Черный лебедь

Эрен ненавидит утро всем сердцем. Просыпаться на заре — не его конек, он уже давно смирился с этим, и все же обязательства перед (чертовым) начальством и перед военной присягой заставляют, с трудом продрав глаза, оборвать зацикленный вой будильника. Юноша садится на узкой кровати (явно непредназначенной для человека его роста и комплекции) с трудом и неохотой и, устало зевнув, потягивается. Спина затекла, и теперь поясницу неумолимо тянет, — он никогда не спал на таком твердом матрасе, — тот участок шеи, что чуть ниже затылка, онемел, мышцы на плечах противно ноют и чешутся, что создает плодородную почву для отвратного настроения, и Эрен недовольно поджимает губы, выражая небесам свою позицию касательно сложившейся ситуации… И все же, когда ответ не приходит, и второй будильник дает о себе знать, он обрывает надоедливое завывание и, резво подорвавшись на ноги, встряхивает головой, прогоняя сонливость. Чуть подпрыгивая, он ведет плечами, невысоко взмахивает руками и прекращает лишь тогда, когда кровать перестает быть настолько привлекательной. Улыбаться не хочется, — тем более ему, — однако лейтенант все равно делает старательно довольное выражение лица и шагает в коридор. Где именно находится кухня, он не помнит, однако тихий звон посуды и терпкий аромат травяного чая стелют бархатную дорожку под ноги, уводя за собой, в глубину коридора — Эрен нерешительно следует их зову, пока не оказывается подле арки и не деревенеет. Он застает Ривая за мытьем посуды — тот безмятежно стоит подле раковины, через плечо перекинуто кухонное полотенце, и единственное из одежды на нем — шелковые пижамные штаны, зазывающе свисающие с тазовых косточек. «Блядь…» У него идеальная фигура. Тело стройное, подтянутое, грациозное и элегантное, в его образе ничего лишнего: мышцы очерчены строго, но не излишне, кожа благородно-бледная, — она едва не сливается с фарфоровым заварником, отставленным на край столешницы, — контраст ее белизны и смольных волос, должно быть, свел бы с ума любого, если бы Ривай был немым… Каждая мелкая, незначительная деталь, будь то длинные, скульптурные пальцы или родинка над лопаткой, делает мужчину все более привлекательным, и Эрен ловит себя на тяжелом выдохе. «Если бы ты не разговаривал…» Засмотревшись, лейтенант не замечает, как напарник, обернувшись, обнаруживает его присутствие, и приходит в себя, лишь когда Ривай, скептично выгнув бровь, бросает саркастичное: — Заклинило? Это быстро приводит в чувства, однако Эрен отчего-то возмущается не сарказму. — Какого черта?.. — Он шепчет тихо, но различимо и явно недовольно, однако пустое, совершенно необоснованное негодование не вгоняет мужчину в ступор — тот, уже привыкший к подобным перепадам настроения, глухо усмехается. — Никто не говорит «какого» о себе, — «беззлобно» бросает тот и, вытерев руки, аккуратно откладывает полотенце на столешницу. После, мастерски игнорируя взволнованный взгляд зеленых глаз, капитан неторопливо подходит к столу и опускается на высокий табурет — элегантно, с утонченной грацией, после чего вальяжно закидывает ногу на ногу. — И да, — отрешенно продолжает он и, дотянувшись до пачки сигарет, отложенной на край стола, ловко выуживает одну, — если ты девственник, и тебя смущает мой вид, это только твои проблемы — у себя дома я могу выглядеть так, как захочу, и меня не беспокоит твое присутствие. Впрочем, Эрена особо не волнует очередной сарказм — он, шагнув на кухню, грудой камней валится на стул подле Ривая и впивается негодующим взглядом в серебристые глаза — мужчина с глубинным спокойствием смотрит в ответ. — Какого черта Вы постоянно носите эти… — Сперва юноша хочет подобрать более изящное и безобидное слово, однако вскоре, когда взгляд неосознанно мечется к бледным ореолам сосков, выпаливает первое, что пришло на ум: — Конченые мешки? Ривай же, явно не впечатленный подобной реакцией, не торопится отвечать: он, зажав сигарету зубами, подносит к кончику зажигалку и чиркает кресалом — на волю, из спертой, душной темницы, вырывается слабый огонек. Лишь когда табак начинает тлеть, распыляя по комнате едкий запах, Ривай обхватывает сигарету указательным и большим пальцем и, отведя ее от лица, дарит подопечному сухой взгляд. — Тебя забыл спросить, — бесстрастно бросает тот и лишь после этого затягивается — Эрен, с трудом подняв взгляд, заставляет себя смотреть в серые глаза, и ни миллиметром ниже. Капитан тем временем, неторопливо затянувшись, пододвигает к себе кружку с дымящимся чаем и, переключив все свое внимание на «завтрак», смазано советует: — Иди в ванную и подрочи, а я пока с твоего позволения поем. Здравый смысл подсказывает: «Не надо так рисковать — это выйдет за рамки», — однако Эрен, злобно поджав губы, резко поднимается на ноги. — Ну раз Вы так настаиваете, — ядовито улыбается он и уже собирается удалиться, чтобы умыться и почистить зубы, но Ривай, ловко ухватившись за подол широкой майки, твердо дергает на себя и силой усаживает на стул — Эрен, подобая тряпичной кукле, с пораженным выдохом следует молчаливому приказу. Потерянный взгляд мечется в сторону серебристых глаз — те недобро блестят в приглушенном свете бра. — Только. Попробуй. Капитан говорит спокойно — почти бесстрастно, однако в недрах, глубоко на дне, спрятанном от терний солнечных лучей, мрачным течением переливается злоба, что в миг разгоняет тучи над каштановой макушкой — пухлые губы трогает самодовольная улыбка. — Если бы меня интересовали люди вроде Вас, — ядовито усмехается Эрен, — я бы спал только с работниками метро. Ривай же, уловив привычные нотки издевки в ненавистном голосе, достает из кармана телефон и зажигает дисплей. — Не льсти себе, — смазано бросает он. — Тебе никто не даст. Затянувшись, Ривай какое-то время многозначительно молчит: вчитывается в мелкие строчки на дисплее; однако немногим позже, выдохнув воздух облако белесого дыма, поднимает на подопечного насмехающийся взгляд. — А если такой человек и найдется, — саркастично продолжает он, — то я с удовольствием поинтересуюсь, за что он так себя наказывает. Это почему-то не злит — ребра принимается настырно щекотать ребяческое веселье: по-детски наивные смешинки ударяют в голову, и Эрен, пусть и понимает, что места на кладбище нынче дорогие, бездумно парирует: — Посмόтрите на себя в зеркало через пару недель и обязательно спрόсите, — и, когда на и без того мрачное лицо наставника набегает многообещающая тень, с легкой улыбкой пожимает плечами: — Мне просто тоже интересно. Эрен понимает: если драка не состоится сейчас, она не состоится никогда; и все же продолжает обезоруживающе улыбаться, отчего у капитана, кажется, стремительно развивается бешенство, однако тот лишь продолжает молчаливо смотреть… Какое-то время ничего не происходит. Ривай, вцепившись мертвенно-ледяным взглядом в изумрудные глаза, пытается силой мысли передать: «Беги», Эрен же с лучезарной улыбкой смотрит в ответ. «Вам надо, Вы и бегите». Однако игру в гляделки обрывает звонок — телефон Ривая, стиснутый меж скульптурных пальцев до треска, начинает вызывающе вибрировать, и мужчина, выплыв из астрала, бросает в его сторону отрешенный взгляд. Вычитав что-то на дисплее, он неторопливо поднимается на ноги и направляется прочь — Эрен слышит лишь глухое: «Слушаю» и хлопок межкомнатной двери. И пусть мысленно он предвещает свою скорую мучительную кончину, он продолжает самодовольно улыбаться.

***

Юноша понимает, что капитан не разговаривает с ним, лишь спустя несколько часов, когда на очередную — пятую или шестую — шутку мужчина отвечает драматичным молчанием. И если первые несколько Эрен и сам посчитал глупыми, то на последнюю Ривай уж точно должен был среагировать. Мужчина спокойно ведет машину: отрешенно выворачивает руль, плавно вжимает педали в пол, ловко лавирует в потоке несущегося к смерти транспорта; и, кажется, его не выведет из себя ничто — все раздражающие факторы он оставил далеко-далеко, в стенах квартиры, что становится для Эрена вызовом. — Ривай?.. — Он окликает бесстрастно, напустив на себя вид сурового стоика, однако мужчина не реагирует — продолжает расслабленно вести машину. Но и тогда лейтенант не успокаивается. — У Вас что-то на лбу. Это срабатывает — наставник, чуть склонив голову, заглядывает в зеркало заднего вида, однако, не поняв, о чем говорит юноша, недовольно скашивается в сторону «раздражающего фактора номер один». Эрен же, ждавший этого взгляда, как прихода весны, не может сдержать шкодливой улыбки. — Я про рога, — самодовольно улыбается юноша. Это должно было стать последней каплей — Ривай, не сдержавшись, должен был среагировать: броситься ответным сарказмом, пообещать изувечить, потребовать закрыть рот — сделать хоть что-нибудь!.. Но тот лишь, тяжело вздохнув, стискивает кожаную обивку руля до треска и разгоняется. Реакции, которой так ждал Эрен, не следует, и это наталкивает на сомнительные мысли. — Вы что… — Лейтенант начинает, до конца не уверенный в сути вопроса и в собственном моральном здравии, однако, когда мужчина даже не смотрит в его сторону, продолжает чуть более уверенно: — Обиделись на меня?.. Ривай не отвечает — лишь поджимает губы и выворачивает руль вправо чуть резче обычного, и брови юноши недоуменно взлетают вверх. Грудную клетку изнутри обдает жаром адского пламени — это взыграло негодование небывалых масштабов. — Да Вы что, блядь, издеваетесь?.. — Эрен шепчет не то потерянно, не то взволнованно, и, когда ответа вновь не следует, выразительно упирает руки в боки. — Ха! — Срывается возмущенное с пухлых губ. — Значит Вы, машина для оскорблений, проклинаете меня, на чем свет стоит, все эти две недели, а мне уже пошутить нельзя?! Негодующий вопль отлетает от бардачка и молотом бьет по вискам, что должно было взбесить лишь сильнее, однако капитан продолжает гнуть линию древнегреческой трагедии — выразительно поджав губы, он уверенно сворачивает на перекрестке налево в кричащем молчании. Эрен же, не получив в свой адрес заслуженной порции гнева, чуть тушуется. — Я перегнул, да?.. — Неуверенно уточняет он, но капитан лишь стискивает руль посильнее. Тогда юноша, взволнованно вскинув брови, выдавливает сомневающееся: — Шутка ведь была безобидная… Правда?.. — Капитан и на сей раз не отвечает. Тогда лейтенант, шумно выдохнув, прячет взгляд в руках. — Простите?.. Я правда н… — Слушай и запоминай, адское отродье. Капитан перебивает мрачным, ледяным тоном, всем своим видом (что рушится лишь ударами неподходящих слов) источая ледяную праведность, и Эрен, нерешительно скосившись в его сторону, нехотя начинает беспокоиться о собственной безопасности — оставаться наедине со взбешенным хищником… — Я не обиделся, и мне ни к черту твои извинения, — тем временем степенно продолжает наставник. — Я в бешенстве. — Как изящное, грациозное подтверждение тому — резкий удар по клаксону, взвизг которого становится предсмертным воплем Эрена. — И если я скажу хоть что-то, и ты ответишь (а ты ответишь, я знаю это)… Я просто. Тебя. Убью. — Но… — Эрен пытается вклиниться в трагичный монолог, однако Ривай продолжает, не внимая его благим намерениям: — Поэтому ближайшие несколько дней я с тобой не разговариваю. — Умело припарковавшись возле многоэтажного дома, Аккерман бросает в сторону подопечного гневный взгляд. — Ты меня услышал? — Эрен же, не ожидавший такой реакции на, казалось бы, безобидную шутку, пораженно кивает, и тогда Ривай, скупо кивнув в ответ, достает ключи из замка зажигания. — Ты сидишь в машине, — напоследок бросает он и, не услышав потерянного: «Подождите!», ловко выпрыгивает из авто, после чего безжалостно захлопывает дверцу и нажимает на кнопку блокировки дверей — Эрен остается запертым. Ривай чувствует себя полным, кромешным тупицей без единого намека на здравый смысл — возможно, самым глупым и примитивным представителем человеческого рода. И пусть совесть хвалит его за решение приютить бездомного демона сколько угодно — ему плевать: он все равно, обдумывая очередной испорченный чертом день, будет об этом жалеть. «Тогда почему ты его просто не выгонишь?» — Язвительно подмечает здравая часть сознания, однако Ривай лишь бросает на нее гневный взгляд, невольно задумавшись. Сегодняшнее утро обещало быть прекрасным: он поспал больше шести часов (что, учитывая участившиеся кошмары, стало крайней редкостью), разобрался с поставкой алкоголя на приближающееся рождественское корпоративное мероприятие, после уделил немного времени чтению и собирался в вполне сносном настроении отправиться на работу, где ему обязательно испортит день бумажная волокита, однако, забывшись за грезами о плодотворном дне, не учел одно важное обстоятельство. Одно важное, двухметровое, зеленоглазое обстоятельство, что завалилось на его кухню и с видом бывалого собственника принялось отчитывать его за «конченые мешки». «Не поддавайся на провокации». «Не позволяй другим управлять твоими эмоциями». «Держи чувства под контролем». Все правила канули в забытье, когда сатаненок с нахальной улыбкой пообещал ему скорую встречу в постели. И Ривай сам не понимал, что взбесило его больше: уверенность и наглость в низком голосе, свистопляска чертей в зеленых глазах или собственное воображение, что добросовестно подкинуло ему парочку… Любопытных картин. «Держи лицо». «Оставайся невозмутимым, несмотря ни на что». «Не показывай другим то, что те хотят увидеть». К черту полетело все. Впервые в своей жизни Ривай принялся вспоминать все расследованные им убийства не для того, чтобы расследовать новое, а чтобы вспомнить наиболее удачную попытку спрятать труп и уничтожить улики. От того, чтобы схватиться за нож, его остановила лишь трель внезапно ожившего телефона — едва различая буквы на дисплее, капитан с трудом уловил в переплетающихся символах имя подруги, и, пренебрегая собственной решимостью, удалился в комнату, чтобы нахальный чертенок не услышал ни единого слова. Ханджи знала его ненависть к телефонным разговорам, и оттого звонила крайне редко, в особенных случаях, предпочитая треплю кратким и лаконичным сообщениям. Однако сегодня, видимо, случилось нечто, выбивающееся из ее привычного уклада жизни — что-то такое, что заставило ее, пренебрегая неприязнью друга к поболтушкам, ткнуть на кнопку вызова и с молитвами ждать ответа. Тот последовал довольно быстро — едва перешагнув порог собственной спальни, мужчина бросил холодное: — Слушаю, — после чего с излишней резкостью захлопнул дверь. — Ривай, привет! — Радостное верещание на другом конце провода заставляет, чуть отодвинув сотовый от уха и недовольно нахмурившись, настойчиво убавить громкость. — Я так рада тебя слышать! Как твои… — Ты бухая? — Не желая растрачиваться на пустую болтовню, скупо любопытствует капитан, и в ответ слышит обиженное фырканье. — Ты совсем меня не ценишь, — недовольно заявляет подруга, и по ее голосу Ривай неохотно осознает, что та абсолютно трезва. — Вы поругались с Эрвином? — С чуть бόльшим напряжением уточняет он, невольно вспоминая приступ бешенства красноголовой сумасшедшей, случившийся две недели назад. В тот роковой день, когда почва ушла из-под ног, и прямо перед ним возвысился нахальный демон, теперь… — Тьфу на тебя! — Возмущенно восклицает подруга, и Ривай видит, как та выразительно хмурит брови. — Когда это такое было, чтобы мы ругались?! «Каждую ебаную неделю, и это всегда происходит по твоей вине», — обреченно подмечает про себя Ривай, однако вслух это озвучивать не собирается, вместо этого обреченно вздохнув. — Тогда что еще тебе от меня нужно? — Вымученно уточняет он. Тишина, последовавшая ему ответом, не сулит ничего хорошего, и чем дольше молчит Ханджи, тем ярче в голове прорисовываются образы, о которых мужчина предпочел бы забыть. Даже если вместе с ними ему пришлось забыть бы о том, кто он сам. В этих образах полно красок. Огненно-рыжий. Лохматые волосы, извечно напоминающие гнездо, которые, несмотря на все старания улюлюкающей Ханджи, не способно привести в порядок даже чудо. Глубокий карий, похожий на топленый шоколад. Узкие глаза, широкие зрачки, бледные пушистые ресницы. Их дьявольский взгляд, не сулящий ничего, кроме нескончаемых страданий. Иссиня-черный. Размашистая татуировка на шее, превратившее традиционные китайские иероглифы в ночной кошмар Ривая. Бледно-розовый. Тонкие губы, что по обыкновению растянуты в шкодливой улыбке…. — Нет, — отрывисто выдыхает капитан, так и не услышав просьбу. — Рива-а-ай! — Ханджи, осознав, что их ментальная связь с другом явно переросла в нечто магическое, раз уж тот распознал ее коварный план, не услышав ни слова, протягивает жалобно, с мольбой. — Ну пожалуйста! Я очень тебя прошу! — Не желаю иметь ничего общего с этим дьявольским созданием, — гневно рычит в трубку Аккерман, однако разговор почему-то не прерывает, что позволяет Ханджи, вытянувшись на кровати, продолжить умолять. — Он будет вести себя тише воды, ниже травы, клянусь! — Принимается осоловело тараторить та. — У нас с Эрвином впервые за полтора месяца совпали выходные дни — нам нужно провести время вместе! Всего лишь денечек! Присмотри за ним один денечек, и я сделаю все, что ты захочешь, клянусь! — Звучит сомнительно, — злобно шипит Ривай, сам не понимая, на что конкретно из всего вышеперечисленного отвечает. — Клянусь, чем захочешь! – Взмаливается подруга. — Я сказала ему, чтобы он тихонечко сидел в кабинете и не мешал тебе работать, иначе я не куплю ему приставку! А ты ведь знаешь, как он о ней мечтает? Так что, поверь, он не осмелится нарушить твой покой! — Это отродье нарушит его одним лишь своим присутствием, — цедит капитан, однако отчего-то в его голосе уже нет той враждебности, что способна была затопить нежное сердце майора и заставить ее отказаться от безумной идеи, и это явно пробуждает в ней нехилый энтузиазм. Заподозрив что-то, она нарочито печально вздыхает. — Ладно… Так и знала, что ты не согласишься, — с притворной усталостью бросает подруга, и Ривай, предчувствуя неладное, подозрительно щурится. — Просто та прекрасная швабра была по скидке, и я подумала, что сделать подарок лучшему другу будет не так уж сложно, если… — Откуда его забрать? — Капитулировав, мужчина чувствует себя последним идиотом, однако… Ту швабру нужно было видеть, чтобы его понять. Ручка невысокая, достаточно удобная, чтобы даже Ривай, с его ростом, мог спокойно орудовать ей. Больше сотни хлопковых волокон, которые впитают в себя всю влагу, специальное ведро в наборе с автоматическим отжимом… Но купить ее самостоятельно капитан не мог — глядя на трехзначный ценник, каждый раз горделиво вздергивал подбородок и отправлялся восвояси, провожаемый ехидными подколками подруги. «Это низко, Ханджи», — ругался он про себя, собираясь на суточную пытку. — «Чертовски низко». И все же, вопреки своим мыслям, схватил подопечного за шиворот и выволок за порог. И вот теперь, стоя у новомодной многоэтажки, обреченно слушал гудки домофона, старательно стирая из памяти код от сейфа. В котором лежит заряженный пистолет. Когда же дверь подъезда услужливо подается вперед, Ривай чувствует себя так, будто некто особенно смелый и отчаянный толкает его в пыточную камеру. В которую он, к слову, с тяжелым вздохом заходит добровольно. И чем глубже он продвигается, тем ярче сияют лезвия пыточных инструментов, пока одно из них не оказывается прямо перед его глазами. Оно блестит особенно ярко, почти ослепительно, весь его вид так и пышет угрозой. Все, начиная от огненно-рыжих прядей, беспорядочно раскиданных по (обманчиво) миловидному юношескому лицу, заканчивая лукавой улыбкой на тонких губах, яро противоречащей скептическому взгляду карих глаз, обещает убить его, Ривая, ментальное здоровье с концами, однако мужчина, глубоко вдохнув, убеждает себя: «Ты выдержишь, ты взрослый, ты…» — О, — с показным равнодушием усмехается подросток, и почва под ногами капитана стремительно идет трещинами. — Ты злее, чем обычно. Недотрах? У Ривая начинает дергаться правый глаз, и рыжеволосое убожество, оторвав взгляд от дисплея дорогого смартфона, это замечает. Поначалу легкая усмешка превращается в оскал. Мужчина останавливается в шаге от того, чтобы, схватившись за рыжую копну, впечатать колено в смазливую морду. — Ханджи, конечно, обещала меня убить, если продолжу воровать в магазинах, но я не думал, что она сделает это столь изощренно, — с притворной жалостью вздыхает ведьма, после чего, не дожидаясь старшего, неспешно направляется вниз по лестнице, игнорируя существование лифта. — Но помни: если я умру — ты сядешь за решетку, а в тюрьме копов недолюбливают и тра… — Осекшись, тот внезапно замолкает и пару секунд раздумывает о чем-то, прежде чем язвительно усмехается: — Хотя для тебя это скорее плюс. «Успокойся», — почуяв опасность, принимается улюлюкать совесть. — «Он ребенок! Ребенок твоей лучшей подруги! Его нельзя бить!» «Он не ребенок», — с жаром вступает в спор капитан. — «Он — плод неудачного эксперимента над самым наглым из всех самых наглых приматов». Мальчишка же, поняв, что за ним никто не идет, останавливается и, развернувшись в три четверти, бросает на временного попечителя ленивый взгляд. — Чего застыл? — С толикой раздражения бросает тот. — Мне тебя пнуть, чтобы ты скатился, или что? Голос совести, что все это время настойчиво требовал не вступать в драку с ребенком, заглушает гул вскипевшей крови — блеклая дымка застилает глаза, и прежде, чем Ривай успевает задуматься над собственным поведением, он неторопливо поворачивается и степенным шагом направляется вниз по лестнице с намерением убить. Однако мальчишка, едва почуяв опасность, тут же бледнеет и с криками о помощи пулей направляется вниз, перескакивая по нескольку ступеней за раз. Мужчина же (как он думает) чинно шагает по холодному бетону, предчувствуя скорую мучительную кончину его врага номер один….        Эрен, сидя в машине, не знает, чем себя занять. Первые несколько минут он тратит на то, чтобы подготовить пламенную речь, полную извинений и заверений в том, что ничего дурного не имел в виду. Когда же «исповедь» становится в его глазах произведением искусства, а начальник так и не появляется на горизонте, он принимается хозяйничать в чужом авто. На самом деле ему попросту интересно, что скрывается в темени низких бардачков, однако Эрен никогда не признается себе в этом, прикрываясь банальным желанием найти бутылку воды… О том, что пить он вообще-то не хочет, он предпочитает не задумываться. Бардачки черного внедорожника — чистокровная педантичность. Там, где по задумке должен твориться хаос, неожиданно обнаруживается порядок. Никаких лишних проводов, журналов, наполовину съеденных вкусностей — только необходимые документы, фонарик, батарейки к нему, пачка сигарет, зажигалка и фотография. Порванная на мелкие кусочки и заново склеенная скотчем фотография, на которой — небольшой деревянный домик и качели, застывшие на взлете… Эрен вертит ее в руках, пытаясь обнаружить хоть одну причину, по которой этот безобидный пейзаж могли столь яростно порвать, после чего, явно пожалев о содеянном, заново заботливо склеить, однако не нашел в ней ничего, что могло бы спровоцировать капитана на праведную ярость. Он уже собирался, было, спрятать ее обратно в непроглядную темень бардачка, как машина внезапно покачнулась, будто в нее врезалось нечто внушительных размеров. Подпрыгнув от неожиданности, лейтенант излишне резко обернулся к стеклу и заорал от того, как близко к его лицу оказалось чужое — их отделяло лишь тонкое, но прочное стекло, по которому мальчишка лет пятнадцати принялся отчаянно колотить, вопя что-то о том, что его собираются убить. Перепуганный и ошеломленный, Эрен напрочь забыл и про начальника, и про фотографию, а потому, когда знакомая рука ухватилась за рыжую шевелюру и дернула на себя, вновь истошно заорал — ребенок заверещал вместе с ним, однако на лице капитана читалось лишь одно. «Уничтожить». Тот как раз собирался заняться детоубийством, когда перепуганный мальчишка истошно завопил: — Какой-то чудик роется в твоих вещах! — И, несмотря на то, что обезумевший крик был приглушен стеной прочного стекла, он отрезонировал в ушах с такой силой, что Эрен, отпрянув, с перепугу прижал фото к себе так, будто собирается биться за него в смертельной схватке, если того потребуют. Это, кажется, отрезвляет Ривая — тот, на секунду отвлекшись от привлекательной перспективы сломать нос ребенку отточенным ударом колена, бросает ленивый взгляд на Эрена, что, вцепившись в фото, замирает под напором гнева небывалых масштабов. Все приготовленные речи остаются забытыми. Ему кажется, его не спасет даже чудо, однако, стоит взгляду капитана опуститься к обратной стороне фото, обмотанного скотчем, как гнев, издав предсмертный вопль, валится на холодную почву замертво… Впервые за все время знакомства с Риваем, Эрен думает о том, что лучше бы серую бездну затопило бешенство, ибо то, что отражается в знакомых ехидных глазах, пугает гораздо больше. Ярость, которой юноша жаждал и боялся больше всего, тает, точно снежинки, соприкоснувшись с едва потеплевшим с приходом весны асфальтом — эти снежинки, растопившись и смешавшись с грязью под грубыми подошвами случайных прохожих, быстро обращаются в страх. В тот самый страх, что так легко спутать с безумием, от которого уголки поблекших серых глаз начинают подозрительно блестеть, но Эрен, запутавшись в переплетении чернильных ресниц, так и продолжает сжимать фотографию точно с намерением разорвать вновь и раскидать обрывки по разным континентам, чтобы тот, кому этот пейзаж дорог, никогда не смог собрать его в единое целое… Это отрезвляет капитана, и тот, чуть подрагивающей рукой достав ключ из кармана безразмерного пальто, нервно нажимает на кнопку открытия дверей. После со всей силой дергает за ручку, и дверца, с негодованием скрипнув, со всем рвением отлетает в сторону. Лейтенант даже не успевает задуматься о том, что его жизнь, пожалуй, подошла к концу, как холодные пальцы впиваются в обклеенную скотчем бумагу и вырывают ее из кулаков подопечного. Словно глубоко оскорбленный, Ривай торопливо разглаживает несуществующие вмятины на фото, поворачивает ее и так, и сяк в поисках повреждений, однако, так и не найдя подвоха, прижимает ее к груди с отчаянием пленника, казнь которого состоится на заре… Подросток же, заметив внезапную перемену настроения, заглядывает через плечо капитана и щурится, пытаясь разобрать, за что тот так вцепился. И, едва краем глаза улавливает бордовый отблеск черепицы, радостно восклицает. — О! — Когда вопль раздается слишком близко к уху, Ривай чуть вздрагивает и неосознанно сжимает фотографию, отчего та, оттопорщившись, показывается нахальному подростку во всей красе. — Это же тот дом, который ты поджег, да? В карих глазах плещется ехидное веселье, пока Ривай, сделав неосознанный шаг назад, расторопно прячет подозрительное фото в карман пальто. Он не подтверждает озвученную теорию, но и не опровергает ее, отчего веселье в карих глазах напротив приобретает нездоровый безумный оттенок. — Ха! — Радостно усмехается малец. — Хранишь его в память о потере своей криминальной девственности? Это — вполне безобидная шутка, как решает для себя Эрен, однако то, как беспокойно взлетели ресницы капитана, подталкивает к мысли о том, насколько он, должно быть, ошибается. Все замирают, ожидая ответа. Язвительного, оскорбительного — такого, чтобы самого обидчика после обуздал праведный гнев, однако капитан лишь, тяжело сглотнув, прикрывает глаза. Сжимает кулаки, будто желая ударить… После чего устало разжимает пальцы, достает из кармана фото, дарит тому последний печальный взгляд и, обернувшись спиной к замершим в ожидании очередной порции агрессии демонам, направляется к небольшой урне для бычков. Со всей яростью запихнув фото поглубже в мусорное ведро, тот ненадолго задерживает взгляд на скрывшейся за мелким мусором пестрой картинке, после чего отворачивается и широким шагом направляется к машине — скотч, попавший под блики солнечных лучей, печально блестит на прощание. Эрен, не понимая, что только что произошло, осоловело смотрит на наставника — впрочем тот, не отвечая ему взаимностью, неторопливо обходит машину и опускается в водительское кресло. Пацаненок же, который буквально пару минут назад вопил о том, чтобы его спасли, нарывается вновь. — Слышь, коротышка, не психуй, — лениво усмехается он, не позволяя Эрену захлопнуть дверь. — Хочешь дрочить, думая о том, как нахрен спалил пол… — Этот дом выбрала Джил. Говорит явно Ривай, — Эрен, обернувшись к наставнику вполоборота, точно видит, как шевелятся бледные губы, — однако голос ему не принадлежит. В нем нет яда и привычной надменности. Он тихий, хрупкий и будто бы… Сломленный?.. Дрожащий, что приводит Эрена в ужас. Ему хочется начать подтрунивать, шутить и болтать так громко, чтобы перекрыть эхо скорби, звенящее в ушах, однако его опережает подросток: — Блядь. Короткое и четкое ругательство явно свидетельствует о том, что произошло что-то из ряда вон, и пусть Эрен не понимает, что именно, неосознанно благодарит свой рот, что не успел открыться и выплюнуть парочку «изящных» оскорблений. — Коротышка, ты это… Не… — Начинает, было, оправдываться подросток, однако мужчина, не желая ничего слышать, холодно обрывает: — В машину. И подросток, нервно кивнув, захлопывает дверцу авто и ловко прыгает на заднее сидение. Дорога до участка проходит в звенящей тишине. Эрену отчаянно хочется это исправить: завязать со взявшимся из ниоткуда подростком разговор, вплести в него пару оскорблений начальника, заставив того взвыть и включиться в беседу, а после наполнить салон оглушающим хохотом. Однако каждый раз, стоит ему приоткрыть губы и набрать в грудь воздуха, взгляд невольно падает на зеркало заднего вида и, заметив омертвевший взгляд напарника, направленный на дорогу, и поникшего ребенка, нервно теребящего собачку на молнии цветастой куртки, бесшумно выдыхает, возвращаясь к вынужденному любованию проснувшимся городом. Припарковавшись возле отдела, Ривай, не дожидаясь вяло плетущихся за ним демонов, первым шагает из машины и, услышав два резких хлопка дверей, слепо нажимает на кнопку блокировки — авто, издав прощальный взвизг, сигналит фарами и впадает в спячку. Впрочем, хозяин, хлопнув за собой дверью отдела, этого не замечает. Едва впереди мелькает знакомый поворот направо, он слепо бросает ключи через плечо, и Эрен, едва успев среагировать, ловит их в полете. — Ждите меня в кабинете, — холодно приказывает начальник, и отчего-то юноша не хочет спорить — лишь провожает потерянным взглядом капитана, что, даже не удосужившись снять пестрящее снежинками пальто, направляется вглубь переплетения коридоров. Он так и стоит, вглядываясь вдаль, даже когда спина начальника скрывается за углом, пока кто-то наглый и чуть осмелевший не тычет его локтем в бок. Опустив потерянный взгляд, тот с трудом переключается на потухшие, ленивые карие глаза. — Собираешься открывать? — Скептически кивает в сторону запертой двери мальчишка, и Эрен, опомнившись, нервно кивает. Украдкой бросив последний взгляд туда, где еще недавно маячила чернильная макушка, он устало вздыхает и все же отпирает дверь. Когда же он тянется к ручке, между ним и склеенными щепками внезапно появляется худощавый малец, что по-собственнически распахивает дверь и твердым шагом заходит внутрь. «Явно не в первый раз», — мелькает потерянное в голове, что наталкивает на определенные мысли. — Ты — сын Ривая? — С недоверием спрашивает он, прикрыв дверь за собой. Мальчишка же, резво стянув куртку, прыжками направляется к кожаному креслу и грудой камней рушится вниз — то протестующе скрипит, однако юнец, подарив Эрену лукавую улыбку, не обращает на это внимания. — А что, похож? — Ехидно сощурившись, уточняет тот, на что лейтенант неопределенно пожимает плечами. — Не то, чтобы… — Нервно посмеивается он и, вслепую наткнувшись на собачку, уверенно тянет ее вниз, стаскивая куртку. — Но… Ты явно знаешь, как его взбесить… «Почти заставить плакать», — мысленно поправляет себя Эрен, однако малец, раскрутившись на кресле, явно не замечает толику осуждения в его взгляде. — А если да, то что? — Так, будто ответ и вовсе его не интересует, бросает подросток и, оттолкнувшись руками от стола, раскручивается сильнее. «Действительно, что?..» — мелькает потерянное в голове, однако Эрен, быстро взяв себя в руки, упирается плечом в дверной косяк, выразительно вздернув подбородок. — То я позволю себе поинтересоваться, на кой хер в комнате столько фиолетового, — беззлобно усмехается он. Мальчишка, услышав не то претензию, не то интерес в голосе незнакомца, тормозит ногами и, вновь обернувшись к лейтенанту лицом, корчит гримасу, полную отвращения и недоверия. — Он че… — Недоверчиво начинает подросток, вынудив Эрена выразительно изогнуть бровь в ожидании продолжения. — До сих пор не сделал там ремонт?.. Загадочное «там» распаляет интерес, подстрекая продолжить разговор. «Который явно ничем хорошим не закончится», — плюется в его сторону совесть, однако Эрен, притворно ласково улыбнувшись, крадучись направляется к столу. — Тебе так не нравится твоя комната? — Он спрашивает нарочно, хотя уже уверен в том, что детская не принадлежит нахальному мальцу, и это срабатывает — у ребенка моментально развязывается язык. — Она не моя, — с отвращением бубнит подросток, даже не подозревая, с какой легкостью его только что развели на крайне ценную информацию. — Если бы у меня был такой отец, я бы повесился еще до того, как научился ходить. — И все же ты бываешь в отделе достаточно часто, — не прекращая поползновений в сторону стола, лениво констатирует факт лейтенант, и ребенок, не заметивший ничего подозрительного в горящих интересом изумрудных глазах, нахально улыбается в ответ. — Ага, — с охотой кивает тот и, устав вращаться на месте, открывает рабочий ноутбук Ривая. — Ханджи приводит, когда не может сразу отвезти домой. Что-то подсказывает Эрену, что трогать личные вещи разгневанного мужчины — не лучшая идея, однако тот, подозревая о наличии пароля на столь ценном инвентаре, не делает замечаний. — Так ты — сын Ханджи? — С немалой долей любопытства интересуется он и делает еще один короткий шаг навстречу — подросток, увлеченный попытками подобрать пароль, этого не замечает. — Приемный, — задумчиво бурчит тот и, вновь потерпев неудачу, смачно ругается. «Идеальный момент». В пару шагов настигнув не подозревающего об опасности ребенка, тот резко хватает оного за ухо и выкручивает так, что у подростка перед глазами взрывается, по меньшей мере, сотня фейерверков. Взвыв, тот подрывается на ноги и, вцепившись в сильное предплечье мертвой хваткой, пытается оттолкнуть старшего от себя, при этом не лишившись уха, однако Эрен, не реагируя на отчаянные вопли и маты, срывающиеся с острого языка, как из рога изобилия, лишь сильнее сжимает пылающее ухо и, склонившись, угрожающе шепчет: — Кто такая Джил? Ребенок, до этого бившийся за жизнь в его руках, тут же смиренно замолкает и, кажется, забывает о боли и о том, в каком унизительном положении находится, однако предплечье не отпускает, стискивая посильнее. Он молчит, но Эрен ждет. Однако проходит мгновение тишины. Второе, третье… Счет близится к минуте, и тогда лейтенант сжимает ухо в руке так, будто намеревается оторвать — ребенок, взвыв и вновь принявшись трепыхаться в его железной хватке, отчаянно вопит: — Расскажу! Расскажу! Я все расскажу, только отпусти меня! Эрен не верит, однако хватку чуть ослабляет, давая мальчишке больше пространства. — Почему бы тебе не говорить так? — Чувствуя несравнимое превосходство, лениво интересуется тот, и мальчик принимается материться громче. — Потому что, блядь, мне, сукин ты сын, охуеть как больно! Это забавляет, и Эрен, вновь сжав ухо посильнее, чуть тянет на себя, заставив подростка, захныкав, встать на цыпочки и приняться махать руками в воздухе в надежде ударить. — Как ты меня назвал? — С нарочитым спокойствием интересуется лейтенант и, когда ребенок, отчаявшись, все же врезается кулаком в плечо, беззлобно усмехается. — Прости, я не расслышал. — ЭТО ЕГО ДОЧЬ! Истошный вопль пугает не столько своей громкостью, сколько своим содержимым, и Эрен, не ожидавший подобных откровений, потерянно разжимает пальцы. Подросток, выскользнув из его хватки, пытается дать деру из кабинета, однако Эрен, ухватившись за шиворот, силой усаживает перепуганного рыжего демона в кожаное кресло и, уперевшись руками в спинку, угрожающе нависает над подростком. Его одолевает дурное предчувствие. — И почему она не живет с отцом? Мальчишка, вжав голову в плечи, хочет превратиться в лужицу и потечь по холодному паркету. Он не хочет отвечать, однако, когда в изумрудных глазах мелькает нечто безумно опасное, выдавливает неуверенное: — Потому что она… Умерла?.. Дурное предчувствие бьет под дых, и Эрен теряется окончательно. — Умерла?.. — С недоверием уточняет он, но перепуганный мальчишка, больше не предпринимая попыток спастись, торопливо кивает. — Три года назад, — еле ворочая языком, лепечет тот и, приняв ужас осознания в зеленых глазах за новый приступ агрессии, принимается тараторить, подражая приемной матери: — Какой-то ублюдок увел ее из детского сада. Ее нашли через несколько дней в кустах за помойкой на окраине города. И я, конечно, не особо в это верю, но говорят, что нашел ее сам Ривай, после чего поехал крышей и стал творить всякую херь, поэтому Ханджи… — Три года назад… — Задумчиво вторит Эрен и, отстранившись, неосознанно приобнимает себя руками в надежде… Спрятаться?.. Защититься?.. Он и сам не понимает, но почему-то стискивает предплечья до боли. Подросток, наконец, поняв, что убивать его никто не собирается, замолкает, но даже не пытается пошевелиться, все еще находясь под гнетом воспоминания о злобе в глазах незнакомца, которая, пожалуй, может смело соперничать со злобой в глазах Ривая… А это, как известно, нехилое достижение. — Тот дом?.. — Все еще не выплыв из прострации, уточняет Эрен. Взгляд направлен в никуда, поза же кричит о том, будто это его ребенка растлили и убили… — Не знаю, — тихо бормочет пацаненок, однако, стоит Эрену угрожающе обернуться и сверкнуть гневным взглядом, тут же выставляет руки в примирительном жесте и натягивает на лицо «дружелюбную» (напуганную) улыбку. — Правда не знаю! Мне никто ничего так и не объяснил! Помню только, что этой шизанутой девке не нравилась их квартира, и ее не менее шизанутый папаша стал искать дом! Видимо, его она и выбрала, раз этот псих до сих пор хранит фотку! «Это… Многое объясняет». Порванная и склеенная обратно. — Символично, — потерянно выдыхает Эрен и, подойдя к окну, будто в полудреме открывает его нараспашку. Вслепую нашарив пачку сигарет и зажигалку на подоконнике, он ловко выуживает одну и, зажав зубами, чиркает кресалом. Задумавшись, он не замечает любопытную рыжую макушку, что тотчас же пристраивается рядом и протягивает руку в ожидании… Чего-то. Эрен с вопросом смотрит на протянутую ладонь, после поднимает скептический взгляд на опасливые карие глаза — те смотрят с подозрением и мольбой. — Дашь одну?.. — Неуверенно мямлит подросток, и Эрен, осознав, наконец, суть немой просьбы, выразительно хмурится… Он приоткрывает губы с намерением отчитать и пригрозить серьезным разговором с Ханджи, однако безумная идея мелькает в его не менее безумной голове, и пухлые губы трогает улыбка — хищная, не сулящая ничего хорошего. Теперь подросток смотрит на нее с толикой ужаса, но с интересом. — Дам, — снисходительно кивает лейтенант, однако, когда рыжик тянется к пачке с намерением обокрасть и без того злого капитана, ловко заводит руку за спину. Когда же ребенок с подозрением щурится, ласково ставит условие: — Если ты мне поможешь.

***

Ривай возвращается к кабинету тяжелой, усталой поступью, ничего так сильно не желая сейчас, как напиться вдребезги, а после завалиться в кровать и молча ронять слезы, уткнувшись лицом в подушку. Он хотел зажмуриться, а прийти в себя от того, как кто-то назойливо треплет его за плечо и талдычит о том, что ей опять приснился кошмар, и она хочет снова услышать сказку, потому что… «Па-а-ап! Ну пожалуйста! Я по-другому не усну!» Однако реальность вынуждает его, тяжело вздохнув, идти навстречу людям, которым он желает сдохнуть, подавившись собственной язвительностью. Поэтому, когда уставший взгляд ловит блеск брелока, вместе с ключами повисшего на ручке двери, ведущей в его кабинет, чуть останавливается. Дурное предчувствие ударяет по ноздрям недобрым зловонием, однако, переборов усталость и желание убить всех, а после убиться самому, он подходит к двери. На той, прямо на уровне его глаз, привлекая внимания, болтается стикер.

Скоро вернемся.

P.S. У того, кто притронется к ключам, больше никогда не встанет член.

P.P.S. Кроме капитана Аккермана.

Ривай точно не знает, чья это была задумка, и почему вдруг его объединившимся врагам потребовалась стремительная капитуляция, однако почему-то сейчас ему было откровенно плевать, поэтому мужчина, лениво отлепив записку, комкает ее и бросает под ноги, после чего снимает ключи с дверной ручки, отпирает дверь и проходит внутрь. Вымотанный и не желающий никого видеть, Ривай даже не радуется тому, что ничего в кабинете не тронуто (ибо обычно, если рыжеволосое нечто врывалось в его кабинет, после приходилось делать генеральную уборку). Вместо восхищения влиянием Эрена на бесноватого подростка, капитан устало падает в кресло, включает ноутбук и принимается за работу. Как бы сильно он ни ненавидел бумажную волокиту, та иногда спасала. Вот так, сидя за горами документов и приказов, он забывал обо всем, с головой погружаясь в изучение отправленного на почту бедлама. И пусть строчки плывут и извиваются перед глазами, а под закрытыми веками то и дело вспыхивает изорванная в клочья фотография, мужчина упорно продолжает вчитываться в отчеты. Едва ли из его «работы» выйдет что-то дельное — после придется перепроверять все по второму кругу, однако капитан был благодарен судьбе за столь… Нестандартный способ утопить тоску. Первый документ сменяется вторым, третьим, десятым… Счет доходит до пятьдесят четвертого файла, на город опускается беспроглядная темень, а каштановая и рыжая макушки никак не желают показываться на горизонте. И все же Ривай продолжает ждать. Он сворачивает очередной отчет, так и не проверив его до конца, открывает браузер и заходит в ютуб. Включает первое же попавшееся видео из рекомендаций и, даже не притворившись заинтересованным, позволяет умиротворяющей речи доцента втекать в одно ухо и вытекать из другого — тот говорит что-то о детском воспитании (что-то о том, что на ребенка нельзя кричать), особенно яркие фрагменты появляются текстом поверх видео… Ривай смотрит через экран, и оттого не замечает, как картинка перед глазами мутнеет. Приходит в себя он лишь, когда одинокая слезинка, сорвавшись с ресниц, с глухим треском падает на клавиатуру… Ривай останавливает видео. Опустевший взгляд мечется в сторону настенных часов. «22:04» Однако двух дьяволят по-прежнему нет. Ханджи не пишет и не звонит, что тоже вносит толику сумятицы в происходящее, однако Ривай, откинувшись на спинку кожаного кресла, прикрывает глаза, так и не учуяв подвоха. Вслушиваясь в размеренное тиканье настенных часов, тот впадает в забытье…

***

— Да нет тут ничего! — Ищи старательнее! — Куда уж старательнее?! Я, нахер, похоронен под этими гребаными мешками! — Тебе посветить? — Себе посвети! У меня свой есть! — … — Может, хватит? Я скоро от вони задохнусь! — Значит, умрешь смертью храбрых. — Но… — Ищи давай! Если бы не ты, нас бы здесь не было! — Знаешь, ты…! — Рот закрой и ищи нормально! Или, клянусь, я выбью тебе все зубы! — … — … — Говоришь, как коротышка. Бесишь.

***

Ривай приходит в себя от грохота и матов. Смачных, громких матов, шума сбившегося дыхания и невыносимой вони. Открывать глаза не хочется — хочется продолжить ласково улыбаться, глядя на то, как девчонка, визжа от радости, взлетает в воздух, окрыленная качелями, однако реальность ревностно напоминает о себе ненавистными голосами. — С хера ли толкаешься?! Давно работу не искал?! — О-о-о, боюсь, если я потеряю работу, одним толчком ты не отделаешься. — Ой, как страшно! Посмотрите-ка, кто тут у нас от… — Бам! — А-А-А-А-А-А! Услышав отчетливый грохот и истошный вопль, Ривай с неохотой приоткрывает один глаз, желая посмотреть, что один объект его ненависти вытворяет с другим… Увиденная картина не столько веселит, сколько всерьез… Озадачивает. Выбивает из колеи. Возводит сюрреализм происходящего в апогей. Эрен Йегер (тот самый чертенок, что вовсю грозится расправиться с ним одной левой, однако вздрагивает всякий раз, стоит капитану попросту приподнять руку, чтобы одернуть свитер), вывернув руку трепыхающемуся в его тисках подростку, прижал того к стене. Второй рукой же он оттягивает раскрасневшееся ухо в сторону, отчего рыжая бестия визжит так, будто его пытаются опорочить. — ПОНЯЛ! Я ВСЕ ПОНЯЛ! ОТПУСТИ МЕНЯ СЕЙЧАС ЖЕ! Ривай, не ожидавший приезда шапито прямо в его кабинет, окончательно просыпается и, грозно выпрямившись, уже собирается вмешаться в экзекуцию несовершеннолетнего сына подруги, как вдруг вспоминает все «лестные» комментарии в свой адрес и, обреченно выдохнув, подпирает рукой подбородок, лениво подсматривая за инсценировкой высокобюджетного блокбастера, разыгравшейся перед его глазами. Малец же, не прекращая попыток вырваться из железной хватки старшего, продолжает истошно вопить. — Я ЖЕ ТЕБЕ ПОМОГ! КАКОГО ХЕРА ТЫ ТВОРИШЬ?! — Тут, к несчастью капитана, карие глаза находят его — серые, и (как он думал до этого) надрывающийся крик превращается в ультразвук. — РИВАЙ, БЛЯДЬ! СКАЖИ ЕМУ, ЧТОБЫ ОН МЕНЯ ОТПУСТИЛ СЕЙЧАС ЖЕ! Эрен же, будто и вовсе забывший, что сейчас он находится в кабинете старшего по званию, потерянно оборачивается и осоловело хлопает ресницами, столкнувшись слегка испуганным, но крайне воодушевленным взглядом с ответным — по-прежнему разбитым, но теперь несколько заинтересованным. Ривай же, только сейчас, когда помещение плотно окутал запах… помойки?.. замечает в подмастерьях нечто странное. Оба выглядят так, будто весь день держали оборону городской свалки и в итоге потерпели поражение. С ног до головы грязные, все в пятнах и ссадинах, почему-то мокрые, в волосах того, что помладше, застряла пластиковая трубочка, а в каштановых локонах затерялись обломки сухих веток, листьев (одному богу известно, где они вообще откопали листья посреди зимы) и несколько бычков… Истошные вопли и явно недружеская атмосфера между этими двумя лишь добавляют происходящему ощущение нереальности, однако вонь, заполонившая ноздри, явно подсказывает: «То, что ты видишь — не предсмертные галлюцинации». Тихо прочистив горло, Ривай неохотно бросает: — Оставь его. Голос, все еще хриплый ото сна, кажется совсем уж унылым и безжизненным, что быстро приводит Эрена в чувства — тот, натянув на губы нервную улыбку, резво выполняет приказ и делает шаг назад ровно в тот момент, когда остервенело сжатый кулак подростка машет в воздухе прямо там, где до этого находилось смазливое лицо. — ДА Я ТЕБЯ…! — Леся, успокойся, — бесстрастно обрывает изнасилование собственных ушей Ривай, и мальчишка, услышав «ласковое» обращение, скалится в его сторону, однако Эрен его опережает: — Он — Алек, — нервно посмеивается юноша, удерживая за голову рвущегося к нему подростка, однако скептически выгнутую бровь наставника трактует по-своему, поэтому спешит объяснить: — Александр. Сокращенно — Алек. Картина с каждым мгновением становится все забавнее, и Ривай с неохотой понимает, что больше не хочет никого из них убить. «Они сами друг с другом справятся», — едко подмечает он про себя и, скрестив руки на груди, лениво продолжает наблюдать за происходящим. — Я знаю, — холодно бросает он, с напускным безразличием наблюдая за тем, как подросток, которого Эрен, ухватившись за рыжие волосы, держит на расстоянии вытянутой руки, машет руками в воздухе и отчаянно пыхтит, силясь выкарабкаться из столь… Неприятной ситуации. — Но он любит, когда я так к нему обращаюсь. Да, Лесечка? Александр замирает в руках невозмутимого юноши, будто его окатили ушатом ледяной воды, после, набрав воздух в грудную клетку, готовится вновь завопить, что есть мочи, однако Эрен, подтянув его к себе за волосы, твердо закрывает болтливый рот рукой, отчего с тонких губ срывается неразборчивое: «ПШЛНХЙ». Эрен же, не прекращая натянуто улыбаться, посильнее сжимает волосы в кулаке и, когда подросток отчаянно взвывает, склоняется к бордовому уху и что-то настойчиво шепчет… Как по мановению волшебства, рыжий беспредел стихает, обмякает в сильных руках, после чего, мгновение помедлив, обреченно вздыхает и с неохотой кивает. Эрен же, довольный собой, отнимает руку ото рта мальчишки, однако волосы предусмотрительно не отпускает. Повернувшись к начальнику с пугающей во всех смыслах улыбкой, он едко цедит: — Капитан Аккерман, Алек хочет что-то Вам сказать. Озадаченно выгнув бровь, Ривай бросает полный сомнений взгляд на пыхтящего от злости подростка — тот выглядит так, будто ничего говорить не хочет, однако, стоит лишь пальцам в рыжих волосах с силой потянуть вверх, вопит так, что уши закладывает: — РИВАЙ-ПРОСТИТЕ-МЕНЯ-ПОЖАЛУЙСТА-Я-НЕ-ХОТЕЛ-ВАС-ОБИДЕТЬ-МНЕ-ОЧЕНЬ-СТЫДНО-Я-НЕ-ДОЛЖЕН-БЫЛ-ТАК-СЕБЯ-ВЕСТИ! Пока Ривай, явно не ожидавший извинений от собственного мучителя, которого он не мог тронуть и пальцем, опасаясь слез подруги, непонимающе поднимает брови, Эрен приободряюще похлопывает ребенка по плечу и, резко отпустив рыжую копну, подталкивает того к рабочему столу. Когда же подросток оборачивается к нему с намерением испепелить взглядом, лейтенант, подбадривая, лукаво улыбается бессильному против него ребенку, после чего настойчиво требует: — Иди. Тот, явно высказав свое отношение неожиданно свирепому противнику взглядом, все же сникает и, не прекращая бубнить что-то себе под нос, нехотя направляется к столу. Ривай же, пусть сейчас и не думает ни о чем, кроме того, как он объяснит Ханджи вид ее сына, несколько напрягается, когда малец тянется к карману. Однако вскоре на стол падает до боли знакомый клочок бумаги. Изодранный и склеенный скотчем его же руками клочок бумаги. Мелкая, изнуряющая дрожь прошивает тело — особенно сильно трясутся руки, когда капитан несмело тянется к фотографии, опасаясь, что блеск скотча в тусклом свете настольной лампы — очередной блеф одиноко завывающего сознания. Однако, стоит лишь подушечкам пальцев ощутить под собой нечто скользкое, холодное и местами липкое, как сознание взрывается вспышками солнечных лучей и чарующего детского смеха… «Я здесь, пап!» «Качай меня сильнее, ну же!» «Выше! Выше! Хочу выше!» Возможно, Ривай излишне резко впивается пальцами в бумагу, когда переворачивает ее картинкой к себе, однако совсем этого не замечает. Как и не замечает того, что мелкий паршивец открывает рот, чтобы выдать нечто закономерно мерзкое, однако захлопывает челюсть, словно щелкунчик, когда Эрен, внезапно оказавшийся рядом, отвешивает тому звонкий подзатыльник. В кабинете воцаряется тишина, и лишь глухой удар одинокой слезы о скотч напоминает о том, что Ривай не оглох. Кап… Большего Ривай себе не позволяет. Торопливо стерев влажную дорожку рукавом растянутого свитера, тот принимается метаться взглядом по кабинету. Оставить ее здесь? В кабинете? На рабочем столе? Или забрать домой и поставить на прикроватную тумбу? Может, отнести в комнату Джил? Повесить на стену?.. Когда ледяная ладонь опускается на плечо, Ривай даже не задумывается о том, что она грязная. — Меня тоже простите, Ривай, — глухо бросает Эрен, и на сей раз его просьба звучит искренне. — Наверное, я перегнул палку. «Не перегнул», — проносится паническое в голове. — «Просто… Накопилось». Пальцы крепче сжимают потрепанную фотографию, руки неосознанно притягивают ее к груди, вжимая в ребра с такой силой, будто надеются, пробравшись сквозь тернии, поднести ее прямо к сердцу — туда, где ей и место… — Вы… — Мужчина начинает говорить задолго до того, как успевает подумать, из-за чего останавливается, шумно выдыхает и собирается с мыслями… Чтобы выдать отрешенное: — Я выбросил ее в маленькое ведро для окурков. — Ага! — Радостно кивает Эрен, явно не замечая несостыковки в только что общепризнанном факте и их внешнем виде. — Вы же выглядите так, будто… — Ривай замолкает и, наконец, осмелившись, переводит недоуменный взгляд на мусорных существ. — Будто неделю жили на свалке. — О, за это ты своему дружку «спасибо» скажи, — злобно усмехается утонувший в негодовании Алек и, когда на него обращаются сразу два взгляда (первый — злобный, угрожающий скорой расправой, второй — озадаченный, любопытный), тут же сдает невольного попечителя с потрохами: — Когда мы пришли, это ведро уже вынесли, и рядом стоял мусоровоз. Так этот псих начал угрожать водителю! Тыкал своим значком, твердил, как неугомонный, что по предположению полиции в одном из его пакетов героин! А когда это не сработало, стал предлагать взятку! И если бы он не озвучил такую сумму, то нас бы точно приволокли сюда помимо нашей воли! Чем дольше тараторит неугомонный подросток, тем тяжелее и опаснее становится взгляд прищуренных изумрудных глаз, и тем шире открываются, было, потухшие, но теперь вновь загоревшиеся — серебристые. — А потом…! Потом…! Этот идиот принялся развязывать все маленькие мешки и вытряхивать их! А когда фотки не нашлось, принялся вытряхивать все большие! Я думал, что задохнусь под банановой кожурой, клянусь! Но этот гребаный псих не успокоился, пока не нашел твою. Долбанную. ФОТКУ! Потерянный взгляд человека, который мгновение назад был уверен в том, что все окружающие его ненавидят, а теперь получил несколько аргументов против своего убеждения, мечется в сторону изумрудных глаз с намерением убедиться в том, что лейтенант попросту хотел выделиться и сделаться «самым героическим героем из всех героических героев», однако тот, будто и вовсе не замечая его присутствия, взглядом пытается заклеить рот излишне болтливому подростку. Он смотрит на Алека так, будто… Действительно не хочет, чтобы мальчишка говорил об этом. И это отправляет в нокаут. — А после мы шли под окнами и на нас вылили кастрюлю компота!.. Или какого-то другого дерьма, понятия не имею! И я голодный, холодный и желающий…! Э?.. Ты чего лыбишься?.. Александр, которому, казалось, нужно было срочно пожаловаться родителям на обижавшего его старшеклассника, с непониманием вперился взглядом в чуть изогнувшийся уголок бледных губ, и Эрен, с запозданием поняв, о чем только что спросил мальчишка, оборачивается следом. Взгляд — сперва злой, теперь потерянный — цепляется за крохотную улыбку, спрятавшуюся в уголках бледных губ, и в миг теплеет. На пухлые губы просится нежная, придурковатая улыбка, и юноша ей не противится. — Ну вот. Теперь вы оба выглядите, как конченные, — с бравой долей неловкости констатирует Александр, однако, заметив, что старшие забыли о его существовании, шумно сглатывает. — Ребят?.. Вы меня пугаете… Первым в себя приходит Ривай. Не сообразив (да и не желая соображать, если честно), что именно только что произошло, он прочищает горло, неторопливо поднимается с кресла и, едва ощутимо сжав ладонь Эрена напоследок, убирает ее со своего плеча — тот, понимающе кивнув, переводит взгляд на Александра. Его улыбка вмиг становится хищной. Однако тот не успевает сказать ни слова, прежде чем Ривай вспоминает существенную деталь. — Нужно позвонить Ханджи, — вернув себе привычную отстраненность, он тянется за телефоном, однако холодная ладонь тут же ловит его собственную и отводит от сотового. — Не нужно. Я позвонил ей и сказал, что Александр останется у Вас на ночь. В этот момент Ривай понимает: это конец. Ханджи знает, что случился глобальных масштабов пиздец, и завтра с него семь шкур сдерут, однако усталость и ледяная ладонь, сжавшая его собственную, почему-то не дают рассердиться, как бы капитан того ни желал. — И она ничего не заподозрила? — Лишь вымученно интересуется тот, на что Эрен смеется — тихо и будто бы… Ласково?.. — Заподозрила. Но Вы знаете, как складно я умею врать. Это окончательно усмиряет, было, принявшееся трепетать предвкушение беды, и потому Ривай, сам не до конца осознавая, что делает, легко сжимает ладонь Эрена в ответ. — Спасибо… — Едва слышимо роняет тот, сам не понимая, за что благодарит… За фото? За взятку? За Ханджи? За Алека?.. Однако объяснения никому из них не нужны. Эрен, мягко улыбаясь в чернильный затылок, уже собирается ответить, как Александр из-за его спины выдает многозначное: — Мерзость. Устало вздохнув и закатив глаза, лейтенант поворачивается к подростку и выразительно скрещивает руки на груди, языком жестов констатируя: «Ты труп», однако рыжеволосое бедствие, не заметив существенной опасности, кривится в отвращении сильнее прежнего. — Давайте вы потрахаетесь как-нибудь не при мне, ок? Смотреть на вас тошно. — С этими словами он резво разворачивается на пятках и широким шагом направляется к выходу из кабинета. Лишь оказавшись в дверном проеме, тот оборачивается лицом к своим невольным попечителям и выразительно выгибает бровь. — Мы домой едем? Я жрать хочу. Эрен, обернувшись, смотрит на начальника — тот вымученно смотрит в ответ. «Убей его…» — Мысленно просит капитан, в ответ на что юноша неопределенно пожимает плечами. «Не могу. Майор Зоэ сама меня убьет» Но этот факт не останавливает старшего по званию, и тот быстро меняет тактику: «Тогда ударь его. Побольнее.» Нежная улыбка, красовавшаяся на пухлых губах, превращается в хищный оскал, когда Эрен неторопливо поворачивается к подростку и неспешно, крадучись, направляется к напрягшемуся ребенку, уверенно попятившемуся в коридор. — Помнишь, что я тебе обещал, если ты будешь много трепаться? — Ласково, с томной медлительностью проговаривает лейтенант, неторопливо подкрадываясь к жертве. Нахальное лицо бледнеет — с него пропадает последняя тень улыбки. Резво развернувшись, подросток бросается наутек. — КОНЧЕНОЕ ТЫ СТРАШИЛИЩЕ, ОТЪЕБИСЬ ОТ МЕНЯ, НАКОНЕЦ!

***

Ривай долго сомневался, как поступить, нарезая круги вокруг машины и сожалея о том, что люди не могут левитировать… Или хотя бы о том, что в отделе нет душа. Он так и терзался бы сомнениями, если бы не услышал, как стучат зубы Эрена — мокрого, весь день проведшего в окружении стаканчиков из-под кофе и обрезков овощей, в лицо которого теперь безжалостно врезались снежинки, а под короткую куртку прорывался ледяной зимний ветер. «М-мы м-можем поехать н-на авт-тобусе», — едва ворочая языком, пролепетал тот, и этого хватило, чтобы Ривай, бросив едва различимое: «Дебил», открыл авто и приказал подопечным садиться в машину. Те, пусть и выглядели озадаченными, с радостью юркнули на свои места и в прилежной тишине позволили капитану ехать по заледенелым трассам быстрее обычного. Иногда Алек, заметив очередную волну отвращения, отразившуюся на обычно бесстрастном лице, растягивал губы в ядовитой ухмылке, открывал рот и собирался вновь броситься очередной колкостью, но Эрен, тщательно отслеживавший малейшие изменения на «миловидном» (нет) личике, тут же оборачивался и, ласково улыбаясь, подмигивал, отчего подросток, вжавшись в кресло, выразительно бледнел и отворачивался к окну, поджидая более удобного момента. Сам же лейтенант не хотел говорить — не сейчас. Позже, когда несносный мальчишка отправится спать, юноша обязательно завяжет необходимый разговор, а пока… Он, с привычной для блюстителя порядка внимательностью, отслеживал любые намеки на перемены настроения на лице рыжеволосой проблемы. Так они и доехали до дома — в спокойной, мирной обстановке, не пышущей желанием убийства. Поднявшись на десятый этаж (по лестнице, ибо подросток страдал клаустрофобией, о чем Ривай поведал лейтенанту, когда тот, с трудом переставляя ноги, застонал, увидев табличку третьего этажа, и принялся проклинать безответственных лифтеров), Ривай открыл дверь и втолкнул своих мусорных питомцев в квартиру. Когда же те на повышенных тонах принялись спорить, кто первый пойдет в душ и смоет с себя весь позор, мужчина молча толкнул Алека в спину и, боковым зрением заметив небывалых масштабов негодование в зеленых глазах, неопределенно пожал плечами — лейтенант, недовольно цокнув языком, смирился и, пропустив ехидство горделивого подростка, скрывшегося в ванной, принялся оглядываться в поисках временного убежища. В итоге облюбовав угол возле консоли, он встал на месте и, опасаясь коснуться чего-нибудь, обхватил себя руками. Капитан же, в это время успевший повесить верхнюю одежду на плечики и аккуратно отставить обувь на полку, застал подопечного за разглядыванием стены напротив. Проследив за пристальным взглядом оного и не найдя в обоях ничего интересного, он скептически выгнул бровь. — Ты медитируешь, или что? — Холодно любопытствует мужчина, пытаясь внести в ситуацию легкие нотки юмора, однако Эрен, не оценив этого жеста, цепляет на губы одну из тех своих идиотских улыбок, которыми щедро одаривал капитана всякий раз, стоило тому ненароком нырнуть под толстый панцирь сарказма. — Стараюсь ни к чему не прикасаться, — нервно посмеивается тот и, зацепившись взглядом за толику непонимания и сомнения в серых глазах, продолжает с озорством: — Потому что, если я дотронусь до мебели или (не дай бог!) до обоев, тут не поможет даже химическое оружие — все придется… — «Сжечь», — договаривает за него язвительное естество, однако Эрен, вовремя прикусив язык, улыбается еще более натянуто, когда капитан подозрительно прищуривается. — Все придется менять. Мужчина, одарив мусорное существо подозрительным взглядом, неохотно приходит к выводу, что оно говорит правду, и все же, наступив на собственную гордость и принципы (он старается не задумываться о причине происходящего), подходит к подопечному и тянется к молнии на запятнанной куртке. Тот же, едва распознав его намерения, ошалело хлопает по протянутой руке. — НЕ ТРОГАЙТЕ! — В ужасе вопит Эрен, однако, наткнувшись на озадаченность в глазах напротив, тут же спешит объясниться: — Если Вы дотронетесь, Вам придется отрубить себе руку, Вы же в курсе, да? Потому что тут никакая дезинфекция не поможет! — Ты лазал по помойке… — Вот именно! — Не по радиационному пеплу, — настойчиво напоминает капитан, и Эрен выразительно закатывает глаза на очередной сарказм. — Не думаю, что понадобятся столь… Радикальные меры. — О нет, они определенно понадобятся. — Юноша хохочет нервно и коротко, нелепо каркающе, однако снисходительность старшего по званию сегодня не знает границ — тот лишь скептически выгибает бровь и сдерживается от того, чтобы назвать подопечного помойной вороной. Не сказать, что это не радует Эрена. Какое-то время происходит ожесточенная баталия: во взгляде серебристых глаз — скепсис и самая малая доля озадаченности, смешанной с безграничной твердостью стоять на своем, в изумрудных же — искра веселья, пара щепоток желания развязать привычный спор, а также неожиданная даже для самого лейтенанта уверенность. Юноша знает: его взгляд тверже, он обязательно победит; однако, когда капитан чуть склоняет голову, каменная стена его самоуверенности крошится в пыль. Вновь закатив глаза, он едва слышно бубнит: «Сам сниму», после чего с аккуратностью и точностью ювелира стаскивает с плеч мокрую куртку, при этом (о чудо!) не навредив окружающей среде. — Ее, наверное, придется выкинуть, да?.. — С сожалением уточняет тот, глядя на, пожалуй, любимую вещь в его гардеробе. На то, чтобы явно выделить пуховик среди нелепых толстовок с надписями в стиле «крутой чувак», у него было несколько причин. Первая и самая важная: ее подарила сестра на один из тех немногих праздников, что им удавалось отпраздновать вместе. Это было… Рождество?.. Или день рождения?.. Или бедная пирушка по поводу его успешного окончания академии?.. Эрен не помнил, да это было и не важно вовсе. Было важно, что это ее подарок… О том, что к выбору пуховика приложил руку и ее мерзкий муженек, лейтенант старался не думать. Вторая причина (не менее важная): эта куртка прошла все испытания, подготовленные юношей. Его неловкость? Чрезвычайная любовь к комфорту? Неимоверная тяга к приключениям? Эта вещица выдержала все, и Эрен с гордостью провел ей обряд посвящения в собственный гардероб, определив почетное место на вешалке в шкафу. Третья: она была невероятно удобной. Не слишком короткая, но и не длинная, с резинками и вшитыми в рукава митенками, с удобной молнией и большой собачкой, которую он нащупает, даже пьяный вусмерть, лишенный зрения и оглушенный пушечным залпом… Ее будет жалко потерять в бою с помойкой. Эрен, погруженный в пучины сожалений, недовольно морщится и не успевает остановить наставника, когда Ривай, недовольно покачав головой, забирает куртку из его рук. — Я отстираю, — отрешенно бросает тот и неторопливо направляется вглубь коридора — к уборной, в которой, в дальнем углу, спряталась стиральная машина. Хочется заорать, подражая обманутому ребенку, что поддался уговорам взрослых и согласился сходить к стоматологу в обмен на новую машинку, а теперь бился в истерике, не получив желаемое. А еще хочется врезать по лбу. Себе или Риваю — Эрен не знал, поэтому лишь отчаянно сжал руки в кулаки. Одно он понимал точно — ему не хочется спорить. Не сейчас. И даже если первую зарплату придется потратить на новую стиральную машину, тот не позволяет себе язвить, продолжая буравить взглядом спину начальника, что, присев на корточки, твердой рукой загружает в стиральную машину его любимый пуховик и неуместно дорогую куртку подростка. Когда же чудо техники, возмущенно взвизгнув, принимается вращать шестеренками, капитан удовлетворенно кивает и поднимается на ноги. — Дыру прожжешь, — беззлобно замечает тот, однако Эрен взгляда не отводит — чуть сощурившись, внимательно наблюдает за тем, как Ривай моет руки. Дважды. По локоть. И лишь когда мужчина, удовлетворенно кивнув, вытирает руки о мягкое махровое полотенце и оборачивается к нему лицом, с усталым вздохом прячет глаза. — Думаете, стирка поможет? — Печально усмехается юноша, на что Ривай многозначительно молчит и, уперевшись плечом в дверной косяк, скрещивает руки на груди. Проходит достаточное количество времени, прежде чем тот, напоследок пробежавшись по мусорной вороне взглядом, невзначай бросает: — Ты знаешь, что пятна от масляных красок не отстирываются? Эрен не знает. Он не знает, какие пятна не отстирываются, и не знает, зачем капитан это сказал, что заставляет его поднять озадаченный взгляд на мужчину. — Э-э-э… — Срывается потерянное с пухлых губ, и Ривай довольно усмехается себе под нос. — Я отстирал. Собственными руками, — объясняет внезапные «откровения» тот, после чего, получив не менее бессмысленное: «О-о-о» в ответ, неторопливым шагом направляется на кухню. Проходя мимо подопечного, мужчина отчего-то решает немного приоткрыть завесу своей нерабочей жизни. — Когда рыжему бедствию исполнилось десять, он изрисовал масляными красками добрую половину моих вещей, и мне пришлось научиться справляться с… Подобными эксцессами, — невзначай рассказывает Аккерман, после чего ненадолго скрывается за белоснежной аркой. Вопросов от этого откровения меньше не становится, но Эрен, все еще чувствуя себя недостойным последовать за начальником, остается на месте. — Откуда, блядь, у него взялись масляные краски?.. — Он спрашивает достаточно тихо, не желая заставлять напарника вспоминать неприятный инцидент, однако тот, обладая слухом вампира, чуть повышает голос, чтобы его лучше было слышно. — Он взял их из комнаты Джил. — О… — Потерянно выдыхает Эрен. Количество вопросов растет в геометрической прогрессии. Откуда у Джил масляные краски? Зачем Алек их у нее отобрал (а в том, что подрастающее бедствие именно отобрало их, Эрен не сомневался)? Чем был так занят Ривай, раз не заподозрил неладное? И вообще… Ривай позволил его дочери увидеться с… Ним?.. Юноша не озвучивает ни один вопрос вслух, опасаясь спугнуть внезапно откровенное настроение Ривая, однако тот, появившись перед ним с табуретом и мусорным ведром в руках, отвечает на них все: — Я подарил ей эти краски, потому что ей понравилась картинка на коробке, и взял с нее обещание их не открывать, а Леся случайно их нашел и стащил без разрешения. Виделись они всего дважды: один раз случайно, один раз вынужденно; я бы никогда добровольно не познакомил свою дочь с царем демонов. — Завершив монолог, тот твердой рукой ставит табурет напротив Эрена, после вручает ему в руки мусорное ведро. — Садись, — решительно приказывает капитан, и отчего-то юноша не находит в себе сил сопротивляться. И пусть он не понимает, что именно намерен делать Аккерман, тот смиренно кивает и осторожно опускается на табурет. Суть происходящего доходит до него только тогда, когда длинные, изящные пальцы принимаются перебирать каштановое гнездо на его голове, и в мусорное ведро падает первая веточка. — Э-э-э…? — Потерянно уточняет лейтенант. И пусть сам он не осознает суть собственного недоумения, кажется, старший по званию открывает в себе новую сверх способность — к умению жить на работе неделями и выглядеть более-менее опрятно прибавляется чтение мыслей, о которых даже сам подопытный не догадывался. — Не хочу, чтобы засорилась ванна, — отрешенно отвечает на вопрос «какого хера Вы делаете?» Ривай, и Эрен, запоздало кивнув, вновь выдыхает потерянное: — О… Терпение капитана — довольно эфемерное понятие: иногда его хватает, чтобы не размазать лицо надоедливого подростка в кашу, а иногда оно кончается, стоит лишь каштановой макушке показаться из-за угла; однако сегодня оно дает сбой в самый (не)подходящий момент — ровно тогда, когда Эрен расслаблен и напряжен одновременно, не в силах понять, радоваться ему или плакать столь неожиданной… Заботе?.. Если ее так можно было назвать, учитывая четко озвученные корыстные мотивы. — У тебя появилось новое хобби? — Расслабленно уточняет капитан, отбрасывая огрызок сухого листка в урну, услужливо подставленную подопечным. — Ну, помимо разбивания всех цветочных горшков в радиусе десяти километров. Эрен не чувствует подвоха, даже когда слышит очередную подколку на тему их не очень удачного знакомства, поэтому, осоловело моргнув, бросает потерянное: — А?.. — Судя по твоей манере общения последние пару минут, ты начал изучать какой-то неизвестный мне язык, состоящих только из гласных, — услужливо объясняет мужчина, и лейтенант ничего так сильно не желает, кроме как сдержать недоуменное: «Э-э-э?..», грозящееся вот-вот сорваться с языка. Вместо этого он, напряженный телом, точно тетива лука, готовая вот-вот, поддавшись вибрационным волнам, сорваться, и ослабший ментально, разомлевший от ласковых прикосновений к его волосам, все же находит в себе силы сформулировать недовольство в нечто, походящее на предложение: — Сейчас… Ссора?.. Впрочем, на предложение это мало похоже, но Эрен остается крайне довольным собой, потому что даже на эту невразумительную претензию он едва наскреб сил, и капитан это, наверняка, понимает и определенно решает воспользоваться неготовностью подопечного к узурпации. — И я совершенно точно не собираюсь учить этот язык вместе с тобой. — В завершении оглашенного приговора, он достает из волос напарника… Наклейку?.. И тут же, не разглядывая, отправляет в мусорное ведро. — Мне и без того хватило учебников детстве — не собираюсь тратить ни цента на еще один. Эрен, набрав в грудь воздуха для ответной атаки, готовится к тираде о том, что он, вообще-то, пожертвовал своим временем и любимыми вещами, которым теперь место в том самом мусоровозе, что он провожал необъяснимо счастливым взглядом, однако, стоит ему открыть рот, с губ срывается нечто нечленораздельное: — Да ладно… Я… Ничего?.. Вообще-то… Фух… Ладно. Определенно, когда кто-то заботливо перебирает его волосы (в поисках мусора, и что?), он не может здраво мыслить и сопротивляться насильственному вторжению на территорию его психического равновесия. И Ривай явно берет это на заметку, однако, удовлетворенный собственной маленькой победой, молчит — лишь бесшумно усмехается себе под нос, но колкости решает приберечь. Когда же последняя веточка оказывается в мусорном ведре, и заботливые пальцы перестают перебирать пряди, Эрен не сдерживает опечаленного вздоха, но принимает жестокие правила игры и благодарно кивает. И пусть капитан, уже отправившийся обратно на кухню с целью вернуть урну на ее законное место, этого не видит, юноша не чувствует нужды озвучивать благодарность вслух. Возвращается Ривай довольно быстро — прихватив с собой второй стул, но позже вновь ретируется — Эрен, уставший и немного обмякший, вяло наблюдает за его ловкими перемещениями в пространстве. На следующий раз мужчина приходит с одноразовыми перчатками (боже, зачем он вообще их хранит, и почему на кухне?!) и кружкой крепкого черного чая. Когда же лейтенант поднимает на него бесстыдно ребяческий, совершенно неосознанный взгляд, тот твердо обозначает: — Пей. Это приказ. — В ответ на это Эрен подозрительно прищуривается и собирается пошутить о том, что капитан явно превышает свои полномочия, но Ривай в который раз за день заставляет его подавиться собственными шутками: — Нужно согреться — сейчас нельзя болеть. Это несколько отрезвляет, и пусть юноша, до сих пор не пришедший в себя, не сразу осознает, что болеть нельзя не потому, что Ривай за него беспокоится, а потому что уже завтра их могут вызвать к очередному трупу, он все равно остается довольным и потому, скупо кивнув, наскоро натягивает одноразовые перчатки и с благодарностью принимает кружку — раскаленный фарфор обжигает, но лейтенант лишь покрепче обхватывает его пальцами, блаженно поерзав на стуле. Ривай тем временем, больше не сказав ни слова, вновь степенно бредет на кухню. «Наверное, за своим напитком», — удовлетворенно кивает сам себе Эрен, однако, хоть он мысленно и был готов к чему-то крепче чая, удивленно таращится на старшего по званию, когда тот чинно усаживается на стул с тумблером виски в руках. Тот никак не реагирует на его удивление, сделав неторопливый глоток и блаженно прикрыв глаза. Спустя бесконечное мгновение тишины, мужчина устало откидывается спиной на стену, к которой предусмотрительно прислонил табурет и, будто решившись добровольно сдаться в руки людоеда, безжизненно бросает: — Спрашивай. Эрену требуется время, чтобы понять: капитан говорит не о виски в его руках. «О…» — Проскальзывает потерянное в голове. Что ж, мужчина тоже видит необходимость в разговоре, и это чуть приободряет, но не внушает лишней уверенности — тот явно не станет жаловаться на жизнь и рыдать у него на плече, не станет вдаваться в подробности собственных чувств и совершенно точно не станет ждать сочувствия, которого в юноше, наверное, будет много, однако тот действительно… Готов поговорить. Об их взаимоотношениях. О Джил. Возможно, даже немного о том, что им стоит делать… Со всем этим. Неловко прочистив горло, Эрен прижимает подбородок к груди, все еще ведя внутреннюю борьбу с параноиком, что излишне усердно шепчет на ухо о том, что спрашивать лейтенант не имеет никакого права, однако, подбадриваемый нарастающей неловкостью, все же несмело интересуется: — Джил?.. Она…? Он не знает, о чем может спросить, а о чем нет, полностью отдавшись моменту, и познает в себе новую степень благодарности, когда Ривай начинает говорить сам. — Ее подкинули к нам в подъезд, когда ей исполнилось от силы пять-шесть месяцев, — благодушно повествует капитан… Нет. Ривай. Затем делает неспешный глоток, недолго смакует алкоголь на языке и, лишь собравшись с мыслями, продолжает: — Я нашел ее первым, потому что тогда только возвращался с работы — просто шел к подъездной двери, не смотря под ноги, и, когда споткнулся обо что-то, и послышался истошный вопль, был в шоке. Потом, когда понял, что это ребенок, который зимой был укутан в одну только пеленку, был в ужасе. Когда понял, что ее бросили без документов и вещей, был в ярости… Эрен осмеливается поднять глаза всего на секунду и тут же прячет взгляд в руках, стоит лишь любопытству столкнуться с пугающих глубин пустоты, что воцарилась в бездонных глазах напротив. Больше он не испытывает свою смелость на прочность. — Я все сделал, как положено: вызвал наряд и скорую, а потом… Не помню, — устало выдыхает тот и, точно повторяя за подопечным, прижимает подбородок к груди. — Знаю только, что девчонку госпитализировали с подозрением на воспаление легких, а потом в больничку отправилась пара наших сотрудников, которые сболтнули что-то о том, что судьба подкидыша незавидна. Кто именно довел их до больничной койки, Эрен знает, а потому глухо усмехается и понятливо кивает. — А после… Во мне проснулось чувство долга, — решительно продолжает напарник. — Это не была любовь с первого взгляда, и это определенно не были отеческие чувства, как утверждает Ханджи — это был именно долг. Долг того, кто нашел ее, кто дал ей имя, когда в бреду пытался успокоить, кто, блядь, завернул ее в пальто, и сам чуть не сдох от холода, пока орал сумасшедшей в трубку, чтобы она поторапливала своих балбесов, иначе ребенок может погибнуть. И определенно того, кто однажды сам оказался подкинутым под окна детского дома… Эрен не спрашивает, но позволяет себе поднять взгляд — усталый, но явно пораженный. Он не собирается спрашивать. Не о родителях. И уж точно не о ближайших родственниках, которые могли бы предотвратить трагедию, будь у них чуть больше чувств и мозгов… Ривай поощряет его молчание продолжением: — Я приходил к ней каждый день в больнице. Сам не понимал, зачем, но придумывал сценарии о том, как она будет приходить ко мне обиженной девочкой-подростком и жаловаться, что ее родители не покупают ей плейстейшн, — горестно усмехается тот, и Эрен почти говорит: «Вы бы купили», но успевает вовремя сжать зубы до скрежета. Тем временем капитан размеренно продолжает: — Она не сразу ко мне привыкла: по началу орала, как только видела мое лицо, отчего я был в ужасе… Но со временем все наладилось: она по-прежнему пыхтела, но на четвертый день слез не последовало, и это подбодрило. Я стал притаскивать с собой игрушки, хотя те постоянно, блядь, были ей не по возрасту, поэтому в какой-то момент я сдался и просто стал таскать все самое яркое, что только видел: от наклеек с какими-то феями, до попугая. Эрен решает не уточнять, как Ривай смог пронести в палату к ребенку столь громкую и экстравагантную птицу, потому что в их время многое можно решить, показав значок. Или засунув доктору в карман крупную купюру, в конце концов… — Так прошел месяц, а после мои ежедневные визиты в ее палату застала Ханджи, которая пришла туда переговорить с доктором о состоянии сироты. Застала, в общем-то, в довольно унизительной ситуации… — Неловко поправляет челку мужчина и, заметив блеск озорства в изумрудных глазах, понимает, насколько двусмысленно это прозвучало, а потому решает раскрыть чуть больше тайн, чем планировал: — Я пытался в одиночку затащить по лестнице огромную картонную фею и, ничего не видя перед собой, сшиб пару человек… Эрен не выдерживает — раздражающая капитана улыбка кривит его губы дугой, однако мужчина сегодня проявляет чудеса снисходительности — он никак не реагирует на внезапный приступ веселья. — Тогда мне сделали серьезный выговор и сказали, что не собираются меня утешать, когда девчонку передадут в органы опеки, если я вдруг вздумаю к ней привязаться, ну а я… Не стал говорить, что уже привязался, — тихо, с едва заметным теплом в глазах отзывается капитан, и Эрен ласково улыбается в ответ. Ривай неловко прочищает горло. — Вместо этого, подключив к операции нашего детектива Черча, стал в тайне от подруги собирать документы, необходимые для удочерения, потому что… Больше не представлял себя дня, когда не буду видеть приступ паники всякий раз, стоит мне притащить с собой что-то слишком огромное и вычурное. Говоря об этом, капитан и сам не замечает, как голос становится мягче, пропитывается нежностью и тоской, даже вспоминать о которой было под запретом долгие годы. Однако, возможно, сегодня настала пора выговориться?.. Раз уж его готовы выслушать. — К тому моменту, как претензий к здоровью ребенка не осталось, и ее готовы были выпустить из больницы, я уже выяснил, что ее родителей не стало в живых незадолго до появления Джил у моего подъезда. — Эрен вновь поднимает неуверенный взгляд, то ли спрашивая разрешения, то ли с готовностью вторгаясь в тщательно охраняемое наставником личное пространство, на что тот лишь холодно бросает: — Передоз. Она пробыла с трупами несколько дней, прежде чем «заботливые» соседи подкинули ее в коробке к моему дому… Не сказать, что я им не благодарен. — Закончив хладнокровную мысль, капитан вновь поднимает тумблер к губам и делает нервный глоток. «Его руки дрожат…» — Проносится потерянное в голове, однако лейтенант по-прежнему не решается вставить ни слова поперек, оставаясь внимательным и преданным слушателем, и это дает свои плоды — когда вечность, царапая когтями землю, подползает к логическому концу, Ривай продолжает: — Опеке ничего не мешало, как и удочерению, да и против никто не был — родственников у нее не осталось, так что полицейскому с безупречной репутацией, подающему надежды профессионалу, со стабильной работой, жильем и отсутствием психических отклонений с удовольствием спихнули никому не нужную девчонку. Правда, пришлось купить кучу всего, чтобы ребенок не… Совал пальцы в розетки, например?.. И сделать ремонт в кабинете, переделав его в детскую, но разве это имеет значение?.. «Нет», — хочет ответить Эрен, но ограничивается опечаленной улыбкой, полной понимания и уважения. Что ж, это многое объясняет. Например, почему теперь вместо того, чтобы брать работу на дом и спать в кровати, начальник вынужден дремать в кресле. Или то, что на некоторых розетках до сих пор стоят ограничители… Но Эрен решает не озвучивать ничего из этого, продолжая внимать каждому слову. — В общем, так Джил и оказалась здесь, — подытоживает Ривай и, вновь сделав крошечный глоток крепкого алкоголя, с вымученным выдохом откидывает голову на стену. — Об этом не знал никто, кроме меня, самой Джил и Фарлана — следователя, который помог мне со сбором документов. — «Почему не знала Ханджи?..» — Забывшись, хочет было уточнить лейтенант, однако вовремя прикусывает язык — мужчина отвечает, так и не услышав вопрос: — Ханджи и Эрвину рассказывать не хотел — у них и так были проблемы с Александром, кроме того они оба были убеждены в том, что с воспитанием я не справлюсь, потому что… Ривай запинается на полуслове, что совершенно ему несвойственно, будто задумывается, выделяя из тысячи причин главную, и все то время, что тишину разрезает лишь шум воды, доносящийся из-за двери, ведущей в ванную комнату, Эрен заставляет себя молчать. — Потому что я не воспроизвожу впечатление человека, который… Умеет заботиться. И тем более того, кто может дать девочке счастливое детство, а не военную муштру. — С каждым новым словом его голос становится все более тихим и будто неуверенным, и впервые с начала рассказа юноша чувствует непреодолимое желание вмешаться. — Вы ведь понимаете, что это не так? — Тихо, словно на пробу интересуется он и, когда Ривай, было, с усмешкой собирается ответить, твердо его перебивает: — Вы меня ненавидели с первых секунд нашего знакомства, и все равно дотащили до квартиры и купили лекарство, когда у меня упало давление. — Кажется, этот аргумент капитан не посчитал достаточно веским. — Услуга за услугу, — легко пожимает плечами тот. — Ты накрыл меня, чтобы я не замерз насмерть. — А после приютили, — пытается еще раз Эрен, на что мужчина вновь многозначительно хмыкает. — Потому что Ханджи пообещала уволить, если с тобой (цитата) «хоть что-то случится». А, зная тебя, ты бы грохнулся в обморок в первый же день и раскроил бы себе череп о бордюр. — Посадили в машину, хотя теперь салон придется оттирать хлоркой. — И снова: услуга за услугу — ты нашел… — Привезли домой и рылись в моих волосах, выискивая мелкий мусор. — Это… — И сейчас поите чаем и говорите о том, о чем не хотите говорить. — Чтобы не осталось недосказанностей?.. — А теперь вспомните, что Вы только что говорили и подумайте, сколько из вышесказанного смахивает на банальные отговорки того, кто просто не хочет признать в себе чуть больше доброты, чем потерпел бы его имидж «ледяного короля» и «моего самого ярого анти-фаната», — самодовольно усмехается Эрен и скрещивает руки на груди. Ривай же подозрительно щурится в его сторону, приоткрывает губы, чтобы выплюнуть очередную порцию яда, однако с ответом не находится. Устало вздохнув, он опускает тяжелые веки и обиженно поджимает губы. Эрен твердо кивает своей победе. — Я говорю это не для того, чтобы сделать из злобного цербера пушистого пуделя, — твердо стоит на своем лейтенант. — А для того, чтобы разобраться: почему, раз уж Вы способны позаботиться о том, кого ненавидите, Вы не смогли бы позаботиться о том, кого по-настоящему любите?.. Ответом ему служит вздох — усталый и обреченный, следом за которым (не сразу, спустя несколько мгновений) с бледных губ срывается вымученное: — Понятия не имею… Это заставляет невольно задуматься: сколько из всех черт непереносимого характера на самом-то деле были навязаны извне?.. Однако Эрен не желает задаваться этим вопросом сейчас. Вместо этого он собранно кивает: — Я понял. Ханджи Вы решили не говорить. Но она все равно узнала, я прав? — Ривай, услышав очевидный вопрос с не менее очевидным ответом, благосклонно молчит и не делает лишних замечаний, когда лейтенант пытается вновь: — Как скоро?.. — Через три месяца. Услышав ответ, Эрен давится чаем и удивленно вскидывает брови, пытаясь отдышаться, пока внутри все клокочет. «ТРИ МЕСЯЦА? ОНА, ТВОЮ МАТЬ, ДЕТЕКТИВ И МАЙОР ПОЛИЦИИ! КАКОГО ЧЕРТА НА ЭТО УШЛО ТРИ МЕСЯЦА?». Впрочем, Ривай быстро отвечает на его недоумение: — Я… Хорошо скрывался, — неопределенно объясняет тот. — Можно сказать, меня выдало то, что я стал чаще отпрашиваться, когда няня не могла прийти, и «превратился в мямлю», как выразилась Ханджи. — Эрен в ответ недоуменно выгибает бровь, и капитан с видом мученика объясняет: — Стал всех за все прощать. — А раньше?.. — Нерешительно уточняет юноша, но что Ривай отвечает с охотой: — За бардак на рабочем месте они стояли в наряде вне очереди. — О-о-о… Что ж, эта девочка явно положительно повлияла на хмурого стоика, что не могло не тронуть сердце, однако Эрен лишь ужаснулся, благодаря небеса за то, что не оказался под руководством дьявола в то время. — Ханджи завалилась «в гости» с интервенцией без предупреждения, когда я снова взял отгул, и начала орать так, что Джил разрыдалась, как в тот день на морозе. — Вспоминая об этом, Ривай недовольно хмурится, на что Эрен с пониманием и сожалением уточняет: — Была настолько против?.. — Не совсем, — уклончиво бросает капитан, на что подопечный выразительно выгибает бровь, и мужчине приходится неохотно объяснить: — Она подумала, что я украл ребенка. В этот момент Эрен вспоминает все свои душевные травмы, кровавое месиво в лесном массиве и по меньшей мере четыре развязки слезливых фильмов, чтобы не рассмеяться, однако озорная улыбка помимо его воли намертво приклеивается к губам. «О да», — про себя усмехается он. — «Наверное, я бы тоже так подумал. Ну… Учитывая, что ты скрывал факт нахождения ребенка в своей квартире». — И чем все в итоге обернулось? — Эрен старается говорить спокойно, но озорство помимо его воли просачивается в любопытный голос, и Ривай устало потирает висок свободной рукой, отгоняя усталость. — Мне пришлось одной рукой показывать ей все документы, свидетельствующие о том, что я стал отцом, а другой качать ребенка, чтобы Джил успокоилась, — обреченно отвечает начальник, и Эрен все же не сдерживает позорного смешка, больше похожего на хрюканье обожравшегося поросенка, чем на смех. Напарник в ответ, приоткрыв один глаз, дарит ему порцию осуждения. — Это не смешно. — Твердо обозначает тот. — Когда чокнутая поняла, что ребенок со мной уже три месяца, она стала орать вдвое громче, и Джил ударилась в истерику вместе с ней. А это, знаешь ли, не очень привлекательная перспектива: остаться в запертом пространстве с бешеной, вооруженной полицейской и надрывающимся ребенком, которого могло успокоить только чудо… — В конце он добавляет что-то совсем тихое и неразборчивое, но Эрен улавливает смазанное «вздернуться» в речи начальника, и его улыбка становится неприлично широкой. — Наверняка, майор Зоэ переживала, потому что ее друг скрыл от нее что-то столь значительное, — невинно пожимает плечами он, на что Ривай недовольно хмурится. — А нельзя было переживать на пару децибелов пониже? — Раздраженно уточняет тот, на что Эрен с пониманием усмехается. Ему, конечно, пока не представилось возможности узреть начальницу в гневе, но что-то подсказывает ему, что ушное кровотечение в гипотетической ситуации стало бы его меньшей проблемой. — В любом случае, — устало вздыхает капитан тем временем, — когда я повысил голос в ответ, она вроде успокоилась… Конечно, потребовала впредь делиться всем, что хоть как-то связано с появлением детей в моей жизни, но успокоилась. Многозначительно замолчав, капитан хмурится пуще прежнего, погружаясь в воспоминания, и Эрен с любопытством интересуется: — А потом? — А потом принялась расхаживать по квартире и давать непрошенные советы, — раздраженно бросает Ривай. — На каждое мое слово она находилась с ответом и постоянно начинала с фразы: «А вот, когда Алек был маленьким, я…». Я не стал говорить ей, что собираюсь делать все кардинально противоположное, чтобы не дай бог не вырастить второе бедствие. — Но были ей благодарны?.. — Да. — Капитану не требуется много времени для ответа — он выпаливает правду, не задумавшись ни на секунду. — Ее советы вошли в список: «Так нельзя делать ни при каких обстоятельствах». До ее появления в жизни Джил этого списка не существовало. Не сдержавшись, Эрен все же смеется — легко и непринужденно. Не потому что «не шутка» начальника была смешной, а потому что неловкость его попыток выразить благодарность за заботу в словах была выкручена на максимум. Впрочем, Ривай никак не реагирует на его смех. — Так и вышло, что я стал отцом, Ханджи с Эрвином — раздражающими теткой с дядькой, которые вечно говорили мне, что я порчу идеального ребенка и балую ее слишком много, а Алек — тем самым старшим братом, о котором лучше никогда было не знать… Судя по молчанию, воцарившемуся после этих слов, приятные истории закончились — остался мрак. Тот самый мрак, о котором даже подумать — не то, что произнести вслух — было нельзя, и капитан явно борется с собой, опасаясь выдать то, что хотел бы навеки запечатлеть в своем сердце и сохранить в тайне ото всех, кроме маленькой девчонки, покоящейся на кладбище. Таких моментов было много. Парк. Качели. Фотоальбом. Витамины. «Капитан Аккерман». Дом. О чем-то рассказать все же придется, раз уж он начал этот… «Спектакль», — едко подсказывает та часть сознания, что извечно блюдет за тем, чтобы Ривай оставался недосягаем, однако мужчина твердо поправляет себя: «Разговор». Однако, если можно помолчать мгновение — раз уж Эрен позволяет ему собраться с мыслями — почему бы не воспользоваться его благосклонностью?.. В уборной гудит стиральная машина. В ванной с грохотом врезаются в поддон теплые капли, мгновение назад сорвавшиеся с широкой душевой лейки. В спальне едва слышимо тикают часы. Из приоткрытого окна на кухне раздается веселый оркестр из клаксонов и шороха шин, доносящийся с близлежащей трассы… «Сколько времени?..» — Мелькает потерянное в голове, пока губы приоткрываются, и слова срываются с них едва слышимым потоком, который мужчина уже не в силах остановить: — Ей было почти шесть. Мы сильно поругались из-за того, что я наотрез отказался покупать тот дом, который она выбрала, потому что он был слишком далеко от работы и от ее сада. Рядом не было ни магазина, ни аптеки, охранное предприятие, под юрисдикцией которого было это нечто, слыло дурной славой, да и стоимость шла вразрез с рыночной — было похоже, будто кто-то случайно нажал локтем на «ноль» и забыл стереть это недоразумение. А ей… Просто понравились качели, и она отказалась рассмотреть варианты поближе и подешевле, потому что не понимала, что не всегда достаточно жалостливого взгляда, чтобы тебе сиюсекундно дали то, что ты хочешь… Зажмурившись, он твердой рукой опрокидывает в себя все, что осталось в тумблере. — Последнее, что она сказала мне: «Лучше бы меня нашел кто-то другой». А я ответил: «Ты меня разочаровала». И то, что именно эти слова стали нашими последними… — Сил закончить нет, как и желания. Поэтому Ривай, мотнув головой, смаргивает слезы и продолжает тверже: — Больше я ее не видел. Педофил увел ее из сада, пока воспитатели… Долбились в глаза и в уши, судя по всему?.. Потому что другого объяснения их безалаберности я найти не могу. Они позвонили мне спустя три часа. Три. Ебаных. Часа. Этого времени могло хватить, чтобы выехать из города, так что шансов было слишком мало, однако Ханджи сделала все, что смогла. Взгляд — вопрошающий и оттого виноватый, звучит громче пронзительного крика, и Ривай благосклонно отвечает на… Любопытство?.. Интерес?.. На вопрос. — Меня не допустили к делу, но я все равно участвовал в поисках. Без ведома начальства, разумеется… И вновь тишина. Кажется, Эрен говорит что-то: тихо спрашивает, но Ривай даже не пытается вслушиваться — с обманчивым спокойствием продолжает: — Я сам нашел ее… Точнее то, что от нее осталось. — Дрожащей рукой он вновь подносит тумблер к губам… Пусто. С бледных губ срывается рваный выдох. Глаза неимоверно печет. — Этот ублюдок засунул в нее взрывчатку, и опознать ее получилось только по обрывкам одежды и по татуировке на руке — я сам выбирал хну и рисовал фею, пока Джил с трудом сидела, не дергаясь, чтобы рисунок не вышел кривым, впрочем… Он все равно получился корявым — я не художник, в конце концов, да и в детском доме не особо уделяли внимания творческому развитию подопечных. Так что… Этот рисунок я узнал. Бледные губы трогает нервная усмешка. Эрен вновь говорит что-то — может, Риваю лишь мерещится призрак ненавистного (ненавистного ли?..) голоса, однако одинокое «кто» просачивается сквозь пелену призрачного свечения, и мужчина интерпретирует его по-своему. — Я не знаю его имени. Знаю, что его нашли и осудили. Знаю, что закрыли надолго, но не знаю, где. Если бы знал — взрывчатка стала бы его сладкой мечтой. — Капитан говорит спокойно — его голос не знает ни печали, ни обиды, но ярая ненависть расплескалась в недрах тона мрачными красками бездушия — столь мертвого и неестественного бесстрашия, что даже болтливый подопечный не находит, что сказать. — В любом случае, ни суда, ни похорон, ни последующего месяца я не помню — алкоголь творит чудеса. — В ответ на встревоженный взгляд, направленный на опустевший тумблер, Ривай скупо пожимает плечами. — Я бы и не приходил в себя, если бы Ханджи не сказала, что дом, который выбрала Джил, кто-то сжег, и не спросила бы, сделал это я или нет. А я… Не помнил. И снова попытка сделать глоток. И снова провал. Ривай удручено прижимает подбородок к груди. — Сказал честно. Начался суд. Официально признали виновным чокнутого пироманьяка, меня даже не внесли в список подозреваемых. Но в головах все до сих пор считают, что тот дом сжег я, а мне попросту нечем крыть, потому что… Это слишком похоже на правду. Слишком похоже на то, что я бы сделал в отчаянии, так что… Как-то так и закончилась эта история. В завершении мужчина, легко пожав плечами, устало поднимается на ноги и направляется на кухню с намерением продолжить трапезу, и Эрен, пригвожденный к табурету весом чудовищных откровений, не осмеливается его остановить. «В конце концов, под моим присмотром он ничего не сожжет… Правда же?..» В это хотелось верить. Эрен запрещает себе думать — запрещает себе представлять, и все же одна проворная, особо изощренная мысль умудряется проскользнуть сквозь защитный барьер. «Какого это?..» В продолжении нет нужды, впрочем… Эрен и сам не до конца понимал, что именно намеревался узнать — слишком много вмещали в себя эти два слова. Спасти ребенка. Стать отцом. Растить. Воспитывать. Любить. И столь жестоко потерять — своими глазами увидеть разодранное в клочья тело и даже не знать, кто это сделал… Должно быть, он знал ответ. «Больно». И слышать это, казалось бы, безобидное слово из уст начальника он почему-то отчаянно не хотел. Тот вскоре дает о себе знать — когда шум воды в душевой кабине стихает, появляется из-за белоснежной арки с вновь наполненным тумблером в руках и с прежним чинным видом опускается на табурет напротив. Ничто в его действиях не выдает опьянения или душевных терзаний: мужчина так же элегантно опускается на скрипнувшую от потуги искусственную кожу, так же вальяжно закидывает ногу на ногу и вопросительно выгибает бровь в ответ убитому взгляду изумрудных глаз. Но что-то совершенно, безапелляционно особенное сквозит в его поведении — и то, что Эрен не мог понять, какое именно отличие так сильно режет глаз, загоняет в тупик. Проходит достаточно времени, чтобы дверь, ведущая в ванную, отворилась, и вместе с клубами пара наружу вырвался рыжеволосый демон, выглядящий в одежде, любезно одолженной Риваем, еще более хрупким и невинным созданием. Впрочем, золотистый огонь в глазах выдает в нем прежнюю готовую к препираниям до утра язву. Едва завидев сымпровизированный в полевых условиях пикник, тот недовольно скрещивает руки на груди. — Чаи гоняете? — С немалой толикой раздражения интересуется тот и не дает ни секунды на ответ. — А ничего, что я как бы тоже голодный? И детей нужно кормить в первую очередь. Уж тебе-то не знать, тупой па… Ребенок замирает — застывает, нервно задрав плечи, внимательно наблюдая за тем, как Эрен неторопливо поднимается с насиженного места с намерением убивать. В зеленых глазах — прямое намерение если не уничтожить, то неисправимо покалечить, и вид разминающего шею здоровенного детектива невольно навевает ужас, не позволяя закончить пронизанную иронией мысль. — Парень, — торопливо бросает Александр. — Я хотел сказать «парень». Эрен в ответ скептически выгибает бровь и недовольно скрещивает руки на груди, всем своим видом декларируя: «Молись, что ты не успел сказать третью букву, ибо там явно было «папаша». Угрожающе сузившиеся изумрудные глаза не сулят ничего хорошего, и подросток, не отводя взгляда от гипотетического убийцы, нервно бросает в сторону: — Коротышка?.. Угомони подручного. Ривай, впрочем, пропускает его слова мимо ушей — с интересом наблюдает за моральной экзекуцией сына лучшей подруги, пока тот всеми силами пытается слиться с бежевыми обоями. В серых глазах явно читается мрачное любопытство. — Опусти-ка голову. — Эрен говорит с нарочитым спокойствием, и все же есть в его тоне что-то двоякое, что заставляет подростка с сомнением опустить взгляд. — Ноги на месте? — Тем временем отрешенно любопытствует лейтенант, на что Александр, недоверчиво покосившись в его сторону, неторопливо кивает. — Так иди и приготовь себе поесть, дуби… — Так, — устало перебивает Ривай. Неторопливо поднявшись на ноги, он делает твердый шаг вперед, встав между враждующих сторон. — Никаких убийств и никакой готовки рыжеволосых демонов на моей кухне. Это понятно? — Отрешенно уточняет тот. Со стороны помощника раздается раздосадованный выдох, ответом противопоставленной ему стороны служит лукавая улыбка победителя, на которую капитан отвечает львиной долей презрения во взгляде. — И это мое решение обосновано рассказом Ханджи о твоих успехах в самостоятельной жизни, так что нечему здесь улыбаться — быть бытовым инвалидом не так уж весело, чтобы ты знал. — Закончив с назиданиями, начальник поворачивается к Эрену и лениво кивает в сторону ванной. — Иди. Потом приходи на кухню. «Мы не закончили», — не договаривает он, однако юноша с понимающей улыбкой кивает и аккуратно, на цыпочках, направляется в сторону влажной мечты любого, кто провел весь день в окружении слипшихся оберток от конфет и мокрых бычков — напролом тот идет, минуя шарахнувшегося в сторону подростка, к душевой кабине. Хлопает тонкая дверь. Ривай остается наедине со своим ночным кошмаром, что сперва недоверчиво смотрит на чуть влажную от конденсата ручку, но спустя мгновение с нервной улыбкой обращает взгляд на своего невольного попечителя. — Ты где нашел этого киборга?.. — Обреченно лепечет подросток, на что Ривай, устало вздохнув, отворачивается и направляется на кухню, не дожидаясь подростка. «Действительно», — усмехается тот про себя. — «Где?..» — Моя мачеха — майор полиции, ты же в курсе? — Рыжая бестия, вяло плетясь следом, уточняет непонятно, зачем, после чего послушно удовлетворяет невысказанный интерес: — Но все равно самое жуткое, что я когда-либо видел — это «радостная» улыбочка твоего подручного… — Закончив, Александр замирает, вспоминая «былое», после чего, визуализировав новообретенный страх, нервно передергивает плечами и встряхивает головой: — Бр-р-р-р… — Есть только чай, — холодно резюмирует Ривай, даже не удосужившись заглянуть в холодильник. «Может, там есть яйца?..» — Мелькает потерянное в голове, на что капитан твердо отрубает: «Это на завтрак». — Похер, — тем временем безразлично отмахивается Леся и, оглядевшись в поисках временного пристанища, закатывает глаза. — Зачем было стулья в коридор относить? — Недовольно бормочет тот, однако, несмотря на возмущение, все же направляется в короткий поход до прихожей и возвращается уже с табуретом в каждой руке. С грохотом расставив мебель по местам, он устало плюхается на тот, что Ривай недавно присвоил себе, и подпирает голову рукой. — Так приспичило пожрать, но впустить кого-то из помойки на кухню не смог? — Лукаво усмехается Алек, из-под опущенных ресниц наблюдая за тем, как Ривай в тишине наполняет кружку кипятком. Какое-то время проходит в молчании: старший ставит кружку перед мальчишкой, после протирает влажной тряпкой табурет, на котором до этого сидел Эрен (и тут же отправляет пришедшую в негодность тряпицу в урну), после переставляет тумблер с подоконника на стол и лишь затем чинно опускается на чуть влажный стул. — О… — Принюхавшись к испарениям спирта, витающим в воздухе, Леся ехидно улыбается мужчине, что, забыв о его существовании, неспешно потягивает крепкий алкоголь, роясь в телефоне. — Там что-то покрепче чая, да? А то, знаешь… — Что такого произошло между вами двумя, что ты вдруг стал бояться Эрена? — Холодно интересуется Ривай, не отрываясь ни от одного из своих занятий, и рыжее бедствие в ту же секунду прикусывает язык, попридержав колкости. Подросток отводит нервный взгляд в сторону. — Да так… — Невнятно лепечет тот, не до конца понимая, почему вообще отвечает. — В мусоровозе там… Ну… Случилось кое-что… И… Да. Ривай в ответ, удовлетворенно хмыкнув себе под нос, с пониманием кивает и отпивает немного виски. Еще какое-то время тот безучастно роется в телефоне, пока Алек ведет внутреннюю борьбу с желанием сыпаться сарказмом на каждый его вздох — пусть киборг сейчас и спрятался в ванной (об этом свидетельствует шорох горячих капель о плитку благородного асфальтового оттенка), ничто не отменяет факта существования чтения мыслей (спорного и вряд ли возможного, и что с того?)… Капитан же, отчитавшись Ханджи о том, что они уже дома, и получив с сотню вопросов о том, как и почему Александр настолько устал, что вырубился прямо в его кресле, самодовольно обрывает диалог кратким «спать» и откладывает телефон в сторону. Подросток напротив него, уставившись туповатым взглядом в наполовину опустевшую кружку, молчит, задумавшись о чем-то серьезном. Картина внезапно утихшего стихийного бедствия и сладкая тишина, распластавшаяся по кухне огромным пушистым котом, успокаивают, и Ривай с неохотой понимает, что, возможно, ему стоит… Поблагодарить Эрена?.. Таким тихим подросток в его присутствии не был никогда, и что-то явно намекает мужчине, что в том нет заслуги его уставшего вида. — Эм-м-м-м… Коротышка?.. Ребенок начинает атаку, стоит лишь капитану расслабиться и, подперев щеку ладонью, приняться наблюдать за бушующим снегопадом за окном, и его неуверенный тон, который ничем хорошим обычно не заканчивается, срывает с бледных губ усталый выдох. Ривай голову не поворачивает, однако неодобрительно косится в сторону подростка — тот продолжает таранить взглядом безвинную чашку. — В общем… — Спустя порядочный промежуток времени неловко лепечет демон. — Ты типа… Реально извини?.. — Стоит мужчине недоуменно изогнуть бровь, Александр нервно фыркает. — Не то, чтобы я прямо искренне чувствую себя виноватым в твоей истерике, но как бы… Наверное… Без меня бы не обошлось?.. — Подняв неуверенный взгляд, тот стискивает кружку пальцами. — И не смотри на меня так — я не в первый раз прошу у тебя прощения. — Да, такое случалось раньше, — лениво кивает Ривай и, вновь переведя взгляд на снегопад, мрачно добавляет: — Когда тебе угрожала Ханджи. — Когда же сбоку раздается возмущенное фырканье, он спокойно добавляет: — Или Эрен. Ребенок в ответ, недовольно закатив глаза, упирается локтями в стол и сжимает пальцами подбородок. — Значит, тебя должна порадовать моя бескорыстность, — едко прищуривается тот, — не так ли? — Сомневаюсь, что в твоих поступках хоть когда-нибудь промелькнет бескорыстность, — устало парирует Ривай. — Так что тебе лучше прямо сейчас сказать, чего ты добиваешься, и (я надеюсь) после этого мы мирно разойдемся по сторонам. Ответом ему служит тишина — не привычная (комфортная и успокаивающая), а несколько нервная и будто бы неуверенная, — что вынуждает Ривая, статно выпрямившись и выразительно скрестив руки на груди, грозно обернуться в сторону Александра — тот, увлеченный своим бестолковым занятием, задумчиво мешает ложкой уже сто раз остывший чай. И лишь пытливый взгляд старшего заставляет его неуверенно бросить: — Ты ведь не расскажешь Ханджи?.. Ривай устало вздыхает и недовольно качает головой. Что ж. Это многое объясняет. — Думаю, тут нам стоит заключить сделку, — строго объявляет о возможности получить взаимную выгоду тот, и подросток, заинтересованно вскинув голову, вгрызается в него по-прежнему неуверенным, но теперь любопытным взглядом, поощряя продолжить. — Ты не жалуешься Ханджи на Эрена, я не жалуюсь ей на тебя. Идет? От выдвинутого условия временного перемирия глаза у Александра раскрываются так широко, что Ривай невольно отклоняется чуть назад будто в готовности потянуться за телефоном и звонить в скорую, как только у ребенка случится инсульт. Этого Ханджи ему точно не простит… Однако спустя мгновение Леся, ошалело моргнув, возвращается в норму — ехидно щурится и улыбается той самой улыбкой, что способна пробудить агрессию даже в буддийских монахах. — У вас это типа взаимно, да?.. — Едко прыскает тот. — Защищаете друг дружку? — Услуга за услугу, — дословно вторит своим же словам, сказанным получасом ранее, Ривай и легко пожимает плечами. — Он помог мне — я помог ему. Все честно. «А теперь вспомните, что Вы только что говорили и подумайте, сколько из вышесказанного смахивает на банальные отговорки того, кто просто не хочет признать в себе чуть больше доброты, чем потерпел бы его имидж «ледяного короля» и «моего самого ярого анти-фаната»… Ривай нервно встряхивает головой. Мальчишке не требуется много времени — тот с готовностью протягивает руку с ядовитой улыбкой, и мужчина, устало вздохнув, пожимает протянутую ладонь ровно в тот момент, когда откуда-то сбоку слышится пораженное: — Ого! Застигнутые врасплох заговорщики одновременно оборачиваются в сторону арки: там, уже переодевшийся в домашние шорты и свободную майку, с чуть влажным полотенцем, перекинутым через шею, стоит Эрен, и его улыбка вызывает у собеседников ощутимо разные чувства — у одного от ужаса сводит скулы, у другого слегка начинают пульсировать виски. — Пакт о перемирии? — Добродушно уточняет Эрен и, поняв, что все стулья заняты, запрыгивает на кухонную стойку под ошалелым взглядом подростка и чуть недовольным — старшего по званию. — Нет. — Ни за что! Ответы звучат одновременно. С той же синхронностью те, кто только что в примирительном жесте пожали друг другу руки, одергивают ладони, и выглядит это если не жалко, то уж точно забавно — по крайней мере, на это указывает довольство в зеленых глазах и многообещающая улыбка. — Выглядело весьма миролюбиво. — Юноша лениво пожимает плечами в ответ на презрительный взгляд подростка и по-прежнему лениво-недовольный — капитана. — По крайней мере, меня больше не угнетает темная энергия, которая окутывает вашу парочку… — Тебе кажется, — устало вздыхает Ривай и, вновь вернувшись взглядом к увлекательному ралли снежинок, подпирает подбородок рукой. — Этот демон источает ее круглосуточно. — Домножая твою, — ядовито плюется Алек, на что мужчина невпечатленно пожимает плечами, а Эрен довольно усмехается. — Кажется, пока меня не было, кто-то успел забыть, как это унизительно — быть оттянутым за уши. — Юноша выразительно скрещивает руки на груди, с удовольствием наблюдая за тем, как лицо подростка бледнеет, а после покрывается нездоровым румянцем. Лейтенант не думал, что по прошествии всего дня у пацана еще остались силы и смелость грубить, однако отчетливо слышит: «Кажется, кто-то успел забыть, как это унизительно — искать работу», пусть подросток и пробурчал это намеренно тихо. Впрочем, капитан, кажется, тоже прекрасно слышит его слова, а потому бросает невзначай: — Приставка?.. — Я спать, — злобно рычит Александр и, подорвавшись на ноги, торопливо скрывается в коридоре. Спустя мгновение злобное пыхтение стихает, скрываясь за поворотом. Следом хлопает межкомнатная дверь. Эрен выразительно выгибает бровь. — Он ведь зашел в комнату Джил, — не то спрашивает, не то озвучивает факт он, так и не решившись на самоуверенное «в мою комнату», на что Ривай степенно кивает и делает неторопливый глоток алкоголя. — В мою спальню бы не решился, — безжалостно подтверждает мрачные опасения тот и не дает задуматься о том, где в таком случае будет ночевать подопечный: — У меня большая кровать. — О… Если это не хвастовство (что было вполне в стиле Ривая, но в данный момент вышло бы за рамки его сегодняшнего амплуа), то однозначное приглашение, и это на мгновение ставит в тупик, пошатывает укоренившееся убеждение в том, что мужчина — не более, чем бесчувственный обмудок, не способный на сострадание, если того не потребуют силой и угрозами… И вновь Эрену радостно вручают палку о двух концах. С одной стороны, соглашаться — глупо. Он может поспать на полу… Или в душе. Он ведь никогда не спал в душе! Разве существует более удачный момент попробовать?.. Их отношения явно не на том уровне, чтобы уснуть вместе и проснуться живыми вдвоем, а Эрен не был готов к смерти от удушения подушкой или к чему-то подобному… Да и, наверное, это предложение — банальная вежливость?.. Та самая, которая подразумевает под собой однозначный отказ. Разве нет?.. С другой стороны, не соглашаться — тоже глупо. Возможно, Эрен драматизирует, но предложение не калечить спину на ламинате или на твердом кафеле и лечь в кровать выглядит, как некий жест доверия и попытки уладить непростые взаимоотношения. Отказать — значит, обрубить единственную возможность все наладить?.. Юноша устало вздыхает, недовольно покачав головой. Он точно драматизирует. Однако решает не рисковать. — Если… — Он начинает говорить, не подозревая о том, что спустя мгновение его внутренний мир рухнет в сотый раз за день от столкновения привычек с реальностью, однако находит в себе силы выдавить следующее: — Если это предложение мирно лечь на разные концы этой большой кровати и проснуться без надобности сообщать майору Зоэ о трагичной кончине своего напарника, я был бы рад, но… — Юноша вновь запинается и на этот раз продолжить не решается. Ривай же, увлеченный виски и погоней снежинок за ветром, не сразу это замечает (или же просто не спешит давить), однако вскоре неловкость, пышущая из нервно вздымающейся груди подопечного, ему надоедает, и тот устало подталкивает: — «Но»…? — Но разве Вы… Не ненавидите меня?.. Риваю нет нужды долго раздумывать над ответом: тот очевиден настолько, что вопрос можно было бы причислить к лику риторических; однако замерший в неуверенности юноша требует объяснений стушеванным взглядом и видом побитого щенка — не говорит ни слова, но своим молчанием выбивает правду. — Разумеется, ненавижу, — глухо усмехается капитан, на что Эрен вымученно вскидывает брови. — Что, даже не нужно было подумать перед ответом? — Устало уточняет тот, на что мужчина совсем не обращает внимания. — Но я ненавижу и Ханджи, — твердо, без намерений оправдываться, но с желанием прояснить суть происходящего, парирует Аккерман, и Эрен в мгновение затихает за его спиной. И пусть Ривай, отвернувшийся к снежинкам, не видит выражения лица оного, он чувствует удивление в зеленых глазах. — И Эрвина. И Фарлана, наверное, ненавидел тоже. Но это не помешает мне отдать свою жизнь за этих придурков, — холодно пожимает плечами тот, однако, вовремя осознав, насколько тупо и помпезно прозвучали эти слова, спешит оборвать хаотичный поток мыслей подопечного: — И нет, я не собираюсь отдавать за тебя свою жизнь, дья… Эрен. Но и способствовать твоей смерти я больше не хочу. То, как быстро прервал уже заготовленное ругательство капитан, веселит, но окончание триумфальной тирады заставляет выдавить недовольное: — «Больше не хочу»?.. — Ты не будешь меня в этом винить, — со вселенским спокойствием отвечает капитан и, прикончив тумблер одним глотком, поднимается со стула. Обернувшись в сторону подопечного, тот сперва дарит ему многозначительный взгляд, убеждающий в твердости собственных намерений, однако, наткнувшись на хмурость в изумрудных глазах, с недовольным вздохом направляется к раковине. — Еще утром я думал, что ты дерьмо во всех планах: и в профессиональном, и в личном, и в… Каком бы то ни было, — лениво пожимает плечами тот и, когда Эрен отодвигается чуть дальше, принимается за мытье посуды. — Но оказалось, ты способен совершать добрые и, как это ни удивительно, бескорыстные поступки, что заставило меня начать сомневаться в некоторых своих убеждениях. Так что да. «Больше не хочу» — идеально подобранное выражение. — Подытоживает мужчина и, когда кружка Александра, сполоснутая водой, оказывается в посудомойке, аккуратно вытирает руки о полотенце, заботливо предложенное Эреном — тот, наблюдавший за его усталыми, но точными движениями, и впитывавший слова, как пересохшая губка, не отрывает взгляда даже в тот момент, когда капитан начинает столь же пристально смотреть в ответ. Им требуется какое-то время, чтобы осознать некоторые вещи. Сегодняшний день поменял многое, и им остается только надеяться, что эти перемены приведут к лучшему. Ривай ненавидит Эрена, и Эрен ненавидит его в ответ, но в этой ненависти нет того мрака и безнадеги, что, как они думали, не позволит им перейти на уровень терпимости. И они близко. Слишком близко, что становится самым неловким открытием вечера, и, видимо, к этому сознанию они приходят одновременно, потому что Ривай тут же делает твердый шаг назад, а Эрен спрыгивает на пол с радостным: «Ваша половина ближе к двери или дальше?» и резво отлетает в дверной проем. — Плевать, — бесстрастно кидает Ривай и, подойдя к подоконнику, ловко подхватывает пальцами пачку сигарет. — Ложись, где удобно. — И Вы скоро придете? — С надеждой (непонятно на что) уточняет Эрен, однако капитан многозначительно усмехается — юноша ловит еле заметный силуэт приподнявшихся уголков губ в отражении окна. — Мне нужно постирать ваши вещи, помыть полы и проветрить квартиру, — мягко обрубает дальнейшие вопросы мужчина и на разочарованный вздох реагирует с пониманием: — Да, я устал, но я не усну, пока в квартире не перестанет пахнуть свалкой, и твоя помощь мне не требуется, так что иди спать. Ривай стоит спиной — Эрен видит лишь мутное отражение благородного лица, однако даже так, в расплывчатом серебристом силуэте, он улавливает мягкость и решительность в спокойном взгляде, а потому кивает очередному акту «пожертвования сном во имя всеобщего блага». — Доброй ночи, — лишь бросает тот напоследок, после чего, не дожидаясь ответа, скрывается за поворотом, давая время подумать. И Риваю, и, признаться, себе самому.