерев, ядовито прыскает: — А Вам обязательно нужен запрет, чтобы никого не убить? Да Вы — опасный для общества человек! — Заметив, как на благородное лицо набегают тучи, юноша ядовито улыбается, крайне довольный собой. — Так что… — Так что я использую эти слова в качестве оправдания в суде, если убийство все-таки состоится, — мрачно перебивает Аккерман, и лейтенант, сбившись с мысли, потерянно замолкает. Добившись желаемого, мужчина с нарочитым спокойствием продолжает: — А теперь, сатаненок, мы прекратим собачиться (иначе я закопаю тебя на клумбе во дворе, прямо под гортензиями), и я покажу тебе квартиру. А после ты, адское отродье, закроешься в своей комнате и не высунешься оттуда до самого утра. Ты меня понял? Эрен, и без того находившийся на грани нервного срыва, осознает, что с этого момента его осознанность выходит на новый, непостижимый уровень — настолько отчетливо он чувствует собственный гнев впечатляющих (в самом неприятном смысле этого слова) масштабов. Ему кажется, Ривай — чертов чернокнижник, способный одним коротким и неподозрительным, непонятным обычным людям заклинанием вложить в голову мысль об убийстве. Впервые юноша чувствует физическое желание показать свое превосходство, и он, выпрямившись во весь рост, твердо шагает навстречу своему злейшему врагу. — Ну уж нет, я… — С притворным спокойствием начинает он, однако так и не успевает договорить — капитан, отказавшись от эмоционального воздержания, бросает мрачное: «Заколебал», после чего, привстав на мыски, резким движением хватает подопечного за ухо и твердым шагом направляется в коридор, и все, что остается Эрену — отчаянно выкрикнуть: «Ауч!», вцепиться пальцами в сильное предплечье и все же поплестись следом. — Смотри и запоминай, — познав дзен, с подлинным умиротворением наказывает капитан и указывает рукой на неприметную дверь на противоположном конце коридора. — Это — ванная, справа уборная. — Проведя чертыхающегося подопечного глубже по коридору, он «демонстрирует» спрятавшуюся за поворотом дверь. — Это моя спальня. Тебе туда путь заказан, ты понял меня? — Смиренно уточняет мужчина, однако, получив лишь смазанное: «Блядь, да отпустите!» в ответ, удовлетворенно кивает и сворачивает налево. — А это — твоя комната, — степенно оглашает он, затем распахивает дверь свободной рукой и, наконец отпустив подопечного, вталкивает лейтенанта в комнату — тот вваливается тяжелой массой негодования и возмущения и уже собирается обернуться и высказать начальнику все, что о нем думает, как взгляд падает на… Необычный интерьер. Почти все в комнате фиолетовое: лиловые обои и тюль, — полупрозрачная вуаль, не скрывающая комнату от внешнего мира, и все же добавляющая особенный, ребяческий флер, — сиреневые облака на стенах, виноградная кованая кровать с того же оттенка покрывалом, пурпурные пуфики по углам и фиалки на подоконнике; и лишь невысокий бежевый письменный стол указывает на толику психического равновесия хозяина. — У Вас… — Эрен начинает, толком не осознавая истоки собственного удивления, понимает бестактность своего вопроса, однако почему-то решает продолжить: — Есть… Дети?.. Впрочем, Ривай не обращает на его фривольность никакого внимания. — Все фиолетовое — как ты любишь, — холодно бросает он, после чего решительно шагает в коридор и хлопком межкомнатной двери ставит точку в полной негодования и ругательств беседе. — Отдыхай, чертенок, — едва слышимо бросает напоследок он, после чего слышится тихий шум удаляющихся шагов — Эрен потерянно оборачивается в сторону двери, словно пытаясь сквозь древесные щепки увидеть отвратительно знакомую чернильную макушку, и застывает в удивлении. «Ребенок?..»