Черный лебедь

У Эрена никогда не было проблем со сном — привычка с детства засыпать в любых обстоятельствах сыграла на руку (будь он в мягкой постели, накрытый теплым одеялом, или на кухне у друзей родителей на вечеринке, прямо на полу, мальчишка был способен отключиться даже под грохот панк-рока). А потому, вымотанный и эмоционально, и физически, лейтенант упал будто бы без чувств, едва успев подложить под голову декоративную подушку и натянуть на плечи однотонный плюшевый плед. Стоит отметить, Ривай не солгал: его кровать и вправду большая. И очень удобная. При желании, юноша мог бы спокойно раскинуться на ней звездочкой и не переживать о том, что мужчине не хватит места, однако он не настолько наглый и бесцеремонный, а потому тихонько пододвигается к краю и проваливается в небытие, так и не дав себе времени обдумать произошедшее.

***

Скрип кровати и рваный выдох разрезают тишину спальни надвое, точно заточенные ножницы — китайский шелк, и Эрен сперва не осознает, что произошло. Тело реагирует первее мозга: оно крупно вздрагивает, ресницы, дрожа, взлетают вверх, пальцы впиваются в теплую простынь. Взгляд — потерянный и неосознанный — мечется по спальне в поисках опасности, пока не встречается с напряженной линией чужих плеч — те чуть блестят в тусклом лунном свечении. И лишь немногим позже, когда капитан, прежде будто окаменевший, вновь начинает дышать, приходит осознание. Юноша, сонно сощурившись, присматривается. Ривай не выглядит напуганным или потерянным (может, то из-за ночной полумглы, скрывшей точеный профиль) — скорее крайне уставшим, еле живым. Тот не дрожит и даже не дышит громко — лишь стискивает простынь в кулаках и кривит спину, будто в ожидании плахи, и мутное ото сна видение статично-гордого начальника в позе смертника глухо отражается в сердце. Эрен застает себя за тем, что неосознанно тянется к стиснутому кулаку напарника, отчего вновь крупно вздрагивает и стремительно одергивает руку. «Не имеешь права влезать», — вновь напоминает себе о суровых реалиях юноша и, устало кивнув, с зевком переворачивается на бок, спиной к капитану, будто тому от этого должно стать легче. Крепко зажмурившись, тот не замечает растерянного взгляда, проводившего каждое его нервное движение. Какое-то время проходит в тишине. Лейтенант пытается заснуть, Аккерман же тратит остатки моральных сил на то, чтобы привести мысли и чувства в порядок, чтобы оправиться от урагана с ярким, солнечным именем. «Джил». Однако проходит минута, вторая… Эрен слышит скрип матраца и легкие, почти невесомые шаги. Следом тихо закрывается межкомнатная дверь, и в спальне вновь воцаряется тишина. Окна наглухо закрыты, не позволяя тонкому сквозняку шума городской трассы проникнуть в комнату, будильник прозвонит еще нескоро, и лишь настенные часы степенно отмеряют секунды. Проходит не так много времени, как из ванной комнаты раздается шум воды, и перед глазами лейтенанта (все еще мечущегося меж огней «сна» и «сопереживания») четко предстает картина. Выключенный свет, холодная плитка, измученный жизнью мужчина и ледяная вода, каплями стекающая к подбородку… Устало вздохнув, Эрен открывает глаза ровно в тот момент, когда шум воды стихает — последняя капля с гулким стуком ударяется о керамику, и квартирой вновь овладевает мрачное молчание. Проиграв заведомо обреченную битву, юноша отбрасывает плед в сторону, садится на кровати в позу лотоса и, подперев подбородок рукой, порядочно ждет возвращения капитана. Он все еще не уверен в крепости их (взаимного?..) доверия, все еще не чувствует почвы под ногами в личных вопросах, а потому не знает, может ли вообще о чем-то спрашивать, однако вчерашний вечер дал робкий зеленый свет… Если Эрен, конечно, правильно все понял и не воспринял желаемое за действительность. Около минуты проходит в тишине — не слышно ни приближающихся шагов, ни шумов в ванной. Следом кончается вторая. После третья… Эрен, нахмурившись, понимает, что начальник не собирается возвращаться в постель. «Возможно, это знак не вмешиваться?» — Раздражающе подначивает внутренний параноик, однако Эрен твердо отрезает путь панике, одним рывком поднявшись на ноги. «Я не верю в знаки». Широким, но тихим шагом юноша выходит в коридор, аккуратно прикрыв за собой дверь, и прислушивается. Был бы он сторонним наблюдателем, подумал бы о том, что всех здешних жителей убили — мертвенная мгла поглощает каждый шорох, засасывая жизненный вид жилища в бездонный омут. В квартире так тихо, что Эрен слышит шум собственного дыхания… Однако, когда лейтенант уже хочет, струсив, вернуться в спальню, с кухни раздается резкий щелчок — это повернулась ручка окна. Следом открывается прозрачная створка, и помещение наполняет мирный гул спящего города. Облегченно выдохнув, юноша расслабляется и сонно плетется в сторону белоснежной арки, пока его не окутывает приглушенный лунный свет, прорывающийся сквозь толстый стеклопакет. Взгляд — все еще уставший, но менее сонный, чем прежде — цепляется за невысокую, но статную фигуру, мрачным силуэтом выделяющуюся на фоне ночной полумглы. Ривай стоит возле окна, в пальцах правой руки зажата сигарета. На подоконнике, возле левого локтя, стоит кружка — от нее витками поднимается полупрозрачный дымок. Мужчина не реагирует на подопечного, однако лейтенант знает — о его присутствии уведомлены, и поэтому не боится шаркать босыми ступнями по холодной плитке на пути к окну. Встав возле капитана, Эрен молча протягивает руку в той же манере, что и Александр протягивал ему самому вчера утром, однако мужчина не издевается и не спорит — в тишине передает пачку сигарет и, когда напарник ловко выуживает одну, следом протягивает зажигалку. Проходит мгновение, и вот уже две струйки табачного дыма тянутся к приоткрытому окну. Еще около минуты проходит в тишине — каждый неторопливо потягивает свою сигарету, и на мгновение кажется, будто на кухне царят комфорт и понимание. Будто и не было всех этих перепалок, будто бы взаимная ненависть и не существовала вовсе — будто все случившееся недопонимание разом нашло решение и подошло к концу… Однако иллюзия на то и есть иллюзия — Эрен лишь беззаботно улыбается ей, однако не ведется. — Проснулись доделать бытовые дела? — Он спрашивает легко, с детской непринужденностью, будто искренне не понимает, что произошло. Сталкиваться лоб в лоб с душевной травмой весьма непросто, а говорить о ней с едва знакомым человеком, силой вовлеченным в тему — и того сложнее; было логично ожидать последствий. Дурацкие мысли, роем скопившиеся в голове, не могли не стать причиной кошмара — того самого мерзкого сна, для каждого разного, но оттого не менее одинаково разрушающего; и лейтенант ни секунды не сомневается в том, что причиной столь раннего пробуждения стал именно дурной сон. И все же он дает начальнику путь к отступлению — если тот не захочет говорить, сможет солгать, и юноша не станет осуждать. С гордостью стерпит тяжесть очевидного вранья, понятливо кивнет и все же постарается вернуться в постель. Если же желание поделиться пересилит, Эрен не позволит неловкости затопить тесную кухоньку: выслушает и умело переведет тему, заговорит о чем-нибудь незначительном, отвлекающем… — Нет. — Начальник, устало вздохнув, рассеянно стряхивает изгарь в пепельницу. — Разбудил? «Нет, что Вы. Я люблю просыпаться посреди ночи просто так — не обращайте внимания», — та самая язвительная, недружелюбная часть сознания, что переходит в режим атаки всякий раз, стоит капитану появиться рядом, вновь делает твердый шаг вперед, однако юноша вовремя сглатывает терпкую горечь и устало улыбается непрекращающемуся снегопаду. «К обеду сугробы будут по колено…» — Не думаю, что в моем бодрствовании есть Ваша вина, — заставляет себя смиренно солгать лейтенант и, когда напарник дарит ему вымученный взгляд, беззаботно пожимает плечами. — Неделя была трудная, переживаний много. Так что сон не мог не пострадать. И пусть этот самый «сон» не страдал до сегодняшнего утра, Эрен не позволяет себе упомянуть об этом. Впрочем, Аккерман не ведется — в его взгляде сквозит больше скепсиса, чем благодарности, однако один лишь факт наличия признательности помогает расслабиться и улыбнуться искренне. Взгляд мужчины рассеянно мажет по улыбке, прежде чем вновь метнуться к разбушевавшейся природе за окном. То, что доселе напряженная линия плеч, расслабившись, смягчается, позволяет вдохнуть полной грудью и тоже отвести душу, наблюдая за снегопадом. — Кошмар?.. — Вопрос слетает с языка прежде, чем лейтенант успевает задуматься о его значимости и о том, имеет ли он, практически незнакомец, право спрашивать о таком, однако сожаление не успевает расползтись под кожей — капитан глухо бросает: — Тебя в том сне не было, — и накал, существовавший лишь в голове юноши, растворяется в морозном воздухе. Улыбнувшись и устало покачав головой, Эрен торопливо затягивается, после чего выдыхает в воздух струйку блеклого дымка. Возможно, это был элегантный уход от ответа, возможно, юноше попытались дать понять, что капитан не намерен развивать эту тему, однако лейтенант, не столкнувшись с ожидаемой и оправданной агрессией, все же решает повторить попытку. — А если серьезно?.. Ривай какое-то время раздумывает над ответом. Неторопливо покуривая сигарету, тот погруженно наблюдает за тем, как снежинки отчаянно врезаются в стекла. Однако проходит пара мгновений, и тот, приняв непростое решение, все же устало вздыхает. — Трудно назвать «кошмаром», — отзывается о неблагополучном сне тот и, когда Эрен сосредоточенно кивает, решает объяснить: — В самом сне ничего ужасного нет, просто… Навевает воспоминания, от которых хотелось бы избавиться. Лейтенант не дает себе времени на раздумья — те никогда не приводили ни к чему стоящему — и спрашивает в лоб: — Это ведь приятные воспоминания? Они о Джил, верно? — Наверняка, его бесцеремонности позавидовали бы папарацци, однако мягкость голоса и сопереживание во взгляде чуть сглаживают углы, помогают избежать враждебности и перестроить разговор на прежнее, «вечернее» настроение. Капитан не отвечает — лишь обреченно качает головой, но юноше этого хватает. — Почему бы не принять эту боль?.. Понимаю, звучит невыполнимо, но я уверен, что с ней можно жить… — Ривай, подняв взгляд, смотрит в зеленые глаза с вековой усталостью и смирением, в его глазах нет ни капли надежды, однако Эрен пытается внушить упование сочувствующей улыбкой. — Многие живут, — степенно кивает тот, после чего отводит взгляд в сторону, давая напарнику необходимое личное пространство. Родители не должны хоронить детей — это неправильно, однако мир сильно изменился с тех пор, как природа заложила свои законы. Люди вынуждены сталкиваться с подобным, им приходится учиться заново жить — жить с болью, пустотой в груди и непониманием собственного «я»; и все же они живут… А раз это под силу пресловутым «многим», капитан справится и подавно. Эрен не сомневается в собственном убеждении. — А ты бы смог? Аккерман задает вопрос с двойным дном и не скрывает этого. Он говорит не о потере ребенка и даже не о той боли, с которой капитану приходится сталкиваться ежедневно — мужчина спрашивает о способности переписать свою жизнь с нуля, принять то, с чем не каждый смирится, и продолжить улыбаться миру так же ярко, как умел прежде… Эрен понимает смысл его интереса и не пытается увернуться. Беззаботно пожав плечами, тот с искренним весельем заглядывает в печальные серые глаза и видит отражение собственной беспечности в них — совсем блеклое, но обнадеживающее. — Не думаю, что могу ответить на этот вопрос, не столкнувшись с подобным, но я уверен в Вас. В том, что Вы сможете. — Лейтенант отвечает честно: говорит искренне, от души, каждое слово пробирается сквозь тернии сердца, и на воле оказываются лишь те, которым суждено быть озвученными. Капитан это понимает. Отвернувшись к окну, мужчина затягивается в последний раз, после чего тушит сигарету и выкидывает окурок в пепельницу. Эрен же, почувствовав себя лишним, находит оптимальный вариант побега и задает, пожалуй, самый глупый вопрос: — У Вас здесь по близости есть спортзалы? Они есть. Именно «они» — во множественном числе. Эрен сам видел несколько, пока увлеченно разглядывал окрестности сквозь тонкую призму стекла по дороге к дому Александра. Однако задать данный вопрос — значит, продемонстрировать свое намерение уйти и позволить капитану обдумать сказанное, побыть наедине с собой. Это — крохотный, но заметный шаг навстречу к взаимному уважению, и юноша удовлетворенно кивает бредовой затее. Ривай, наверняка, тоже понимает суть вопроса, однако его осознанность нисколько не снижает уровень скепсиса в уставшем взгляде. — Ты собрался идти туда сейчас? — Холодно интересуется мужчина и, когда Эрен увлеченно кивает, уточняет «на всякий случай»: — В полшестого утра?.. — Ну-у-у-у… — Задумчиво протягивает лейтенант в попытке потянуть время. Он и сам не знает, чем будет заниматься на самом деле, однако иллюзия требует жертв, а потому тот бросается первой же отговоркой, что пришла в голову: — Пока схожу в душ, пока соберу сумку, пока оденусь, пока дойду до зала, будет уже не половина шестого, а все семь. — В ответ на невоодушевленно вскинутую бровь начальника, тот радостно улыбается и пожимает плечами: — А, может, и полвосьмого. Даже если бы он собирался час и еще час потратил бы на дорогу, это бы не помогло — залы редко открываются до десяти, и капитан — человек, следящий за фигурой — явно об этом знает, однако тот, не желая расторгать обоюдное соглашение, все же с усталым вздохом кивает куда-то в сторону ночной темени. — Там, через два квартала, есть «Fit-it», — отрешенно дает добро на побег Аккерман. — Этот зал открывается раньше всех. Может, уже будет работать к тому времени, как ты доберешься. — Супер! — Воодушевленно восклицает лейтенант и, торопливо хлопнув ладонью по покатому плечу наставника, стремительно направляется к выходу с кухни. — Вернусь к девяти! — Бросает тот через плечо, после чего скрывается в густых сумерках, провожаемый бесстрастным взглядом старшего по званию. Конечно, в зал до девяти утра он попасть явно не сможет, однако этого времени капитану должно хватить, чтобы несколько прийти в себя и приободриться, настроиться на рабочий лад и отложить меланхолию до лучших времен. Поэтому, мысленно настроившись на пару часов прогулок по морозу, Эрен с довольной улыбкой направляется в ванную.

***

На сборы уходит чуть меньше получаса, хоть Эрен и не торопится (а иногда намеренно тянет время). Контрастный душ помогает прийти в себя, как кружка хорошего, крепкого кофе: холодная вода бодрит, воодушевляет едва ли не до визга, горячая — расслабляет импульсами, посылает по телу приятные волны, успокаивает трепещущую кожу. Одежда, наспех вытянутая из шкафа под аккомпанемент сопения Александра, пусть и выглядит ужасно нелепо, все же ощущается теплой и комфортной — еще одна оболочка, дополнительный пушистый защитный слой. И пусть на сером свитере темным пятном отпечатался разлившийся пару недель назад кофе (так и не отстиравшийся после двух попыток), а старые джинсы едва не сваливаются с тазовых косточек, Эрен чувствует себя чертовски привлекательным (и даже кое-как собранные в пучок кудри, торчащие петухами в разные стороны, не отражаются на его настроении). Спортивная сумка собрана заранее: лейтенант заботится о форме сразу же после тренировки (стирает и сушит, после чего возвращает обратно в сумку), чтобы не беспокоиться об этом позже; однако тот зачем-то еще раз проверяет, все ли необходимое лежит на своих местах. Для пущей убедительности он выливает старую воду и, тщательно вымыв бутылку под гнетом скептического взгляда серых глаз, наполняет ее заново. Когда же часовая стрелка минует отметку шести, юноша, полностью собранный для фиктивного похода в зал, уже стоит на улице. Снегопад чуть сбавил обороты: снежинки по-прежнему срываются с чуть посветлевшего небосвода, однако темп их полета значительно снизился — теперь те спокойно опускаются к своим собратьям и собираются в уютные сугробы, а не остервенело врезаются в лицо. Город еще спит: трассы не переполнены транспортном, на тротуарах едва ли встречаются редкие пешеходы (они еще не спешат, не суетятся, как будут делать все остальные часом позже), те заведения, в которых чуть позднее скопятся очереди, сейчас и вовсе закрыты. Умиротворенная, успокаивающая атмосфера оседает на плечи вместе с пушистым снегом. И пусть суровый декабрьский мороз тотчас же пробирается под куртку и впивается в кожу мелкими иглами, Эрен все равно улыбается серому небу и, поправив тяжелую сумку, неторопливым шагом направляется вглубь дворов. Он не надевает наушники — хочет сосредоточиться на ритме шагов и приятном поскрипывании снега под грубой подошвой. Не задумываясь ни о спортзале, о котором говорил напарник, ни о времени, ни о маршруте, юноша слепо идет вперед. Сперва тот бездумно плетется по дворовым переулкам, затем, когда впереди мелькает первая оживленная трасса, проходит сквозь арку и оказывается на тротуаре, ведущем к центру города. Слившись с малочисленными пешеходами, лейтенант встраивается в их ритм и следует за большинством — к виднеющимся вдали торговым комплексам, развлекательным центрам и офисным зданиям. К тому моменту, как на глаза попадается первая красивая вывеска местного ресторана, проходит уже достаточно времени, чтобы на тротуаре образовалась толкучка, а трассы переполнил спешащий транспорт; однако Эрен, пусть и понимает, что вскоре нужно будет отправляться обратно домой, к недовольному начальнику и гиперактивному подростку, все же продолжает бесцельную прогулку по городу. Он ушел достаточно далеко как от дома капитана, так и от полицейского участка, но мирная гладь сознания, что до этого беспрестанно шла волнами на протяжении недели, подавляет необходимость вернуться к делам и побуждает слепо идти вперед. Проходя мимо очередных вывесок, теперь сгустившихся и едва ли не наслаивающихся друг на друга, лейтенант и сам не замечает, как начинает ставить им оценки от одного до десяти по шкале банальности. Три семерки, две пятерки и шесть четверок спустя, юноша натыкается на твердую двойку и, на секунду остановившись, вглядывается в вывеску повнимательнее. В отличие от остальных, «завлекающих» и «ярких», та выглядит довольно просто: никакого неона и броских цветов — лишь подложка, издали похожая на мятый крафт, с объемной надписью матово-черного цвета, настолько глубокого и поглощающего, будто вместо названия кофейни в вывеске зияет тщательно сформированная дыра. Буквы, пусть и объемные, но неброские — шрифт однородный, все символы одинакового размера, и лишь крошечная чашка кофе, скошенная на левый бок, напоминает математическую степень (виднеется в правом верхнем углу, прямо над последней буквой). Вывеска оригинальна своей простотой, и Эрен, удовлетворенно кивнув, уже хочет пройти мимо, как взгляд случайно мажет по скопившейся в тесном помещении очереди. Само заведение небольшое: в нем едва ли умещается барная стойка, за которой теснится уставший бариста и видавшая виды кофемашина, и несколько пустующих столиков, за самым большим из которых уместится два-три посетителя, не больше; в очереди стоит всего шесть человек, но из-за скромных масштабов кофейни создается иллюзия полной неразберихи. И даже в этом «хаосе», средь скромных работяг особо выделяется юная девушка, возвышающаяся над другими посетителями как физически, так и «духовно». Она — всплеск красок средь монотонного черного с редкими карими разводами. Ярко-рыжие волосы блещут, на солнце отливают глубоким бордо, они мягкими волнами перетекают в небрежный пучок на затылке, собранный элегантной жемчужной шпилькой, несколько прядей «случайно» выбились и, повторяя изгибы тонкой шеи, аккуратно опустились на плечи. Большие глаза напоминают воды Тихого океана — их цвет от насыщенного голубого возле радужки плавно перетекает к мутно-зеленому, ближе к широким зрачкам; их цвет оттеняет винная тушь. Кожа, бледная от природы, будто намеренно выбелена, отчего персиковый румянец и матовая помада в тон волосам неприлично бросаются в глаза. Кажется, лицо незнакомки светится — россыпь некрупных блесток на скулах будто поглощает солнечный свет, пробивающийся сквозь панорамную витрину, и отражается в стократном размере. Девушка выглядит прекрасно — она завораживает, и одного лишь взмаха ее ресниц хватает, чтобы забыть обо всех своих планах на день. Городской закон таков — «не выделяйся, если не хочешь проблем». Кажется, незнакомка о нем не слышала, и оттого ее образ притягивает в разы сильнее. Белоснежное плюшевое пальто, разлетевшееся в стороны, открывает взору идеальную фигуру. Кажется, девушке ни по чем декабрьский мороз: под пальто — легкое шелковое вечернее платье, в тон волосам и макияжу. Оно не скрывает результатов годовых тренировок в зале и строгих диет: тонкие лямки едва выделяются на хрупких плечах, они, подобая структуре канатов, спускаются к струящемуся хомуту — тот подчеркивает ключицы и упругую грудь, летящая ткань струится, обхватывает тонкую талию и перетекает к бедрам, где расходится в разные стороны, оголяя длинные ноги. Черные ботфорты из неизвестного Эрену материала, спрятавшие поджарые икры от посторонних взглядов, лишь добавляют образу непристойности, хоть и были предназначены для обратного. В ушах и на шее — жемчужные украшения, переливающиеся в тусклом свете лампы и золотом отблеске рассветного солнца… Эрен смотрит долго и пристально. Вглядывается в черты лица, оценивает образ, несколько раз повторяет себе о невозможности подобных совпадений, однако, чем дольше рассматривает доселе знакомое лицо, и чем ближе девушка подходит к кассе, тем ярче убеждается в том, что чудесам иногда свойственно случаться. Казалось бы, еще вчера в их общем с Риваем деле не было ни одной зацепки, как уже сегодня утром перед ним стоит их главная причина периодических головных болей. В мимолетное мгновение, что уходит на то, чтобы выключить телефон и спрятать его поглубже в спортивную сумку, в голове разворачивается палаточный лагерь сомнений — те кучкуются группками, однако атаковать решают одновременно, будто бы сговорившись и тщательно продумав тактику наступления. Возможно, за витриной стоит не подозреваемая — обыкновенная девушка, решившая перед работой заскочить за положенной ей порцией кофеина. Возможно, зрение Эрена подвело его, и в пару раз увиденном фотороботе не найдется ни одной общей черты с незнакомкой, что приковала взгляд своей неординарностью. Возможно, «Кэйли» — не единственная яркая, эксцентричная особа, предпочитающая вечерние платья и броские макияжи, в их городе. Возможно, череда совпадений действительно окажется таковой. Возможно. А что, если «возможно» — пустая отговорка? Что, если «возможно» в данном случае сыграет против лейтенанта, и он пройдет мимо, упустив шанс пообщаться с подозреваемой, убедиться в ее причастности? Что, если Эрен, сославшись на очередное мнимое «совпадение», не позволит расследованию сделать шаг (а то и несколько) вперед? Что, если следующая пролитая кровь будет на его руках, и в суде, где за решеткой он увидит ту же загадочную незнакомку из кофейни, ему придется говорить о том, как пару недель (месяцев?..) назад он самолично позволил убийце уйти?.. «Я просто удостоверюсь в том, что это она, и все», — заверяет себя же юноша и, перехватив сумку поудобнее, заходит в кофейню. — «Без ведома капитана ничего делать не буду». К тому моменту, как борьба с сомнениями выиграна без прикрас, девушка уже успевает сделать заказ и как раз ищет в сумке кошелек, чтобы расплатиться. Не пожелав упускать такую возможность, Эрен торопливо пробирается сквозь тернии очереди, то и дело извиняясь за причиненные неудобства, и, отогнав в сторону все страхи, прикладывает собственную карту к терминалу. Пусть кофе обычно не стоит дорого, страх того, что на счету не окажется достаточно средств, все же поселяется в груди и укореняется там настолько прочно, что лейтенант не сводит глаз с миниатюрного экрана до тех пор, пока там не высвечивается благословенное «одобрено» — погрузившись в пучины сомнений, тот полностью игнорирует вопрошающие взгляды бариста и незнакомки. И лишь получив наглядное одобрение неуклюжей выходки, Эрен с облегчением выдыхает и улыбается своей маленькой публике, каждому ее представителю по очереди. Уставший, невыспавшийся бариста смотрит в ответ скептически, однако вскоре бросает ленивое: «Заказ девушки будет готов через три минуты. Будете что-то брать себе?», и юноша удовлетворенно просит американо с дополнительной порцией эспрессо с собой. Незнакомка, все это время безмолвно наблюдавшая за разыгранным в ее честь спектаклем, смотрит с бόльшим удивлением, и ее безмолвная экспрессия сливается с экстравагантным внешним видом в идеальную комбинацию. Решив, что слова могут и подождать, юноша молчаливо кивает в знак приветствия и отходит от барной стойки, позволяя следующему посетителю сделать заказ. Удочка закинута — он уверен, а потому, не оборачиваясь, направляется к столику в дальнем углу заведения, будто бы оплаченный заказ — жест вежливости, не требующий ничего взамен, а не транжирство последних денег (кроме тех, что отложены «на черный день», тысяча из которых ушла на вчерашнюю взятку). Однако, как бы то ни выглядело со стороны, лейтенант ожидает хотя бы того, что незнакомка подойдет и отблагодарит за подаренный завтрак, а там он, мастер по забалтыванию самых молчаливых и занятых, найдет способ завязать разговор. Поэтому, когда, едва устроившись на одном из двух удобных плетеных стульев, он слышит цокот каблуков, раздающийся с каждой секундой все отчетливее, тщательно подавляет улыбку. Сделав вид, будто его крайне заинтересовали пешеходы за витриной, Эрен принимает «задумчивую» позу в надежде показаться достаточно загадочным и далеким от мирской суеты. И неизвестно, какие из ожиданий дают свои плоды, но вскоре совсем рядом раздается робкое: — Прошу прощения?.. Голос у девушки под стать ей необычный: неожиданно низкий, но приятный слуху, чуть хрипловатый, тихий, и все же яркий, врезающийся в память и дополняющий незабываемый образ. И все же тот волшебный флер, что влечет за собой эта опасная особа, не в силах передать ни один фоторобот… «Выплыв из мыслей» (которых и не было в помине), юноша растерянно оборачивается в сторону приятного голоса и, чуть задрав голову, сталкивается вопрошающим взглядом с ответным — настороженным, но издали приветливым, не настроенным на вражду. Желая выглядеть подобающим образом, Эрен торопливо поднимается с места, чтобы быть с незнакомкой наравне, и, убрав руки за спину, с улыбкой уточняет: — Что-то случилось? Он спрашивает почти искренне — так, будто и вправду не понимает, чем заслужил уделенное ему внимание, и девушка, кажется, ведется: та удивленно моргает пару раз, будто не до конца осознавая произошедшее, даже переносит вес на заднюю ногу, словно хочет отдалиться; однако спустя мгновение прочищает горло и неловко улыбается. — Вы заплатили за мой завтрак минуту назад, — мягко напоминает та, легко кивнув в сторону барной стойки, у которой продолжают скапливаться торопящиеся на работу посетители. Эрен, не забывавший об этом ни на секунду, твердо кивает. — Да, помню. — Когда же подозреваемая приоткрывает губы, чтобы ответить, лейтенант торопливо обрывает ее: — Извините, если вдруг задел Вас — знаю, это можно интерпретировать, как попытку познакомиться или, не дай бог, ущемить Вашу самодостаточность. Я не это имел ввиду. — На самом деле, сам Эрен так не считает, однако беспокойная сестра вечно твердит ему о том, что многим некомфортно оказываться в положении «иждивенца» (даже если это самое положение заключается в подаренной чашке самого дешевого кофе), а некоторые девушки и вовсе могут почувствовать себя «обязанными» или еще что похуже. Так что, памятуя о сотне подобных нотаций, лейтенант цепляет на себя вид знатока и, когда подозреваемая удивленно выгибает бровь, объясняется: — Я просто ужасно не хотел стоять в очереди, поэтому таким вот хитрым способом решил ее обойти. Наверное, кто-то особо чувствительный мог бы принять подобное за оскорбление, и поэтому юноша подстраховался очаровательной улыбкой на случай, если эго подозреваемой не сможет простить ему нежелание заводить знакомство. Однако, кажется, подобные ухищрения — лишняя трата времени. Девушка, услышав об этом, улыбается шире и игриво откидывает неудобно легшую прядь челки со лба. — И что, неужели я не заслужила даже скромного «не смог пройти мимо такого ангела»? — Лукаво подначивает многоликая незнакомка, и Эрен мягко смеется в ответ. — Ни в коем случае, — твердо, но с улыбкой отрезает он. — А как насчет спросить номер телефона? — Продолжает шутливо прощупывать почву подозреваемая и, когда лейтенант вновь отрицательно мотает головой, делает последнюю попытку: — Даже не узнаете моего имени? «Это бы не помешало», — вымученно вздыхает про себя юноша, однако в реальности не отступает от выдуманного на скорую руку образа. — Боюсь, после подобного не оберусь проблем, — мягко, но оттого не менее решительно обрубает возможность завести знакомство Эрен, и в ответ в голубых глазах мелькает опасный игривый огонек. — О-о-о, да я вижу, кто-то в отношениях! — С ожидаемо яркой и открытой радостью восклицает девушка, и лейтенант второпях выстраивает стратегию дальнейшего поведения. — Почти что замужем, — твердо кивает тот и мысленно восхищается собой же, когда подозреваемая шокированно распахивает длинные ресницы, перепачканные бордовой тушью. Стратегия вымышленных отношений понятна и объективно необходима, если рассуждать логически. Если бы персонаж, выдуманный лейтенантом, не состоял в отношениях, все его слова восприняли бы, как банальные отговорки, как нестандартную попытку познакомиться (и пусть вероятность обратного вполне реальна, Эрен не может рисковать). Тогда, в лучшем случае его пошлют в дальнее пешее, и впредь установить контакт с (возможной) подозреваемой будет в разы сложнее, в худшем же — на его «флирт» ответят взаимностью, и все, что может вытечь из этого знакомства, в любом случае закономерно приведет к краху (как и возможной операции, так и расследования в целом). Что же касается конкретно «замужем» … Тут все до слез банально. У лейтенанта не столь широкий круг знакомств, как того хотелось бы: полковник Смит, майор Зоэ, капитан Аккерман, сестра Микаса и ее ужасный муженек; и никого из них Эрен не знает так хорошо, как своего невольного сожителя. Их нежелательно (но вынужденно) тесное знакомство предоставляет плодородную почву для бурной фантазии юноши, позволяет в кратчайшие сроки (если не на ходу) придумать правдоподобную историю отношений, представить структуру их «почти что семьи», поведать о возможных проблемах и пожаловаться на деспотичный образ партнера, которому приходится соответствовать и периодически подыгрывать. Дополнительные баллы в пользу подобного решения привносит гипотетическая ситуация, в которой Эрен окажется в смертельной опасности, а капитан Аккерман сможет вмешаться и вытянуть его из передряги за уши, уложив на лопатки всех смельчаков по очереди и при этом не вызвав подозрений своим появлением (как говорила майор Зоэ, тот способен на многое, если впадет в состояние критического бешенства). Так что, на том и решив, лейтенант с готовностью встречает удивление незнакомки — его улыбка ни на мгновение не теряет жизнерадостности, а взгляд — твердости. Это, кажется, возвращает девушку в реальный мир, и та, неловко заправив выбившиеся из прически локоны за уши, смущенно улыбается уверенному в себе юноше. — Это… Довольно неожиданно, — спустя пару мгновений неловкого молчания резюмирует подозреваемая, однако, когда Эрен вопросительно выгибает бровь, спешит оправдаться: — Но я не придерживаюсь радикальных позиций и спокойно отношусь к… Ну… Таким, как Вы. Неловкость, повисшая в воздухе незримым балластом, скованные движения и тщательно подбираемые, однако по-прежнему отвратительные в своем содержании слова искренне веселят, и Эрен невольно замечает, что улыбается шире. — «Таким, как я»? — Не скрывая лучезарного позитива, льющегося из голоса через край, уточняет лейтенант, и девушка вымученно прячет лицо в руках. — Боже, я идиотка… — Обреченно шепчет та, и юноша, не сдержавшись, заходится в искреннем смехе, когда бариста из-за угла кричит, оповещая о готовности рафа на миндальном молоке и круассана с лососем. Девушка, узнав в оглашенном свой заказ, убирает руки от лица и приказывает со всей серьезностью: — Сидите здесь. Я вернусь через минуту и извинюсь. — Никуда не собираюсь уходить без своего американо, — беспечно пожимает плечами Эрен и, когда подозреваемая, сосредоточенно кивнув, направляется за своим заказом, с улыбкой плюхается на плетеный стул. Начало положено, при том положено весьма успешным образом. Ничего не делая, лейтенанту удалось зацепить девушку, заставить ее самостоятельно предложить продолжить знакомство и, если выражаться грубо, позавтракать вместе. Не сказав ни единого осуждающего слова и никак не продемонстрировав обиду, тот фактически вынудил подозреваемую извиниться неизвестно за что, и теперь, сидя и искренне наслаждаясь столпотворением на тротуаре, Эрен уверен в том, что все козыри в его руках. Когда же девушка возвращается с бумажным стаканчиком кофе и прозрачной пластиковой упаковкой, сквозь которую мутно виднеется аппетитный круассан, юноша осознает, что, пожалуй, впервые ему повезло. Карт-бланш — это ли не он? Подозреваемая расторопно усаживается на стул напротив лейтенанта — тот провожает ее нервозность умиротворенным взглядом и мягкой улыбкой, не предполагающей никакого осуждения или злости, что действует кардинально противоположным образом — в глазах девушки с каждым мгновением все отчетливее читается пожар, сотканный из желания объясниться и уверенности в своем решении. — Думаю, мы не с того начали, — сосредоточенно оповещает незнакомка, и Эрен вопросительно вскидывает брови в ответ. — С чего же нам стоило начать? — С вежливой полуулыбкой уточняет тот, и девушка твердо протягивает руку в ответ на его интерес. — Ниа. Приятно познакомиться…? Эрен понимает, к чему клонит Ниа, однако пару мгновений удивленно смотрит на протянутую ладонь, давая подозреваемой мнимый шанс передумать. Когда же по прошествию двух-трех секунд решимость девушки не иссякает, он с миролюбивой улыбкой пожимает протянутую руку. — Уильям. И мне тоже очень приятно познакомиться с Вами, Ниа. Возможно, более убогого фальшивого имени свет еще не видывал, однако ни одной буквы с момента встречи с подозреваемой не было произнесено без скрытого умысла — и на то, чтобы представиться максимально неподходящим нестандартной внешности именем у Эрена есть причина. Как минимум, он ожидает логичных вопросов, что позволит развить диалог и установить более тесный контакт. Роскошный максимум же — ему удастся разговорить подозреваемую так хорошо, что та, заболтавшись, упустит нечто важное (или наоборот — скажет слишком много), дав однозначный ответ на сомнения лейтенанта в ее причастности к расследованию. Так или иначе, юноша будет доволен любым исходом. Ниа же, получив самый неожиданный ответ на свое любопытство, выглядит удивленной — ее озадаченное выражение лица и непонимающий взгляд оправдывают сомнительность данного хода, и Эрен удовлетворенно улыбается своей маленькой победе. И все же девушка, пусть и весьма шокированная, быстро находит баланс вежливости и дозволенного любопытства и аккуратно уточняет: — Вы — американец? Этот вопрос лейтенант слышит не впервые, а потому быстро находится с ответом. — Мама — немка, папа — грек, но они одинаково сильно любили «Храброе сердце» и понадеялись, что я перейму от Уоллеса все положительные качества, — твердо, с нерушимым спокойствием и завидной невозмутимостью отвечает тот. Процентное соотношение лжи к правде в его рассказе неутешительно — сто к нулю, если быть точным, однако юноша даже бровью не ведет, на ходу сочиняя очередную легенду своего «мистического» происхождения. Он не сомневается в правдоподобности своих слов ни на йоту — непростое детство, плавно вылившееся в ужасающий подростковый период, выплавило из него идеального лжеца. Еще тогда, годы назад, сидя перед отцом со смиренно опущенной головой, Эрен осознал и принял мирскую истину: пока все кругом осуждают вранье, для него ложь — это не только метод достижения цели, но и банальнейшее средство выживания. Как другим детям необходимо хоть изредка дышать, так и ему необходимо лгать обо всем с «честным», «правдивым» взглядом — так и никак иначе он мог избежать наказаний и беспричинных унижений, мог быть уверенным в собственной безопасности (мнимой, и все же). Так что теперь, сидя напротив возможной убийцы, у лейтенанта не уходит ни секунды на обдумывание столь важной легенды — мастерство и опыт делают всю работу за него, и юноше остается лишь удовлетворенно наблюдать за тем, как удивление в голубых глазах сменяется пониманием. — И что насчет их надежд? — Тем временем игриво уточняет Ниа и, когда Эрен вопросительно склоняет голову, спешит объясниться: — Удалось вжиться в роль героя-любовника-революционера? Лейтенант в ответ усмехается с пониманием и ребяческим весельем — шкодливым, напористым. — Думаю, от того, чье имя мне дали, я перенял только негативные черты, — с удовольствием принижает себя юноша, на что девушка, не стесняясь, любопытствует: — Какие же? — Упрямство и доверчивость, — неловко пожимает плечами Эрен. И пусть его доверчивость на уровне доверчивости параноика в обострении, упрямство бурлит в его крови тихим потоком — ее не заметить невооруженным глазом, но ежели кто-то наберется решимости развязать с ним спор, немедленно убедится в твердолобости своего оппонента. Был ли Уильям Уоллес доверчивым?.. Сказать трудно — пускай в некоторых моментах фильма тот вел себя, как непредусмотрительный сентиментальный подросток, «доверчивость» будет слишком громким словом. И все же Эрен назвал именно этот недостаток не случайно — если перед ним и впрямь сидит убийца, та никогда не упустит из вида наивную, доверчивую, сентиментальную и «правильную» жертву. Когда же в голубых глазах мелькает завораживающая искра, а пухлые губы, испачканные алой помадой, трогает лукавая улыбка, юноша мягко улыбается в ответ. Ошибается он или нет, из этой битвы он не выйдет проигравшим ни при каких раскладах. — Я, конечно, изначально хотела просто попросить прощения, — тем временем заговорщически начинает Ниа и, будто собирается раскрыть мировой секрет, склоняется ближе, после чего заканчивает почти шепотом: — но чем дольше смотрю на Вас, тем сильнее хочу спросить о Вашей профессии. В этот момент Эрен понимает, что ситуация складывается отвратная, и отныне придется следить за своей речью вдвое тщательнее. Если перед ним сейчас сидит ни в чем невиновная, незнакомая девушка, которая по случайности оказалась сестрой-близняшкой подозреваемой с фоторобота, ее вопрос не несет за собой никакой угрозы. Однако, если череда совпадений окажется вовсе не обострившейся вследствие нервной недели подозрительностью, этот вопрос — ловушка. Возможно, убийца уже знает, с кем говорит — ее чутье наверняка раскрывает полицейских за пару-тройку перекинутых фраз. Возможно, она еще не знает точно и хочет убедиться. А возможно, она и вовсе раскусила правила игры, а потому решила внести в них свои коррективы, чтобы выкроить хоть толику шансов на победу. И взгляд, переливающийся чем-то незнакомым, но явно не добрым, почти зловещим, с каждой миллисекундой все яснее указывает на последний вариант. И все же Эрен не теряется. — Я — скромный грузчик, ничего особенного, — устало отмахивается тот и, подбросив кости, открывает себе новый путь: — Думал, Вы спросите о линзах или о химической завивке — слишком часто люди пытаются понять, что я с собой делаю, чтобы быть таким милым, — обезоруживающе улыбается лейтенант. — Почему вдруг Вас заинтересовала моя профессиональная деятельность? Профессия грузчика, как и все сказанное до этого момента, — не случайный выбор. Эрен следит за фигурой: трижды в неделю устраивает себе силовые тренировки, еще несколько раз посещает единоборства, миксуя их между собой в надежде выцепить особо перспективные приемы и использовать их на практике, когда же возможности сходить в зал нет, он отдает предпочтение пробежкам. Так что, если вдруг подозреваемая мельком увидит его без мешковатого пуховика, вопрос о посещении фитнеса встанет сам по себе, и крыть обоснованное любопытство будет нечем. Абонемент стоит недешево — значит, и вымышленная работа должна недурно оплачиваться. Следовательно, встает выбор между медициной, юриспруденцией или частными фирмами, специализирующимися на какой-нибудь ерунде, о которой Эрен слышал лишь мельком — ни в одной из данных сфер лейтенант не разбирается, а потому раскрытие его истинного «я» станет лишь вопросом времени. Грузчики же днями напролет тягают неподъемные баулы по лестницам — надрывают спины, затаскивая холодильник, не влезающий в лифт, на двадцать пятый этаж, а после тащат его же обратно, потому что старушка со слабым зрением заказала его совершенно случайно, и ей нечем платить. У таких ребят должна быть отменна фигура, разве нет?.. И даже если Эрен примитивен в своем видении мира, девушка, носящая натуральный жемчуг и качественный шелк, вряд ли разбирается в тонкостях грузоперевозок, а потому ничего не сможет возразить на банальные отговорки. «Шах и мат, идиотка», — самодовольно провозглашает себя королем лейтенант, но его улыбка не теряет дружелюбия, несмотря на сомнительно грубый ход мыслей. Ниа, получив очередную порцию лжи в ответ на любопытство, не выглядит шокированной — ради приличия с удивлением склоняет голову и приподнимает брови, однако искренности в ее поведении столько же, сколько в словах лейтенанта. — Боюсь показаться наивной, но для грузчика у Вас очень хорошо поставлена речь, — все же находит лазейку девушка, однако тут же стреляет на поражение в собственноручно найденную сюжетную дыру: — Любите читать? Ход был бы весьма хорошим, если бы Эрен действительно разбирался в литературе, однако тот быстро находит способ обогнуть неудобные вопросы. — Не сказал бы, — неловко пожимает плечами лейтенант. — Люблю читать только то, что интересно мне. — И что же Вам интересно? — Изящно выгнув бровь, интересуется подозреваемая и, сняв крышку с бумажного стаканчика, неторопливо отпивает дымящийся напиток. — Предпочитаю кинокритиков. Изредка — труды о музыке, — с готовностью парирует юноша. Кинематограф и музыкальное поприще — не самые редкие виды интересов, однако и в том, и в другом, Эрен разбирается достаточно хорошо, чтобы не остаться в дураках. По крайней мере, он сможет создать видимость, а затем ловко перевести тему, не вдаваясь в тонкости — в этом он мастер. Услышав подобного рода подробности, Ниа удивляется искренне, и Эрен старательно сдерживается, чтобы не закатить глаза. Лейтенанту, безусловно, не раз говорили, что он со стороны похож на «туповатого» и «примитивного» (Ривай так и вовсе повторяет это по сто раз на дню в куда более грубой форме), да и выдуманная специальность не располагает к подобным литературным вкусам, однако. Почему все, черт возьми, такие предвзятые?! И все же, с трудом переступив через собственный принцип отрицания стереотипов, юноша спешит опровергнуть собственную образованность: — Изначально это была не моя инициатива, — лучезарно улыбается тот. — Мой парень увлекается фильмами и классической музыкой, вот и пришлось поднатаскаться, а дальше… По инерции. Говоря откровенно, Эрен сомневается в том, что прототип его вымышленного партнера увлекается хоть чем-то, кроме работы (по крайней мере, лейтенант ни разу не видел, чтобы Ривай занимался чем-то отвлеченным), однако клишированные интересы не должны вызвать подозрений, так что подобное объяснение кажется юноше логичным и правдоподобным, способным усыпить бдительность. «Приемлемым», как сказал бы Аккерман. Ниа же с пониманием кивает в ответ. — Очень мило с Вашей стороны разделить его интересы, — мягко улыбается она и все же отвечает на вопрос, заданный лейтенантом в самом начале. — А род Вашей деятельности заинтересовал меня в виду моей собственной. Расплывчатое объяснение можно истолковать двояко, и скрытый смысл посылает по телу дуновение ледяного ветерка. С одной стороны, девушка будто бы хочет развить тему рабочих будней и обосновать свое любопытство с профессиональной точки зрения, но если же взглянуть на ее слова под углом диалога детектива и убийцы, те уже не кажутся столь невинными… Впрочем, Эрен не уделяет панике должного внимания — мягкая улыбка не сходит с лица, а в зеленых глазах вспыхивают искры детского любопытства. — И чем же Вы занимаетесь? — Голос остается ровным, интонация по-прежнему пышет дружелюбием, в ней отчетливо читаются нотки заинтригованности — если мимо пройдет голливудский актер, недавно получивший десятый оскар, тот будет обязан остановиться и пожать юноше руку в знак уважения и признания таланта. Ниа же, явно ожидавшая ответного интереса, отвечает с охотой: — Я фотограф. Вместо ожидаемого облегчения игривый тон и теоретическая ложь посылают по телу табун мурашек, благополучно спрятавшихся под несколькими слоями зимней одежды. Взгляд девушки горит — лазурит голубых глаз переливается драгоценными металлами и камнями, он плавится, пожираемый огнем неизвестных лейтенанту эмоций; и чем дольше длится обоюдное молчание, тем ярче ощущается незримое напряжение, тонкими нитями опутавшее пространство. На деле проходит пара секунд: Ниа отпивает кофе и открывает коробку с круассаном, пока Эрен удивленно наблюдает за ее отточенными движениями; однако это мгновение ощущается вечностью. И все же спустя пару секунд неловкой тишины «фотограф», занимаясь нарезкой завтрака, принимается объяснять чуть подробнее: — Изначально снимала природу, но недавно устроилась в модельное агентство, и теперь занимаюсь портретами. Сейчас как раз нахожусь в поисках своей музы, и мне кажется, наша встреча не может быть просто случайностью — я верю в знаки судьбы. Закончив, девушка поднимает горящий взгляд и, обратив внимание на «неподдельный» шок в изумрудных глазах, озорно подмигивает, силясь разрядить неловкую атмосферу. Когда же Эрен, так и не найдя слов, потерянно хлопает ресницами, та принимается за завтрак с отсутствующим видом. Что ж, если эти слова — ложь и эдакий ответный ход, то он… Весьма неплох. Искусство фотографии — не то, чем можно овладеть за пару дней, так что Ниа определенно должна разбираться в сфере искусства, раз уж осмелилась намекнуть на возможное профессиональное сотрудничество. При условии, что та причастна к серии кровавых убийств и теперь отчетливо осознает, с кем говорит, ее осторожность должна превышать разумные масштабы (скорее походить на паранойю), и все же девушка делает резкий ход, из которого при любом раскладе выйдет победителем. Если Эрен откажется, ей не составит труда исчезнуть в мгновение ока и залечь на дно на месяцы, если не на годы, при том, если профессия выдумана, ложь не будет раскрыта, и у полиции по-прежнему не будет никаких доказательств. Если же лейтенант согласится, возможной убийце выпадет уникальный шанс организовать съемку, где бравый полицейский и изворотливый маньяк останутся тет-а-тет, и смерть одного из них станет лишь вопросом времени. Именитая палка о двух концах, черт бы ее побрал. Ход мыслей юноши столь стремителен, что тот иногда вынужден возвращаться к предыдущей догадке, чтобы вспомнить, как пришел к следующей, и все то время, что Эрен многозначительно молчит, бездумно хлопая ресницами, Ниа наслаждается своим завтраком, будто сложившиеся обстоятельства совсем ее не напрягают. И все же, когда тишина явно затягивается, девушка с усталым вздохом поднимает взгляд на лейтенанта и натянуто улыбается знакомой неосознанности на красивом лице. — Давайте я объясню, что имею в виду, — сосредоточенно говорит та и, отложив приборы, сцепляет руки в замок. Прежде игривый взгляд наполняется настораживающей серьезностью, и Эрен, неосознанно отстранившись, смазано кивает под его напором, позволяя продолжить. — Я не занимаюсь коммерческими съемками: никакой рекламы и прочей херни. Моя задача — найти красивое лицо и стройное тело, снять модель так, чтобы все крупнейшие агентства выстроились за ней в очередь. И я не разбрасываюсь предложениями попусту — приведу кого-нибудь недостаточно яркого, и меня вышвырнут на улицу. В Вас я вижу некий потенциал, понимаете? — Эрен не понимает, а потому вымученно выгибает брови, на что Ниа устало склоняет голову. — Ну, конечно, есть, над чем работать, но большинство недостатков устранит макияж, а фигуру в случае чего подправим в зале. Да и фотошоп придумали не идиоты, так что я могу сделать из Вас, Уильям, простенького грузчика, одетого в ближайшем секонде и питающегося сигаретами и кофе, именитую модель за год или около того, — твердо завершает свой монолог девушка. Эрен же, не ожидавший примеси оскорблений, основанных на его же лжи, и обещаний золотых гор, все же невольно теряется. — Но меня устраивает моя работа… — Пытается защитить свою честь лейтенант, и тогда фотограф, устало вздохнув, открывает клатч, лежащий на коленях. Порывшись в сумке, та выуживает на свет черную гелевую ручку с почти закончившимися чернилами и, ловко выхватив салфетку из некрупной стопки, отложенной на край подноса, торопливо чиркает что-то на ней. Закончив, та твердой рукой передает салфетку в руки юноши — тот, пусть и не уверен в реальности происходящего, все же принимает подачку и с сомнением смотрит на переплетение цифр на ней. — Ваш номер?.. — Непонимающе уточняет тот, на что Ниа сокрушительно улыбается. — Ваш возможный гонорар за съемку, — легко усмехается девушка, и Эрен едва не давится воздухом. Он — полицейский. Детектив, работающий в паре с гением современного мира (злобным, но действительно заслуживающим профессионального уважения). Его определили в лучший участок, ему доверили сложнейшее дело, и его месячная зарплата меньше написанного в… Да, черт бы его побрал, минимум втрое! И что от него требуется? Покрасоваться на камеру пару часов? Чтобы обеспечить себе два месяца мирной, беззаботной жизни?.. «Это — ловушка, идиот», — включается в спор с самим собой параноидальная часть сознания, и ее голос отчего-то в точности вторит голосу начальника. — «Она ждет, что ты поведешься, заведет тебя в амбар и прикончит, как надоедливую муху». Это несколько отрезвляет, и юноша, неловко прочистив горло, поднимает сомневающийся взгляд, смягченный неловкой улыбкой, на подозреваемую, однако не успевает сказать ни слова — бариста кричит из-за стойки о готовности его американо, так и не дав возможности расставить все точки над «и». — У Вас ведь напиток с собой? — Аккуратно уточняет Ниа, и Эрен рассеянно кивает в ответ. — Тогда, если Вас заинтересовало мое предложение, возвращайтесь с ним, и мы все обсудим. — А если нет?.. — С сомнением уточняет лейтенант, и девушка сокрушительно улыбается в ответ. — Тогда Вам ничего не помешает сбежать вместе с кофе. Ультиматум. Варварский, совершенно не рыцарский ход. Расшифровывая вежливую речь, подозреваемая поставила перед выбором: «Либо мы делаем то, что я скажу, либо вали и бейся головой о стену, пытаясь поймать меня — уж я этого не допущу, не сомневайся». Эрен — не идиот, он понимает, что если вернется за столик с напитком, его ни за что не отпустят, но также осознает, что, если сейчас сбежит, расследование окончательно зайдет в тупик, и в том не будет ничьей вины, кроме его собственной. А потому, с тяжелым вздохом поднявшись на ноги, устало улыбается знакомой. — Вернусь через минуту, и мы все обсудим.

***

Ривай — человек, для которого состояние стресса не является привычным делом. Смертельно опасная операция на грани срыва, потеря критически важных документов или техники, проблемы с дочерью — в любых ситуациях сердце выполняет свою функцию стабильно, как положено — продолжает степенно отбивать ровный ритм по ребрам. Дыхание всегда остается ровным, на штиль в отрешенном сознании не покушается ни единый отголосок западного ветра. Мысли всегда выверены и четки, действия подготовлены и точны, обстановка продумана до мелочей — обстоятельства подчиняются хладнокровному капитану, а не наоборот. И все же сегодняшнее утро вносит некоторые коррективы — определенно нежданные и нежеланные. День начинается со стабильно неприятного пробуждения, и пусть яро ненавистные разговоры по душам несколько облегчают ношу, их влияние не вечно — стоит лишь каштановым кудрям мелькнуть в дверном проеме, как дурные мысли вновь нападают ошалелой стайкой прожорливой мошкары. Те не причиняют настоящего вреда, и все же выматывают, раздражают, выпускают через хоботок приторный яд, что усталостью разлетается по телу вместе с охладевшей кровью. Часы едва пробивают восемь утра, а Ривай уже чувствует себя бесповоротно разбитым. Когда же, повинуясь мерзкому вою будильника, просыпается Александр, Аккерман задумывается о том, чтобы повеситься на лестничной клетке, прямо перед лифтом. В конце концов, лампа там довольно массивная, да и потолки крепкие… Мальчишка явно встал не с той ноги. Едва поднявшись с кровати, он запутался в сползшем одеяле и упал, с грохотом приложившись носом о холодный пол. После около получаса пытался настроить нужную температуру воды в душе, даже не подозревая о том, что это капитан включал кран на кухне, стоило лишь подростку встать под воду, и благодаря этой нехитрой манипуляции с душевой лейки то свисали сосульки, то лился крутой кипяток. Затем подросток отведал чудеса тяжелых трудовых будней, когда, открыв створку холодильника, увидел его скромное наполнение — три яйца в специальном отсеке на дверце и бутылку виски, занявшую почетное место на нижней полке (логический вопрос мужчины «а когда ты прикажешь мне готовить?» ребенок проигнорировал, но завтракать и вправду пришлось ненавистной яичницей). Еще около двадцати минут ушло на то, чтобы под строгим взглядом временного попечителя убраться в комнате, погладить вещи под тем же наблюдением и одеться. И, возможно, Ривай приложил руку к отвратному настроению рыжеволосого бедствия, однако капитан все еще не видит в своих действиях ничего предосудительного, а потому всякий раз тяжело вздыхает и устало жмурится на очередное оскорбление. К тому моменту, как часовая стрелка минует девятку, от драки временных сожителей останавливает лишь два фактора (по одному на каждого): Ривай не собирается избивать ребенка своей лучшей подруги, опасаясь слез, стерпеть которые он вряд ли сможет, тот самый ребенок же понимает, что шансов на победу у него нет, а потому каждый раз идет на попятную, когда чувствует накал на границе с физическим насилием. Негласно решив, что безопаснее будет переждать бурю в разных концах квартиры, Александр скрывается в комнате Джил с телефоном в руках, а мужчина усаживается на кухню с сотовым на порядок дешевле. Каждый занят своим делом: Леся переписывается с одноклассниками, Аккерман проверяет СМИ и кидает Ханджи сообщение о том, что они с «мелким отродьем» задержатся, потому что ждут Эрена. Получив скупое «принято» в ответ, капитан открывает почту и в какой-то момент теряет счет времени. В реальность его возвращает подросток, вставший в арке с широко расправленными костлявыми плечами и гордо приподнятой головой. От своеобразного начала рабочего дня Ривая отвлекает не столько вид взъерошенного от негодования попугайчика, сколько последовавший за появлением птенца вопрос: — Я, конечно, не фанатею от школы, но мы уже два первых урока проебали. Мы вообще туда поедем? Только тогда, опомнившись, мужчина смотрит на время и, увидев неутешительное «9:43» на дисплее сотового, отправляет подростка одеваться. По пути написав Ханджи просьбу передать Эрену, чтобы тот ехал сразу в отдел и был готов к мучительной казни, капитан схватил мальчишку за шиворот и покинул квартиру, так и не допив остывший чай. Ривай сперва отвозит подростка домой, после, когда тот возвращается в машину с полупустым рюкзаком и громоздкими наушниками, закидывает его в школу и навещает алкогольный магазин для оплаты доставки на завтрашнее рождественское корпоративное мероприятие. К тому моменту, как мужчина входит в отдел, часовая стрелка успевает преодолеть отметку десяти и вскарабкаться по циферблату вверх, отмерив еще около получаса сверху. Однако, зайдя в кабинет, капитан не обнаруживает в помещении признаков жизни. Какое-то время мужчина стоит в дверях, теряясь между состояниями ступора и гнева — сверля взглядом невиновную вешалку, тот будто требует от безжизненной вещицы, чтобы на ней сейчас же появился знакомый пуховик, однако проходит мгновение, второе… Раздражающая одним своим видом куртка так и не появляется, и капитан широким шагом направляется к дежурному за стойкой на входе в участок — тот, создавая иллюзию плодотворной работы, раскладывает пасьянс на компьютере (Ривай понимает это по отражению монитора в стеклах массивных очков), однако, едва услышав шаги и увидев перед собой страх всея отдела, тут же подрывается с места и, вытянувшись по струнке, отдает честь. — Здравь…! — Где демон? — Холодно обрывает почести капитан, и дежурный, которого мужчина встречал пару раз на розыскных мероприятиях, потерянно моргает в ответ. — Кто?.. — Непонимающе переспрашивает тот, и Аккерман тяжело вздыхает на очередную порцию непонимания. Прикрыв глаза на мгновение, тот вспоминает все известные ему мантры об успокоении, повторяет по кругу ненавистное правило держать себя в руках и, лишь убедившись в том, что мнимое равновесие пересилило, открывает тяжелые веки. — Эрен Йегер. Новичок, мой напарник. Высокий, каштановые волосы, зеленые глаза. Второй лейтенант, — равнодушно перечисляет приметы потерянного дьяволенка Ривай, и с каждым новым словом в глазах дежурного мелькает все больше понимания. — Он приходил? — Никак нет! — Твердо отрезает последнюю надежду избежать тюрьмы стоящий перед Аккерманом сержант. — Видел в последний раз вчера перед тем, как сдать пост. «Пиздец тебе, адское отродье», — выносит про себя приговор капитан, на деле же бросает дежурному скупое: — Семерку буби из последнего столбца положи на восьмерку пик из второго — раздражает, — после чего, проигнорировав раздражающее: «Есть!», твердым шагом направляется решать образовавшуюся проблему. Чем ближе тот подходит к кабинету майора, тем крепче становится его уверенность в намерении покончить с дьяволенком раз и навсегда. Возможно, он не сердился бы так, не состоялся бы вчерашний вечер и разговор четырехдневной давности. В тот день лейтенант опоздал на два с половиной часа, и Аккерман чуть было не пристрелил подопечного, когда тот с глупой улыбкой заявил: «А Вы так соскучились, что минуты считаете?». Впрочем, туповатая улыбка быстро сползла с не менее туповатого лица, когда капитан на память зачитал ту часть устава, что касается опозданий, а после пообещал покалечить, если подопечный еще хоть раз явится в отдел позже пяти минут десятого (если вспоминать дословно, тот сказал: «Если еще хоть раз твой стул будет пустовать по прошествию пяти минут рабочего дня, отсюда тебя увезет катафалк — не посмотрю на любовь Ханджи к тебе и изувечу так, что сам решишь свести счеты с жизнью. Клянусь»). Юноша в ответ нервно хохотнул, однако, напоровшись на отрешенный взгляд и пистолет, по удачному стечению обстоятельств лежащий возле правой руки начальника, торопливо кивнул и пообещал впредь быть более пунктуальным. И вот, прошло четверо чертовых суток и полтора часа нового рабочего дня, а раздражающего каштанового веника так и не появилось в отделе, и Ривай, без стука врываясь в кабинет подруги, мирится с тем, что остаток жизни он проведет за решеткой. «Ради такого можно и отсидеть», — смиренно решает тот, когда Ханджи, до этого болтавшая с молодым мальчишкой, сидящим напротив, поднимает на мужчину удивленный взгляд. Воспользовавшись ступором застигнутых врасплох собеседников, Аккерман берет слово. — Я зашел ненадолго — просто предупредить, — холодно резюмирует тот и, не дав ни подруге, ни ошалевшему блондину вставить ни слова, продолжает: — Сейчас я вернусь в кабинет и разряжу пистолет. Раз в каждые пять минут я буду класть по одному патрону в обойму и остановлюсь только в тот момент, когда дьявол явится в отдел. В этот момент у него будет пять секунд форы, а затем я начну стрелять на поражение и не остановлюсь, пока обойма не опустеет. Я все сказал. Передай мое обещание дословно, будь добра. Завершив трагичный монолог, тот кивает в ответ на одичалые взгляды мирно болтавших полицейских, с каждым новым словом в сердцах которых поселялось все больше ужаса, и степенно выходит из кабинета, однако, едва захлопнув дверь, слышит яростный вопль: — АККЕРМАН, ЖИВО ВЕРНУЛСЯ! С бледных губ срывается усталый выдох, и Ривай, так и не сделав следующий шаг, замирает под дверью. Устало прикрыв глаза, тот прикладывает руку к виску и чуть давит в надежде отогнать мерзкую волнообразную пульсацию… — Я ПРИКАЗАЛА ВЕРНУТЬСЯ НА МЕСТО! Поняв, что головной боли не избежать, капитан с куда бόльшим спокойствием пожимает плечами и, дернув массивную дверь за резную ручку, степенно шагает в кабинет, картина которого несколько изменилась. Если раньше Ханджи сидела, развалившись в массивном кожаном кресле, со счастливой улыбкой и умиротворенным взглядом, и расположившийся напротив нее на небольшом офисном стуле блондин радостно улыбался ей в ответ, теперь подруга, подорвавшись на ноги, стоит, грозно нависнув над широким рабочим столом, ее взгляд метает молнии, а перепуганный малец, старательно пытаясь не занимать слишком много места, с ужасом наблюдает за противостоянием скепсиса и праведного гнева. То, впрочем, не затягивается — майор, выпрямившись, горделиво приподнимает подбородок и красноречиво скрещивает руки на груди, и Ривай устало вздыхает в ответ (начальница всегда принимает подобную позу, когда хочет продемонстрировать свою строгость новичкам, вот только в этот раз она явно промахнулась с выбором «жертвы экзекуции»). Когда «взгляд мастера Шифу» не срабатывает, и Ривай вместо ожидаемой покорности демонстрирует явно наплевательское отношение, устало прислонившись плечом к дверному косяку и скептически склонив голову, Ханджи нервно прочищает горло. — Аккерман, — со всей строгостью, на которую только способна, начинает подруга. — Ты в своем уме? Капитан же, получивший этот вопрос в миллионный раз за свою недолгую карьеру, едва заметно усмехается. — Абсолютно, — твердо кивает тот. — Ты приходишь в кабинет майора полиции, к своему непосредственному начальнику, и заявляешь о том, что… — Подруга начинает тихо, но с каждым новым словом говорит все громче, однако под конец запинается, пытаясь глотнуть свежего воздуха — выходит с переменным успехом, а потому мужчина заканчивает за нее: — …Собираюсь убить своего напарника на территории нашего участка, — устало выдыхает тот и, когда брови Ханджи недоуменно взлетают вверх, а в голубых глазах блондина застывает кромешный ужас, лениво пожимает плечами. — Хочешь, хоть сейчас наряд вызывай — это его не спасет. Я терпел до последнего, но прогибаться дальше не намерен. Кажется, в этот момент подруга понимает: произошло нечто нехорошее (очень нехорошее), раз уж капитан с таким спокойствием предлагает усадить себя за решетку; а потому в ее взгляде просыпается едкая примесь паники и сомнений. — Что у Вас произошло? — Нерешительно интересуется та, и Аккерман, все же шагнув в кабинет, прикрывает за собой дверь. Обернувшись к начальнице, тот со вселенским спокойствием обозначает факт: — Он опять опаздывает. Все былое волнение испаряется из карих глаз, будто его и в помине не было. — И что?.. — На полтора часа, — дополняет объяснение Ривай. Ханджи в ответ тяжело вздыхает и закатывает глаза. — Ой, да брось, — лениво отмахивается девушка и устало опускается обратно в кресло. — Будто бы ты ни разу… — Ни разу, — твердо отрезает мужчина, чем, кажется, заставляет начальницу, поперхнувшись воздухом, задуматься — та застывает, приоткрыв рот, но так и не сумев возразить. Справедливости ради, пару раз Ривай приходил не вовремя, но каждый из них сопровождался веской причиной: будь то затянувшаяся до обеда операция, до этого запланированная на ночь, или требования руководителей, выполнить которые в отделе не представлялось возможным. Если же оправданий не было, Аккерман всегда вел себя профессионально и уважал свое время и время своего начальства. В конце концов, ему платят не за то, чтобы он поспал подольше и послаще, разве нет? Пару мгновений спустя, когда возражения уже покажутся глупыми, Ханджи все-таки находится с ответом: — Но сегодня же ты опоздал! — Радостно восклицает та, растянув губы в улыбке победителя, однако Ривай обрубает ее воодушевление на корню. — Из-за него, — неторопливо кивает тот, и Ханджи, доселе перевозбужденная найденной лазейкой, так и замирает с предельно тупым и неуместным выражением лица. — Твой глубокоуважаемый демон свалил «в спортзал» и сказал, что будет к девяти, и я порядочно прождал его до девяти сорока трех, но он так и не явился. Подруга выразительно хмурится, обдумывая слова подчиненного, и чем больше открытий для себя делает, тем суровее становится до этого радостный взгляд. — О чем мне стоит спросить в первую очередь? — Обдумав слова капитана по кругу энное количество раз, нерешительно начинает девушка. — О том, почему Эрен ночевал у тебя, или о том, почему он — человек, который явно занимается спортом — ушел так рано, хотя большинство залов открываются в десять?.. Ни на один из вопросов Ривай ответить пока не готов, да и определить, который из них хуже, у капитана не выходит, а потому тот отвечает достаточно резко и неуважительно, чтобы дать понять, что эту тему он развивать не намерен: — Ни о чем. Молча смирись с тем, что придется скидываться на похороны, или вызывай спецназ, если хочешь меня остановить. Майор, впервые столкнувшаяся со столь стойким желанием убийства от своего друга, удивленно вскидывает брови. — Я так понимаю, отказываться от этой идеи ты не намерен. Аккерман, выклянчив изначально заслуженное понимание, твердо кивает в ответ. — Именно. Подруга, устало вздохнув, прикрывает глаза рукой и покачивает головой, парадируя мученицу, но на капитана это давно не действует — была бы Ханджи опечалена (даже самой банальной мелочью), пришлось бы эвакуировать город, спасая людей от потопа, а происходящее сейчас — не более, чем актерская игра, направленная на выкачивание жалости и понимания. Поэтому, не внимая таланту начальницы мимикрировать под обстановку, мужчина спокойно продолжает: — Каждый день у нас начинается с того, что чертенок опаздывает, и я его отчитываю. И мне надоело прыгать перед ним Петрушкой, умоляя приходить хотя бы с небольшим опозданием (про «вовремя» речи не идет). — Подруга, услышав об этом, убирает руку от лица и поднимает молящий взгляд на капитана. Тот, игнорируя невербальные знаки, смиренно завершает свою мысль: — В последний раз, когда тот опоздал на два с половиной часа, я пообещал убить, и я намерен сдержать свое слово. Так ему и передай. В кабинете майора повисает мрачное, трагичное молчание, напряжению которого позавидовали бы именитые режиссеры титулованных хорроров. Девушка сидит с видом побежденного и преданного близким другом гладиатора, паренек, все это время молчаливо наблюдавший за развернувшимся цирком, в ужасе жмется к рабочему столу начальницы, будто это поможет ему избежать случайной смерти. И все же, спустя пару минут неловкой тишины Ханджи сдается и, вернув своему лицу натуральное, ненаигранное выражение усталости, скупо бросает перепуганному юнцу: — Армин, выйди, — и, когда тот обращает на нее многозначительный взгляд, с вымученной улыбкой добавляет: — Можешь зайти через пару часов, и мы закончим разговор. Поняв, что его присутствие не только мешает, но и может обернуться против него же, лейтенант (судя по погонам) торопливо кивает и, подорвавшись на ноги, прилежно отдает честь, на что Ривай едва не закатывает глаза, а Ханджи мягко улыбается. — Иди уже. — Есть! — Твердо восклицает юнец и, обогнув капитана дугой (при этом не пересекаясь со старшим по званию взглядами), торопливо скрывается в коридоре — Аккерман провожает его отрешенным взглядом. Когда же массивная дверь с тихим щелчком закрывается, мужчина обращается к подруге словно с претензией: — Это кто вообще? Ханджи, которую обсуждение очередного юнца интересует в последнюю очередь, сперва смотрит на друга с осуждением в надежде отогнать неуместное любопытство, однако, осознав бесполезность многозначительных взглядов, устало отмахивается. — Новичок. Армин Арлерт. Прислали прямиком из северного отдела, — безэмоционально бросает девушка, на что мужчина с весельем изгибает бровь. — В наказание? — Пошел нахуй. Не сказать, что Ривай считает Зоэ и Смита плохим начальством — те справедливы, в меру строги, дружелюбны, однако их периодические заскоки провоцируют коллективный нервный срыв всего отдела, а значит, Арлерт здорово накосячил, раз судьба столкнула его с психованной семейной парой. Поняв, что беседа состоится долгая, капитан тяжелым шагом подходит к подруге и занимает тот стул, на котором совсем недавно сидел новичок. — И как, перспективы есть? — Без особого интереса, скорее для вежливости уточняет мужчина, и Ханджи, на мгновение задумавшись, все же кивает. — Ну, рекомендации хорошие, раскрываемость на уровне, но бумажки не всегда правдивы — посмотрим, как он покажет себя в деле. — Определишь к кому-то в пару? Ривай спрашивает без единой задней мысли — никаких злых умыслов и в помине не было, однако майор, поднявшая на него насмешливый взгляд, явно считает иначе. — Можешь не надеяться — ты продолжишь работать с Эреном, — беззлобно прыскает та и, откинувшись на спинку кресла, вновь скрещивает руки на груди, однако делает это куда менее надменно и демонстративно. — Так что у вас с ним? Все еще не сдружились? Ривай в ответ едва ли не фыркает — то ли от возмущения одной лишь идее дружбы с адским созданием, то ли от банальности вопроса. — Пусть я и не верующий, но привычки водиться с демонами не имею, — устало вздыхает тот, и подруга мягко улыбается в ответ. Она ничего не говорит — молчаливо смотрит глаза в глаза, и ее теплый, лучащийся взгляд пытает лучше разгоряченного паяльника. Первое время Аккерман держится: с прежней невозмутимостью смотрит в ответ, не намереваясь раскрывать всех карт; однако тишина затягивается, «мучительный» взгляд становится все менее терпимым, и спустя пару минут мужчина тяжело вздыхает. — Мы поговорили. — Та-а-ак, — заинтригованно протягивает Ханджи и с игривой улыбкой склоняется над столом. — И я надеялся, что все сдвинется с мертвой точки, — с трудом проталкивая каждую букву, продолжает мысль капитан. — Но?.. — Но, как видишь, все по-прежнему, — с вековой тяжестью выносит вердикт Ривай и, устало пожав плечами, переводит взгляд на полуприкрытое окно. — Я просил вежливо, упрекал, приказывал, угрожал — все без толку. — Может, у него есть причина? — С надеждой интересуется подруга, на что Аккерман, не сдержавшись, нервно усмехается. — У него всегда есть причина, — злобно бросает тот. — Часы отстали, пробки, забыл, что сегодня не выходной — у него разве что кошка еще не рожала. — Я имею в виду веская причина, — предпринимает еще одну отважную попытку майор, на что мужчина многозначительно вздыхает. — Если он не при смерти или уже не мертв, у него нет веской причины, — спокойно обрубает надежды подруги тот, после чего, невольно задумавшись, загорается идеей. — Слушай, а может, он реально сдох?.. — Ривай. — Строго обрывает поток фантазий Ханджи, и непонятно, что напрягает ее больше: спокойствие капитана или мечтательность обычно отрешенных интонаций. — Нет, ну а что? — Задумчиво продолжает рассуждать капитан и переводит отрешенный взгляд на подругу. — Когда он ушел, было темно, район не самый безопасный, оружия у него при себе не было — может…? — Ривай! — На сей раз Зоэ почти кричит, ее возмущение пробивает пределы разумности и переливается в подобие короткой истерики, на которую мужчина никак не реагирует. — Прекрати сейчас же! — Просто предполагаю, — безэмоционально пожимает плечами Аккерман, после чего вновь концентрируется на струйках солнечного света, проникающих в кабинет сквозь просветы меж створок жалюзи. — Хороший день, чтобы умереть… Ханджи, уставшая бороться с воздухом, с тяжелым вздохом упирается локтями в деревянный стол и, спрятав лицо в ладонях, устало качает головой в осознании собственного бессилия. Какое-то время проходит в тишине: майор, осознавшая поражение в заранее обреченной битве, тратит благословенные секунды молчания на то, чтобы поймать дзен и не сойти с ума, капитан же бездумно наблюдает за неторопливо плывущими облаками. Однако, когда молчание явно затягивается, подруга обреченно отнимает руки от лица и подпирает кулаками подбородок. — Не расскажешь, какого хера ты приводишь подчиненных на ночевку? — Устало интересуется она, однако, не дав ни секунды на ответ, тут же исправляется: — Хотя нет, не так. Какого хера ты приводишь демонов, с которыми не имеешь привычки водиться, на ночевку? Это любопытство Аккерману крыть нечем, однако правда не кажется ему столь уж смущающей или неподобающей, а потому тот лениво пожимает плечами. — Его выгнали из съемной квартиры, и я предложил остаться у меня до зарплаты, чтобы не ночевать на улице. Поступок благородный? Благородный. Бескорыстный? Не до конца, но фактически зримой выгоды он не получит, так что да, частично бескорыстный (и пусть слова «частично» и «бескорыстный» не должны стоять рядом априори, мужчина закрывает на это глаза). Он поступил правильно, так, как учат в армии — помог своему боевому товарищу в трудную минуту, разве это не заслуживает хотя бы толики признания и отсутствия насмешек?.. Однако Ханджи, сидящая напротив с видом мученика, считает иначе. — Уже спали? — Бесстрастно интересуется та, и Ривай впервые ощущает столь острое, едва ли подконтрольное, физическое желание кого-нибудь избить (ну или убить, тут уж как пойдет). Ранее отрешенный, умиротворенный взгляд, полный пустых мечт о скорых похоронах самого назойливого из демонов, наполняется не то шоком, не то гневом, и пусть лицо остается бесстрастным, в глазах отчетливо отпечатывается ядерный гриб. Возможно, если бы телефон, спрятанный в кармане безразмерного пальто, не дал о себе знать именно в этот момент, Александр стал бы сиротой во второй раз. Возможно, если бы сотовый не вибрировал так назойливо и громко, что даже Ханджи удивленно скосилась в его сторону, сегодняшний вечер Ривай уже встречал бы за решеткой с повинной в руках. Возможно. Однако телефон звонит, и критический накал в кабинете разом теряет сотню баллов. Аккерман не сразу осознает, что происходит — ему звонят столь редко, что тот уже и забыл, как включать режим «не беспокоить»; а, когда тот, достав сотовый, видит незнакомый номер, теряется окончательно — с неизвестных номеров ему перестали звонить в тот счастливый день, когда мужчина с пистолетом заявился в банк и вежливо, с уважением попросил не беспокоить его новостями о пониженной ставке на кредит и «прочем дерьме». Кажется, тогда его номер раз и навсегда удалили из всех спам-рассылок, и вот теперь, спустя четыре года, кто-то вновь решил испытать удачу?.. Ханджи, вытянув шею и заглянув в экран, недовольно цокает языком и выносит вердикт: — Не Эрен — у него оператор другой. Однако это — последняя информация в списке интересующих Ривая вещей. — У него нет моего номера, — холодно резюмирует тот и, проигнорировав нервный смешок и загадочное: «Ну-у-у-у…», прилетевшее в спину от подруги, все же принимает звонок. — Слушаю. Первая мысль, мелькнувшая в голове в тот момент, когда из трубки доносится тот самый смех, приводит к осознанию: Ривай сошел с ума. Когда же следом слышится торопливое: — Погоди-погоди, он взял трубку! Алло?.. — Аккерман склоняется к более точному диагнозу — к галлюцинациям. В последнее время работы навалилось немереное количество, стресса так же прибавилось, сон стал страдать сильнее обычного — разве есть что-то необычное в том, что психика дала сбой?.. Может, стоит попить снотворное?.. — Дорогой, ты меня слышишь?.. Никаких «может». Определенно стоит попить снотворное. Ривай, отняв телефон от уха, внимательно смотрит на незнакомый набор цифр на дисплее, после, игнорируя любопытное: «Кто это?» от подруги, вновь подносит сотовый к лицу и, услышав шутливое: «Да тихо ты! Дай поговорю спокойно!», встряхивает головой, отгоняя наваждение. Не может быть. Такого просто. Не может. Быть. Демон не мог узнать его номер. Его знают три человека: Александр, Эрвин и Ханджи… Осознание приходит молниеносно, и Аккерман оборачивается в сторону подруги с видом смертника. — Я тебя убью нахуй, — твердо обозначает факт тот, однако Эрен, все это время внимательно ожидавший ответа, радостно восклицает, заглушая нервный смех майора: — Ну наконец-то! Сразу скажу: ссору давай отложим на потом. Я помню о том, что пообещал вернуться к девяти, и понимаю, что обещал посвятить этот выходной только нам двоим, но ты даже не представляешь, что произошло… — Мечтательно вздыхает лейтенант, и Аккерман окончательно теряет ощущение реальности происходящего. Нервный смех подруги, опасливо вжавшейся в спинку кресла в надежде избежать пыток, ласковые речи ожившего кошмара — все это не может быть правдой. «Снотворное», — твердо решает Ривай. — «Куплю сегодня же». Едва отодвинув телефон в сторону, капитан решительно тянется к кнопке сброса вызова, как издали слышит «отчаянный» выкрик: — Ну не начинай, пожалуйста! Я помню, что мы хотели провести этот день вдвоем, но я правда не могу сегодня! Хочешь, я отпрошусь на завтра, и мы сходим в тот ресторан, где были позавчера? Ты сказал, тебе там понравилось! Я все оплачу! Из вороха бесполезных слов мозг, извечно отсеивающий информацию в поисках подвоха, различает лишь намеренно выделенное «позавчера», что провоцирует зарождение логической цепочки, пронесшейся в голове за мгновение. Позавчера день не был особенно плодотворным — единственным значимым событием стал новый труп и поездка в лесной массив, в котором случайные прохожие нашли окровавленное тело. За секунду все становится на свои места: беспричинное опоздание и ни намека на объяснение, «ласковый» тон и прозвище «дорогой», которому Ривай уделил внимание только сейчас, непонятные фразы, никак не связанные с молчанием капитана, и торопливая речь. За секунду собравшись с мыслями, мужчина молниеносно выстраивает надежный план. — Отвечай развернуто, так, будто мы строим диалог — я буду понимать по первому слову, — холодно раздает инструкции тот и, когда подруга встревоженно дергает его за рукав пальто, остервенело бьет ее по руке. — Ты с подозреваемой, но она меня не слышит? — Да-а-а, я все понимаю, правда, — устало протягивает Эрен, и Ривай едва сдерживает искреннее «блядь», готовое вот-вот сорваться с языка. — И мне правда очень жаль. Я не могу тебе ничего рассказать, но как только вернусь, мы поговорим, хорошо?.. «Да». — Ты в опасности? — Возможно, не получится так рано, — вымученно вздыхает напарник в ответ. — Но, думаю, позже десяти не приду. «Возможно». — Тебе нужно подкрепление? — Нет, вряд ли. Магазины в нашем районе уже закрыты в это время, прости, — с сожалением отвечает юноша, и Ривай искренне не знает, как на это реагировать. «Нет». Если Эрен сейчас и вправду находится в обществе возможной убийцы, то единственная причина отказываться от помощи — боязнь спугнуть, вызвать подозрение и сорвать какой-то неизвестный капитану план. Когда майор, вновь дернув за рукав, переходит с шепота на тихий крик, Аккерман хватает со стола первый попавшийся предмет (пачку стикеров из органайзера) и кидает его в раздражающее лицо. — Ты звонишь со своего номера? — Нет, телефон починить вряд ли получится, — с тяжестью вздыхает лейтенант в ответ. — В ремонте сказали, полетела сама система — какой-то вирус. Нужно будет неделю подождать, а там скажут, получится его спасти, или мне придется брать дополнительные смены, — «тепло» смеется юноша, и Ривай собранно кивает в ответ, игнорируя обиженное сопение подруги сбоку. «Нет». — Сейчас ответь развернуто. С чьего телефона ты звонишь? — Мне знакомая одолжила телефон на пару минут, чтобы я предупредил, что буду поздно, — «радостно» оповещает недоумок, однако не дает капитану ни секунды на то, чтобы разразиться яростью: — И да, я помню, чем все закончилось в прошлый раз, так что не переживай — мы с Ниа договорились, что я смогу удалить звонок из истории вызовов. Твоя конфиденциальность не пострадает, родной. Аккерман и сам не знает, что радует его больше: новость о том, что убийце не удастся пробить его номер и узнать, с кем именно она встретилась, или продуманность новичка; однако, не растрачиваясь на подобные бесполезные рассуждения, тот возвращается к делу. — Хорошо. Будет возможность держать в курсе? — Нет, и перестань сейчас же. Я говорю серьезно: мне некогда ругаться, ладно? — На сей раз Эрен говорит с долей наигранной злости, и почему-то знакомая эмоция в раздражающем голосе несколько успокаивает капитана. — Да не знаю я, чем тебе заняться! Хочешь, позови подругу — выпьете, поболтаете о… Не знаю, о чем вы там обычно треплетесь, но будь так добр, найди себе занятие! «Нет». Из всего услышанного, помимо ответа на заданный вопрос, Ривай улавливает просьбу, а потому твердо кивает в ответ. — Хорошо, я позову ее. Будем ждать в десять у нас дома. — Хорошо-хорошо, прости, я не кричу. Просто на взводе сегодня, — «виновато» вздыхает лейтенант, и Аккерман едва не закатывает глаза в ответ. Выждав короткую паузу, юноша продолжает фиктивный диалог: — Нет, меня не нужно встречать — я сам доберусь. Если будет совсем поздно, меня подбросит подруга — можешь не переживать, мне уже давно не пять лет. В данном витке сюжета капитан улавливает скрытый смысл, а потому, несколько напрягшись, сам не замечает, как неторопливо поднимается на ноги и сжимает телефон крепче. — Не смей говорить мне, что ты сел к ней в машину, — грозно выдыхает тот, на что Эрен смеется — тихо и с умиротворением. — Хорошо, не буду, но ты и сам все знаешь, — мягко замечает тот, и Ривай не успевает даже набрать воздуха для того, чтобы в гневе завопить, как лейтенант продолжает: — И я тебя. Целую. Пока. Следом за необычным прощанием слышатся размеренные гудки, и нецензурщина вперемешку с угрозами и приказами, застывшая на полпути к свободе, так и остается невысказанной… На затянувшееся мгновение кабинет погружается в тишину, которая существует лишь в вакууме. Ривай не слышит ни размеренного хода часов, ни демонстративно громкого дыхания подруги — в голове мелькает осознание, что, возможно, его мысли о скорых похоронах и вправду имеют место быть, и почему-то оно вовсе не радует… — Ханджи?.. — Все еще находясь в дебрях спутанных мыслей, холодно окликает Аккерман и, когда подруга поднимает на него злобный взгляд, обрывает заготовленные причитания на корню: — Мне нужно, чтобы ты пробила звонок и сказала, где шляется этот полоумный.

***

Эрен и сам не до конца понимает, каким образом оказался в сложившихся обстоятельствах, и если до того, как он вернулся за столик с чашкой крепкого американо, юноша контролировал ситуацию, то дальше его осознанность пробила дно и провалилась к ядру земли (слишком стремительно и резко, по его мнению). Ему не давали вставить слово: Ниа говорила степенно, но твердо и достаточно громко, в ее позе и жестах читалась нерушимая воля к победе, речь плавно перетекала от профессиональных оскорблений к лестной похвале, а обещания золотых гор в сию же минуту, стоит лишь отбросить опасения и довериться, на глазах рушили последнюю надежду уйти, не вызвав подозрений. И, когда девушка выудила из него согласие на пробную («пока бесплатную, но открывающую гору возможностей») съемку, лейтенант честно пытался договориться на завтра или на ближайшее будущее — ехать куда-то с незнакомкой, с возможной убийцей, в одиночку, никого не предупредив, было чертовски опасно и безрассудно; однако на каждое его «но» Ниа находилась с ответом. — … Так что, чем быстрее приступим, тем лучше — начальница сегодня в офисе, я смогу предупредить ее о наших планах лично, и это облегчит нам задачу в разы, поверь. — Как? Уже сегодня?.. — Я бы сказала, «уже сейчас». — Ох, я бы с радостью, но… — «Но»? Отговорки? — Если бы. Меня дома ждет парень… Ну… Мы уже говорили про него. И, если я не явлюсь в течении часа, ближайшие сутки проведу под дверью на коврике. — Разве это проблема? Позвони и предупреди, что появились дела. — Я бы очень этого хотел, но телефон сломан — вот шел от ремонтников, чтобы… — Позвони с моего. — Это было бы хорошим решением, но пару лет назад его номер попался в руки к нехорошему человеку по моей вине — пришлось даже оператора менять, и он теперь… — Проблема только в этом? — Думаю… — Так удалишь звонок из истории вызовов. Есть еще причины откладывать то, что можно решить за сегодняшний день, и забыть о головной боли на ближайшую неделю? — … — Тогда поехали. Моя машина за углом. Отпираться и находить возражения дальше было слишком подозрительно, а потому Эрену пришлось отпустить ситуацию, смириться с возможной смертельной опасностью и, обреченно кивнув, сесть на заднее сидение белоснежного мерседеса, бежевые кожаные сидения и хвойный аромат салона которого напрягали сильнее, чем изначально должны были (молчаливый водитель в солнечных очках дополнял картину мрачными тонами). По дороге поговорить едва ли получилось (сперва сам юноша оккупировал телефон девушки, чтобы дать Риваю знать о своей проблеме, а затем Ниа, предварительно извинившись, принялась обзванивать всю свою телефонную книгу, силясь выторговать свободную студию и завербовать визажиста «на пару часиков»), однако несколько крупиц ценной информации все же попали Эрену в руки. За тот короткий диалог, что начался примерно за полчаса до приезда к высотному офисному зданию и закончился на подземной парковке, юноша успел отметить несколько несостыковок в рассказах фотографа, что определенно настораживало. К примеру, еще сидя в кафе, недавние знакомые обсуждали родительское влияние на выбор профессиональной деятельности, и, когда Эрен мягко намекнул на неприятие отца выбранного сыном пути (тут пришлось сочинить легенду о родителях-владельцах-строительной-фирмы и сыне-желающем-стать-актером), Ниа, отмахнувшись, упомянула о своей матери-хирурге, которая новость о желании заняться фотографией восприняла за предательство и выставила совсем юную девушку из дома. Часом или двумя позже, уже сидя в автомобиле, на вопрос о зарождении профессиональных интересов, девушка сказала, что, будучи совсем юной, получила в подарок от родителей свой первый фотоаппарат, а вместе с ним — поддержку в каждом ее профессиональном решении. Или же, когда в той же кофейне Эрен мельком бросил, что его партнер работает в МЧС, Ниа с восхищением отметила, что выбор «недо-мужа» крайне благороден и правилен, и что ее отец тоже работает в службе экстренной помощи. И вот теперь, сидя на заднем сидении мерседеса, та упоминает о том, что оба ее родителя — закоренелые представители медицины, и что те настолько погрязли в профессиональных проблемах, что периодически забывают о существовании еды. Сколько именно было подобных несостыковок, Эрен уже и не помнит, но то, что их было порядка десяти, вгрызается в подкорку сознания, и с каждым новым витком истории загадочной знакомой счетчик обновляется. Это может указывать только на одно — история выдумана, при том выдумана в спешке, на скорую руку, а потому не заучена на зубок, и теперь в ней периодически появляются сюжетные дыры. Впрочем, лейтенант себя не выдает и на те самые «дыры» пальцем не указывает — с улыбкой кивает на явную ложь и задает следующий вопрос, добывая новое доказательство. Когда же поездка подходит к концу, и водитель выпускает пассажиров из машины, Ниа твердой походкой направляется вглубь парковки, и лишь яркое освещение и несколько камер видеонаблюдения позволяют юноше дышать ровно. Успокаивая себя мыслью о том, что возможная убийца не станет заводиться столь явными уликами, Эрен с миролюбивой улыбкой следует за фотографом к лифту, а после, уже в кабине, вновь найдя камеру взглядом, возобновляет недавно прерванный диалог. Они так и продолжают ненавязчиво беседовать, перебегая от темы к теме — говорят, пока поднимаются на двадцать первый этаж, пока идут по длинным коридорам, пока сворачивают в сторону подсобных помещений, и замолкают, лишь остановившись возле тяжелой металлической двери, явно ведущей в ад. Та, массивная и холодная, впечатляет своими размерами: от стены до стены, от пола до потолка, дверь походит скорее на вход в амбар, нежели в фотостудию; и Эрен хочет шутливо уточнить, не привезли ли его в пыточную камеру, как Ниа твердой рукой достает ключи из клатча и отпирает портал в преисподнюю. — Добро пожаловать в храм, — мягко улыбается та и, оттолкнув дверь от себя, рукой указывает вглубь беспроглядной темени. Кажется, шагни внутрь, и произойдет нечто непоправимое — тьма сжирает окружающее пространство, оставив лишь скупые крохи. В той комнате, куда столь любезно приглашает зайти фотограф, не видно ничего, будто окон в помещении нет вообще. Оттуда веет опасной прохладой. Со стороны, ситуация складывается отвратная — в помещении нет ни камер, ни света, ни возможности позвать на помощь в случае всего (вряд ли сквозь толстую металлическую дверь прорвется хоть отголосок крика); однако Эрен, не промедлив ни секунды, шутливо кланяется: — Merci, — с улыбкой благодарит тот, после чего, не раздумывая, шагает в беспроглядную темень. И на сей безрассудный на первый взгляд поступок у него есть причины. Простой человек, обыкновенный грузчик, никак не связанный с полицией, а потому не осведомленный о кровавых убийствах и о существовании фоторобота возможной убийцы, не заподозрит в происходящем ничего неладного, а если и почувствует подвох, то воспоминания о цифрах на салфетке быстро поменяют его мнение, а вот лейтенант полиции, детектив, явно насторожится; поэтому времени медлить нет, и юноша твердой походкой направляется вглубь холодного помещения и не вздрагивает даже тогда, когда Ниа, пройдя за ним следом, закрывает дверь, и в (возможной) фотостудии становится совсем темно. Однако лейтенант, раскусив очевидную проверку, «изумленно» оглядывается в попытках привыкнуть к отсутствию освещения. — Здесь так темно, чтобы фотобумага не портилась? — Задает, пожалуй, самый глупый и наивный вопрос из всех юноша. Конечно, его предположение бредово еще в зародыше, однако, полюбопытствовав об этом, Эрен убивает двух зайцев одним выстрелом: напоминает о том, что в искусстве фотографии он не разбирается вовсе, и показывает, что сложившиеся против него обстоятельства нисколько его не напрягают: возможно, так и должно быть, откуда ему — человеку, далекому от моделинга, знать о подобных тонкостях?.. Еще мгновение проходит в тишине, будто Ниа и вовсе не вошла в комнату, однако проходит пара-тройка секунд (ощущавшихся за пару-тройку минут), и следом за шумным выдохом следует цокот тонких каблуков. В следующий момент помещение озаряет верхний свет — массивные лампы под потолком с гулом начиняют работать, и Эрен неосознанно жмурится, не ожидав такой яркости и насыщенности. — Нет, — мягко отрезает девушка, и лейтенант, обернувшись, растерянно наблюдает за тем, как она твердым шагом направляется вглубь помещения. — Дневной свет может помешать съемке, поэтому окна заклеили — фотобумага тут ни при чем. — Понял, — растерянно кивает юноша, после чего, обернувшись, с изумлением оглядывает место, в котором оказался. Что ж, это определенно не похоже на пыточную камеру, подпольную лабораторию или на потенциальное место убийства, и это определенно радует. Значит, проверка (если таковая была, и Эрен — не чертов параноик) успешно пройдена. Студия действительно просторная, пусть и темная из-за заклеенных светоотражающей пленкой окон: ширину на первый взгляд можно измерить двадцатью шагами, а длину — порядком пятидесяти. Помещение пустое и необжитое, явно арендуемое в профессиональных целях: стены выкрашены в асфальтовый оттенок самой дешевой краской, на них весят редкие абстрактные фотографии, развешенные в хаотичном порядке, пол выстелен простеньким ламинатом, из мебели здесь только винтажное жаккардовое кресло, отодвинутое к дальнему левому краю, вешалка со странными эпатажными костюмами подле него и туалетный столик с массивным зеркалом, все остальное же явно предназначено для профессиональной съемки. В центре комнаты расположено нечто, что Эрен, как далекий от… всего этого человек, назвал бы белой простыней — та подвешена на металлической конструкции и спускается к полу под прямым углом. Вокруг тряпицы, красная цена которой пара сотен, расставлена куча оборудования — то сгрудилось столь плотно и хаотично, что юноша хочет отвесить шутку про восстание машин (к слову, ни одной из этих штуковин лейтенант не может дать названия, а потому молчит, чтобы сойти за умного). От каждого из устройств отходит провод (а то и несколько) — те, точно клубок ядовитых змей, встречаются и, переплетясь, устремляются сплошным потоком к многочисленным удлинителям и тройникам, разложенным по углам. — Здесь… — Лейтенант, толком не находя слов, обводит рукой помещение, после чего оборачивается к Ниа. — Довольно… Уютно. Выходит нервно и нелепо — напыщенно лживо, Эрен сказал об этом специально, чтобы создать иллюзию «правильного», «молчаливого» и «вежливого» паренька с наивными целями — того самого, которого в темный переулок или в лесной массив за гаражным кооперативом заманить проще простого, и Ниа, остановившись возле кресла и обернувшись в его сторону, оценивает старания лейтенанта искренней улыбкой. — А я считаю, что эта студия — одна из худших во всем здании, но прощу тебе твою ненасмотренность, — беззлобно бросает та, после чего одним литым, изящным движением скидывает пальто с плеч и аккуратно откладывает его на кресло. — Мне ее одолжил Джошуа — тот еще идиот, но стоит сказать ему спасибо. Думаю, ящика пива будет достаточно. — Необычная расценка, но тут все индивидуально, — коротко хохочет юноша в ответ и неторопливо, аккуратно перешагивая через провода, направляется к креслу следом за фотографом. — А это…? — Рассеянно кивает в сторону «простыни» тот, на что Ниа, проследив за любопытным взглядом, мягко усмехается. — Фон, — безразлично отмахивается та. — Не обращай внимания на простоту — Джошуа снимал здесь утром по заказу с просьбой сделать «минималистичное ню». Ну а нам нет особой разницы, ведь так? — Озорно подмигнув, девушка протягивает руку, готовая принять пуховик лейтенанта, и, когда тот, благодарно кивнув и в спешке стянув куртку, передает ее в руки фотографа, пробегается по собранному в спешке образу придирчивым, оценивающим взглядом. Впервые оказавшись в центре столь пристального и (вроде как) профессионального внимания, юноша чувствует себя дискомфортно. Тот с упреком вспоминает торопливые утренние сборы, проклинает чертово пятно на безразмерном свитере и убогие джинсы (которые раньше ему в общем-то нравились), неловко пробегается ладонью по растрепавшимся кудрям, собранным в небрежный пучок, после чего скрещивает руки на груди, будто желая отгородиться, защитить свое право одеваться комфортно, а не стильно. В конце концов, он вообще не планировал раздеваться — по изначальной задумке тот должен был прогуляться по городу, а после вернуться домой и переодеться во что-то более стоящее, чтобы отправиться на работу… Проходит порядочное количество времени, прежде чем Ниа, тяжело вздохнув, выносит вердикт: — Свитер однозначно снять. — Но… — Пытается, было, отстоять свои права юноша, однако фотограф строго отрезает: — Если разводы на кромке брючин еще можно замазать в фотошопе, то это убогое пятно — точно нет. Да и мне нужно посмотреть, с чем будем работать. Воспринимай меня, как бесполого доктора. — Мой парень… — Вновь предпринимает отчаянную попытку спастись лейтенант, на что Ниа выразительно закатывает глаза и, не желая ничего слушать, широким шагом направляется к массивной двери. — Твой парень не обломится, если на тебя взглянут фотограф и визажист, чтобы вынести свой профессиональный, что немало важно, вердикт. — С этими словами девушка дергает массивную дверь на себя и, когда в помещение пробирается тусклый солнечный свет из просторного холла, оборачивается в сторону потенциальной модели с крайне суровым видом. — Я за визажистом — вместе подумаем, как обыграть мешки и синяки под глазами. А ты пока будь послушным мальчиком и делай так, как тетя сказала. Вернусь через минуту. Это — ее последнее слово, а вспышка мелькнувших в проеме алых волос и тяжелый хлопок металлической двери ставят точку в доселе незавершенной мысли. Эрен остается наедине с собственными противоречиями.

***

Все, что происходит дальше, проносится мимо лейтенанта — тот, пусть и становится центром событий, никак повлиять на них не может: марионеткой, дергаемой за ниточки, выполняет указания, параллельно отбиваясь от оскорблений, поданных в обертке критики, и благодаря за сомнительную похвалу. Юноша никогда не комплексовал по поводу своей внешности (даже в подростковом периоде, когда на щеках появилось акне, тому все сходило с рук благодаря красивым глазам и хорошей фигуре), однако сегодняшнее партнерство явно намерено это изменить. Глядя в зеркало, Эрен не видел ни мешков, ни синяков под глазами, ни мимических морщин на лбу, не обращал внимания на то, что «ресницы недостаточно длинные», даже не знал, что брови необходимо выщипывать, а за кожей нужно ухаживать (когда на вопрос о регулярности косметологических процедур тот ответил, что воды и мыла ему обычно хватает, визажист — мужчина в возрасте, выглядящий как пубертатный подросток с захлестывающими эмоциями — едва не упал в обморок с оглушительным визгом, и Ниа поддержала его лекцией об обязательном десятиступенчатом уходе). Фигуру его, однако, похвалили, пусть и весьма специфическими комплиментами вроде «не слишком перекаченный» и «даже зал не понадобится». «И на том спасибо», — нервно усмехнулся про себя лейтенант, однако в реальности виду не подал. Узнав обо всех недостатках своей внешности, тому пришлось вытерпеть полуторачасовую пытку под названием «макияж». Лишь однажды юноше довелось увидеть, как красится сестра — та собиралась на выпускной, а Эрену было доверено погладить вечернее платье, и тот стал невольным свидетелем таинства гламура. Тогда процедура заняла около двадцати-тридцати минут, и на лице Микасы было от силы пять-шесть продуктов, каждый из которых сочетался с другим, дополнял образ и делал его более утонченным. Лейтенанту же кажется, его намереваются похоронить сидя, прямо на этом чертовом крутящемся стуле — его будут красить так долго, что он состарится и умрет по естественным причинам, а макияж так и не будет закончен. Косметика на лице же ощущается камуфляжным слоем — громоздким, неестественным, слишком ярким и непривычным; и ее так много, что юноша не сдерживается от неуместной шутки о том, что «этот шедевр придется снимать вместе с кожей» (визажист в ответ хмурится и легко хлопает его кисточкой по лбу, а Ниа, коротко хохотнув, все же бросается коротким сочувствием и продолжает настраивать аппаратуру). И все же спустя, по ощущениям, вечность, макияж готов, и когда лейтенанту разрешают взглянуть на собственной отражение, тот едва не шарахается в ужасе. Все… Не то, чтобы настолько плохо, но… «Нет. Все именно настолько плохо», — выносит неутешительный вердикт юноша, и почему-то голос разума в его голове напоминает бесстрастный тон капитана. Эрен не разбирается в макияже и уверен, что его образ сделан на уровне, однако картина настолько непривычная и эксцентричная, что лейтенант напоминает себе скример из дешевого хоррора с ужасной графикой. Кожа намеренно выбелена, из-за чего скулы, подчеркнутые странной на вид коричнево-серой пудрой, выделяются попросту нездорово, а природный румянец, который обычно украшал и придавал невинный вид, стерт подчистую. Брови выщипывать не стали, но их уложили прозрачным гелем в хаотичном порядке, чтобы «добавить естественности» — вышло же так, будто волоски подпалили зажигалкой, и те рассыпались в беспорядочном направлении. Глаза превратились в два черных пятна с блестками в уголках и на «подвижном веке» (это словосочетание Эрен позаимствовал у Оникса — того самого бунтарского подростка в теле сорокалетнего мужчины). Визажист назвал это «блэк смоки айз». Эрен бы назвал это вполне удачным косплеем на панду. Наклеенные ресницы же едва не достают до бровей, и пусть их не видно на фоне черных теней, никого, кроме самого подопытного, это не волнует. Губы намазаны чем-то прозрачным и чертовски липким, что подчеркивает их бледность, намеренно преданную с помощью тюбика с чем-то бледно-бежевым. Если складывать все детали воедино, вышло странно и слишком экстравагантно, а потому, когда Оникс, сложив руки в замок на груди, принимается восклицать о «мужественности», лейтенанту остается лишь нервно улыбнуться и нехотя кивнуть вместо стоящей благодарности за проделанную работу. Когда же визажист, поцеловав Ниа на прощание, убегает «по срочным делам!», Эрен выдыхает с облегчением, думая, что пытка на этом прекратится, однако следующие несколько часов превращаются для него в ад. Дело в том, что лейтенант не особо любит фотографироваться, да и соцсети активно не ведет, и его навыки позирования ограничиваются улыбкой и знаком мира (разнообразие заключается в том, что на некоторых фото Эрен показывает его пальцами правой руки, а на остальных — левой). Сейчас же Ниа, спрятавшаяся за штативом, раздает ему указания, будто хочет воскресить нулевые и сыграть в твистер без поля с цветными кружками — Эрен занимает самые неестественные позы, которые никто в здравом (и трезвом) уме принимать не будет, выглядит крайне глупо, получает в свою сторону шквал оскорблений и без конца пытается понять, чего от него требуют. «Ты выглядишь невкусно». «Статичность еще никого не красила». «Ты не Венера Милосская — дыши руками». Лейтенанту кажется, он попал в авторское кино, минуя кастинг — не понимает ни слова, но молча делает, как было велено, надеясь на то, что в этот раз ему удастся «взволновать глазами». Юноше кажется, его не просили разве что сделать тройное сальто без рук, и он теряется в процессе настолько, что забывает о времени. Периодически в дверь стучат, на что Ниа благим матом требует скрыться из виду и дать спокойно закончить съемку — на ее «просьбы» нежеланные гости понятливо извиняются и уходят, так и не заглянув внутрь и не узрев величайший позор за всю историю позора; однако больше ничто не напоминает о реальном мире, будто бы амбарная дверь и вправду открывает в портал в другое измерение. И все же любым трудностям свойственно иметь логичный конец, а потому и съемка обрывается, когда на очередное пожелание Ниа постучавшему отправиться в дальнее пешее смельчак отвечает, чтобы та отправилась туда же и освободила «его законную собственность» через пять минут. Этот подход срабатывает — девушка, устало цокнув языком и закатив глаза, отнимает камеру от лица и с усталым вздохом поднимается с колен. — Конченое мудло! — Злобно кричит та, на что получает вязь слов на неизвестном Эрену языке, об оскорбительном содержании которых тот может догадаться и без словаря под рукой. И все же, пусть однозначного решения конфликта не последовало, фотограф ставит точку в личном испытании лейтенанта, выключив самый громоздкий осветитель. — Пойдем, буратино, — устало бросает она и, достав из камеры нечто, напоминающее карту памяти, тяжелым шагом направляется к отброшенному на спинку кресло пальто. — Отвезу тебя домой и буду думать, что делать с твоей деревянностью. Эрен даже не думает спорить (и пусть ему отчаянно хочется вымыть лицо с хлоркой, тот не возникает по этому поводу), а потому с тяжелым вздохом направляется следом и завязывает унизительный разговор о результатах съемки. Монолог Ниа занимает все то время, что они собираются и спускаются на подземный паркинг, и из него Эрен выносит для себя много нового. К примеру, что Ниа убедилась в его рассказах о том, что в актерстве ему светит разве что роль трупа, который обнаружит главный герой в своей квартире, и десять-двадцать секунд экранного времени в придачу. Или то, что его «недурная» внешность нисколько не поможет, если сам юноша не запишется на ряд курсов и не будет регулярно посещать занятия по раскрепощению (после этого девушка обещает выслать ему список хороших школ моделинга и актерского мастерства вместе с контактами косметолога, посетить которого нужно будет сразу после того, как строгая начальница одобрит столь «бездарную» находку). К тому моменту, как едва ли знакомые усаживаются на заднее сидение мерседеса, юноша обзаводится несколькими моральными травмами и комплексами, однако виду не подает, продолжая виновато улыбаться и вставлять в промежутки между оскорблениями неуместные извинения и обещания постараться показать себя в лучшем свете. Выезжая с парковки, первым делом лейтенант обращает внимание на солнце — то уже наполовину скрылось за горизонтом, безжалостно намекая на то, что вечер вот-вот уступит главенство ночи. Вместо адреса дома капитана Эрен называет адрес кофейни, в которой почти двенадцать часов назад состоялась роковая встреча, и на вопросительный взгляд неловко смеется, сдобрив усталое веселье шуткой о необходимости смертельной дозы кофеина. И все же Ниа, понятливо кивнув, не спорит и переводит тему, переходя к уже ставшим привычными оскорблениям. Та рассуждает о том, что на «апгрейд» уйдет не меньше месяца, а то и двух, потому что «сделать из тебя нечто стоящее будет труднее, чем я думала», говорит, что обработает фотографии в течении недели и сразу же вышлет их своему боссу на одобрение (о появлении новой «звезды» на горизонте Ниа оповестила мисс Риддл по дороге к визажисту), а после разглагольствует на тему обманчивой внешности и профессионального выгорания. Лишь спустя сорок минут, когда мерседес заезжает на территорию центрального района, а на город окончательно опускается тьма, девушка вспоминает нечто важное. — Скажи мне номер, по которому я смогу с тобой связаться, — сосредоточенно заявляет та и, разблокировав сотовый, открывает книгу контактов. — Неважно, одобрит мисс Риддл или нет, я сообщу тебе ее решение в течении семи-восьми рабочих дней. К этому вопросу лейтенант подготовился сразу — в самом начале диалога, еще утром, на скорую руку придумав легенду о сломанном телефоне, продумал дальнейшие действия, а потому сейчас, не теряя оптимизма, легко пожимает плечами: — Мой телефон сломан — я вроде уже говорил, а новый пока покупать не хочу. Дождусь, что скажут в сервисе. Ниа даже не ведет бровью в ответ. — Почта, соцсеть, мессенджер — подойдет, что угодно, — с готовностью парирует та, на что Эрен с удовольствием поделился бы ценной информацией, не содержи его почтовый адрес настоящее имя и дату рождения, а никнеймы в соцсетях — редкую фамилию. Впрочем, и к такому повороту сюжета юноша был готов. — Все пароли в телефоне, а на память я их не вспомню, — устало улыбается тот в ответ. Девушка, услышав об этом, отрывает взгляд от экрана и с подозрением смотрит в зеленые глаза. — У тебя не продублированы аккаунты на ноутбуке? — Недоверчиво интересуется фотограф, на что лейтенант отвечает продуманной до мелочей заготовкой: — Ты думаешь, грузчику жизненно необходим ноутбук? Вопрос мог бы звучать издевательски, если бы не мягкость голоса и не шутливость тона, а потому Ниа не злится. — Планшет? — Предпринимает еще одну отчаянную попытку фотограф, на что Эрен безобидно усмехается. — Вопрос остается тем же. Это заставляет Ниа задуматься — та, устремив взгляд в никуда, сосредоточенно хмурится, обдумывая варианты, и в салоне повисает мертвенная тишина, которая отныне будет ассоциироваться у лейтенанта с хвойной отдушкой и шумом работающего обогревателя. Эрен дает девушке время подумать, хотя сам уже знает, какой рискованный шаг предпримет следующим, а заодно и сам строит задумчивое выражение лица, будто еще не знает о существовании единственного оставшегося варианта. И пусть такой поворот крайне рискованный и, наверняка, неоправданный, спустя пару минут юноша с озарением (и «правдоподобной» надеждой) предлагает: — Может… Я могу оставить номер сестры?.. Это, пожалуй, самый безрассудный поступок из всех, что Эрен совершал (а в подростковом возрасте тот занимался не самыми безобидными и безопасными вещами), однако, решившись на него, тот продумал все до мелочей. Во-первых, «Микаса Аккерман» и «Эрен Йегер» не покажутся родственниками на первый взгляд. Во-вторых, сестру и вправду забрали из приюта, вот только не родители Эрена, а их друзья, ну а Карле и Григорию пришлось взять девочку к себе, когда семейная чата решила переехать заграницу и оставить девочку-подростка заканчивать среднюю школу на родине, и если вдруг возможная убийца решит прошерстить родословную Микасы, то наткнется лишь на спившихся стариков, которым и дела нет до того, где сейчас их дочь, да на беззаботных приемных родителей, коротающих вечера на пляжах Варадеро. В-третьих, Микаса — тот редкий человек, который зарегистрирован только в мессенджерах, а потому вычислить Эрена по списку друзей будет невозможно. Ну и финальным аккордом стал тот факт, что сестра — человек не из пугливых, а потому объяснить ей ситуацию и попросить о запоздалой помощи будет не так уж сложно. Да и майор Зоэ наверняка позволит приставить к ней пару человек для пущей уверенности в безопасности, ведь так?.. «Ничего не случится», — еще раз убеждает себя лейтенант и, когда Ниа поднимает на него удивленный взгляд, вновь беззаботно пожимает плечами. — Мы с ней видимся каждый день — иногда завтракаем, а иногда ужинаем вместе. Так что она оперативно передаст мне информацию, — заверяет фотографа в надежности сомнительного плана юноша, обычной пешкой поставив шах и мат. Ведь если перед ним и вправду сидит кровавая, бездушная убийца, знающая, с кем на самом деле провела сегодняшний день, та усомнится в своих выводах, когда «модель» предложит контакт своего родственника, правда?.. Впрочем, девушка, вымотанная не меньше лейтенанта, не тратится попусту и вскоре берет себя в руки и собранно кивает. — Думаю, раз это — единственный вариант, то он же и лучший, — выносит окончательный вердикт она, после чего вбивает номер и записывает его в телефонную книгу под настоящем именем, говорить которое Эрен не боится, уверенный в надежности своего решения. Оставшиеся пару минут дороги до кофейни знакомые тратят на то, чтобы обменяться любезностями и сообщить друг другу о том, что оба надеются на скорую встречу и на дальнейшее плодотворное сотрудничество. И если Эрен до последнего сомневался в том, что его действительно привезут к нужному адресу, то он не подает вида, когда, твердо шагнув из салона, решительно направляется к уже знакомому бариста и требует заслуженный американо покрепче. Проводив мерседес взглядом из-за витрины, тот дожидается напитка и уставшим, тяжелым шагом направляется вниз по улице, не разбирая дороги. Тот не идет в конкретном направлении — не пытается вспомнить дорогу к дому капитана, не старается идти по освещенным, людным дорогам — попросту бредет, куда глаза глядят, изредка наворачивая круги по одному маршруту, чтобы сбросить слежку (если таковая есть). Эрен и сам не понимает, в какой момент забредает в мрачные, безлюдные дворы, и если первое время ряд фонарей освещает местами потрескавшийся, покрывшийся ледяной коркой асфальт, то, чем глубже уходит лейтенант, тем реже они попадаются на глаза. Около получаса спустя, единственное, чем остается довольствоваться — тусклая, мигающая лампочка над дверью в подъезд на противоположном конце двора, однако Эрен, вымотанный до предела, устало плетется в ее направлении, точно обленившийся мотылек тянется к свету. Размеренный ритм шагов и скрип снега под грубой подошвой успокаивают, а полное отсутствие звуков за спиной добавляет уверенности в том, что никакой слежки и не было вовсе (а если и была, то уже давно прекратилась), что позволяет облегченно выдохнуть и шагнуть вперед увереннее. Эрену остается пройти около полусотни метров, чтобы добраться до желанной мигающей лампочки, когда на плечо твердым, собственническим жестом опускается чья-то рука… Все произошедшее дальше проносится перед глазами сплошным смерчем. Тело реагирует быстрее мозга, и лейтенант даже не успевает задуматься о том, что позади мог оказаться мирный прохожий, потерявшийся в темных дворах — тот резко обхватывает тонкое запястье и пытается согнуться, чтобы перебросить противника через плечо, однако инкогнито, оказавшись хитрее, тут же с размаху бьет лодыжкой под колени, из-за чего юноша, потеряв равновесие, стремительно заваливается вперед. Когда некто, стоящий позади, хватает рукой за ворот свитера, торчащий из-под куртки, и вздергивает вверх, Эрен так и не замечает подвоха, а потому пытается ударить локтем в живот, однако вновь терпит поражение, когда незнакомец ловко перехватывает удар и, заломив руку за спину, силой усаживает на колени, придушивая воротом. Когда же лейтенант, памятуя о курсах самообороны и о летах, проведенных в армии и на секциях по рукопашному бою, пытается вывернуться из захвата, слышится едкий смешок, и внутри все холодеет, а попытки уничтожить угрозу сводятся на нет за секунду. — Пожалуй, приму твои трепыхания за попытку самообороны. К слову, весьма неудачную. В груди единовременно взрывается столько всего, что хочется плакать: и усталость, и злость, и облегчение, и радость, вспыхивают пламенями разных цветов в одно мгновение, озаряя грудную клетку пронзительным светом и нестерпимым жаром, и юноша, потерявшись в чувствах, может лишь вымученно выдохнуть: — Капитан Аккерман, идите нахуй, пожалуйста… Капитан, получив ожидаемый ответ, понимающе похлопывает по плечу и отпускает подопечного — тот, потирая доселе стиснутое крепкой хваткой запястье, поднимается на ноги и, отряхнув колени от снега рваными движениями, оборачивается в сторону наставника с претензией: — Вы сдурели так пугать? До инфаркта хотите меня довести? Ривай выглядит, как, в общем-то, выглядит всегда: на нем все то же широкое зимнее пальто, из-под которого виднеется огромный капюшон безразмерного худи, а массивные кроссовки едва прослеживаются из-под кромки широких джинсов; и единственное отличие от ежедневного образа — черная кепка, надвинутая на глаза и скрывающая благородный профиль за широкой тенью козырька. Тот стоит, чуть приподняв подбородок, и пусть Эрен не видит направления его взгляда, может догадаться, о чем пойдет речь дальше, а потому даже не вздыхает, когда Ривай скептически склоняет голову и скрещивает руки на груди. — Вообще идея неплохая. Раньше я бы обязательно ее обдумал, но теперь сомневаюсь, — неторопливо заключает напарник, вновь оценив прикид подопечного любопытным взглядом. — Панды все-таки занесены в красную книгу. Услышав очевидную шутку, приправленную пассивным оскорблением, Эрен не сдерживается и, устало вздохнув, все же выразительно и клишированно закатывает глаза. Развернувшись, он уже хочет шагнуть прочь и скрыться от мужчины в ночной темени, когда тот, точно котенка поймав подопечного за шкирку, разворачивает в противоположную сторону и подталкивает в спину. — Дом в другой стороне, многоуважаемое вымирающее животное. — Моя просьба из начала диалога все еще актуальна, — устало огрызается лейтенант в ответ, однако, когда капитан, деловито запустив руки в карманы, широким шагом направляется прочь, все же следует за ним. — Вы вообще сколько-нибудь весите? Почему я не слышал шагов? Ривай в ответ безразлично пожимает плечами. — Подстроился под ритм твоих, чтобы меня не заметили. — И… — «…Зачем?» — Хочет уточнить Эрен, однако капитан завершает его мысль иначе. — И так бы поступил любой хороший убийца, так что будь благодарен, что до сих пор жив, — размеренно кивает мужчина и, не позволив лейтенанту вставить саркастичную благодарность, лениво продолжает: — И кто вообще пытается сбросить слежку, ходя по кругу? Со стороны выглядит, будто у тебя либо случилась ранняя деменция, либо выстрелил дебют шизофрении. Разумеется, нотации начинаются с пассивной агрессии — к этому Эрен уже привык, и все же несколько слов цепляют его своим содержимым. «Ходя по кругу»?.. Последний «крюк» лейтенант сделал около двадцати минут назад, если не больше, отчего в голове созревает (и с каждым мгновением становится все очевиднее) логичный, закономерный вопрос: — Вы что, следили за мной? — И пусть в интонации не слышится возмущения, то бурлит в самой глубине грудного голоса — переливается бликами отчаяния и усталости, явно выделяется, стоит лишь повнимательнее прислушаться. Впрочем, капитана претензия не смущает — тот решительно сворачивает за угол и невозмутимо кивает: — Разумеется. Это заставляет нервно усмехнуться, и Эрен не может сдержать злости, когда гневно уточняет: — И как давно? — Приехал к офисному зданию где-то через час после вашей веселой компании на мерсе из гламурного журнала, — спокойно парирует любопытство Аккерман и никак не реагирует на ступор подопечного, вставшего столбом — продолжает неторопливо возвращаться к освещенным дворам. — Ехал за вами, потом оставил машину в трех кварталах отсюда и пошел пешком — тебе ведь приспичило прогуляться в минус двадцать восемь, так что пришлось составить компанию. «Приехал к офисному зданию где-то через час»?.. Это ведь было утром? Часов в десять или в одиннадцать… И он так давно…? Поняв, что ждать его никто не собирается, лейтенант встряхивает головой и торопливо догоняет начальника, подстроившись под широкий шаг — от былого возмущения не остается и следа, теперь его место собственнически присвоило любопытство и детское волнение. Пускай по ощущениям за день минуло несколько суток, в реальности же время только клонит к ночи, а значит, своеобразная слежка, которая неизвестно, как началась, и непонятно, как закончилась, длится уже около двенадцати-тринадцати часов, и Эрен (сотрудник полиции, такой же детектив, как и капитан) за все это время не то что не заметил — даже не заподозрил ничего неладного. Выезжая с парковки, не заметил знакомую машину, по дороге к кафе не увидел моргнувших фар в отражении боковых зеркал, идя по улице, не услышал ни шагов, ни дыхания, ни разу за весь день не почувствовал на себе знакомого взгляда, не заподозрил постороннего присутствия… И непонятно, какое чувство в груди лейтенанта сверкает ярче: восхищение или страх. — Как Вы вообще узнали, где я?.. — С эдакой примесью восторга и любопытства интересуется юноша, на что капитан устало вздыхает, будто ответ очевиден всем: и животным, и детям, но только не безмозглому подопечному. — Пробил звонок, если сказать простыми словами — там длинная схема, — безрадостно отвечает тот, скрыв за одним предложением почти что два часа единовременной работы всего отдела и критического накала бешенства Ханджи, заведующей напуганным цирком. Вспоминать о пережитом утре не хочется (тем более в подробностях), а потому на любопытный взгляд черноглазого, вымокшего под снегом существа, мужчина холодно обещает: — Когда-нибудь покажу, как это делается на практике. Сейчас я слишком устал, чтобы по второму кругу проходить это дерьмо. — Лейтенант, услышав об этом, улыбается слишком уж подозрительно и приоткрывает рот, чтобы броситься какой-нибудь гадостью, а потому Ривай твердо обрубает наплыв любопытства: — Даже словесно. Эрен, коротко хохотнув, все же кивает: — Понял, — после чего замолкает и в тишине следует за капитаном вдоль перипетии дворов. Оба, не сговариваясь, молчат по одной и той же причине: оба слишком вымотаны для пустой болтовни, пусть усталость каждый ощущает по-своему. Эрен устал больше эмоционально, чем физически — юноше кажется, каждый час тот переживал весь спектр эмоций, известных человечеству, и это безостановочно происходило по кругу, раз за разом, на протяжении всего дня, будто некто отчаянный и жестокий усадил его на эмоциональные американские горки и ушел, забыв вовремя остановить аттракцион. Аккерман же вымотан физически, а опустошенность в душе лишь привносит в ситуацию нотки завершенности: он вновь не выспался, после чего весь день провел в напряжении, сперва носясь по городу в поисках ценной информации вроде записи с камер, после единовременно наблюдая за всеми выходами из офисного здания, включая выезд с подземного паркинга, а затем по любезности младшего по званию наворачивая круги по дворам, пока, вымотавшись окончательно, не решил прервать пародию побега из Шоушенка. Так что сейчас, пережив индивидуально трудный день, напарники негласно решают молчать до победного — до неизбежного рассказа о причине обоюдного погружения в ад. Так, в гробовом молчании, они находят брошенное капитаном авто, после едут к дому, который сейчас кажется обоим самым уютным, безопасным и родным местом на планете, и лишь зайдя в подъезд, Ривай тормозит юношу твердым движением руки, даже не дойдя до лифта — тот оборачивается и дарит напарнику любопытный взгляд. — Что-то случилось? — Эрен спрашивает не столько из-за жеста Ривая (пускай то, как мужчина аккуратно преградил дорогу вперед, положив тыльную сторону предплечья поперек живота, несколько удивляет), сколько из-за серьезного, сосредоточенного взгляда и напряженного выражения лица напарника — тот смотрит на подопечного так, будто вот-вот переступит через себя, что порождает недетское любопытство. Впрочем, капитан вскоре на него отвечает — вновь убрав руки в карманы и полностью обернувшись лицом к юноше, спрашивает с поразительным спокойствием: — Скажи честно: есть что-то, что должен знать я, и чего определенно не должна знать Ханджи? До Эрена не сразу доходит суть и, что самое главное, причина вопроса: в конце концов, майор Зоэ тщательно следит за происходящим, она — их непосредственная начальница, именно на нее обрушатся последствия в случае провала операции, скрывать от нее что-то глупо, разве нет?.. И лишь задумавшись хорошенько, спустя порядочное количество времени, юноша приходит к выводу, от которого брови неконтролируемо взлетают вверх, а в сердце проклевывается зародыш какого-то неизвестного, но по-детски приятного и неожиданного чувства. — Вы что… — Лейтенант начинает говорить, все еще не до конца уверенный в своей (наивной) догадке, однако, чем дольше мысль о пособничестве существует в его голове, тем правдоподобнее она становится. — Хотите… Покрывать меня?.. — Ривай в ответ, устало вздохнув, прижимает подбородок к груди, продолжая нешуточную борьбу с собой, и Эрен не может сдержать радостной улыбки. — Типа… Врать майору Зоэ? Выгораживать? Меня? Зачем?.. Эрен понял бы происходящее, если бы ситуация сложилась, так скажем, реверсивная: если бы майор Зоэ решилась выгораживать его перед капитаном, чтобы избежать очередного конфликта, обязательно повлекшего бы приступ неконтролируемой агрессии; но то, что предлагает укрывать детали именно напарник, юноша никак не может для себя объяснить, что порождает непривычный диссонанс в и без того вымотанном сознании и заставляет допытываться до не менее уставшего наставника. Тот, сняв кепку, отряхивает ее от снега резким ударом о колено, под любопытным, веселым взглядом лейтенанта крутит ее перед лицом в разные стороны, после чего, сосредоточенно кивнув, твердо хватается за козырек и отвешивает подопечному звонкий удар по лбу металлической бляшкой — тот, не успев вовремя среагировать, запоздало прикрывает лоб руками и болезненно вскрикивает: — Ауч! За что?! — За все время моих беспрерывных страданий, повлеченных твоим дьявольским влиянием на мою мирную жизнь, — отрешенно отвечает Аккерман, после чего вновь аккуратно надевает кепку на голову. Когда же Эрен возмущенно набирает в грудь воздуха, собираясь едко парировать нападок, решительно конкретизирует претензию: — Ну и за твои «гениальные» идеи и их тайные смыслы, разумеется. — Какие еще тайные смыслы? — Ядовито шипит лейтенант в ответ, потирая лоб. Удар был не столько болезненным, сколько обидным — его, взрослого человека, прошедшего через уход из дома, армию и полицейскую академию, будто в угол поставили. — Вы прямым текстом предложили утаить что-то от майора, и я просто, блядь, спросил, зачем! — Нет, ты не просто спросил, — твердо отрезает капитан. — Я предложил выгодную сделку, а ты начал издеваться. — Да ничего я не начинал! — Возмущенно восклицает юноша в ответ, сам не заметив, как из режима самообороны переключился в режим завуалированных извинений. — Просто это звучало, как: «Расскажи мне, где ты проебался, чтобы мы решили все без ведома начальства, иначе тебя уволят». А я думал (да и сейчас думаю), что Вы вполне не против такого исхода! — Правильно думаешь, — холодно парирует Ривай и, не дав юноше вставить ни слова поперек, умиротворенно продолжает: — Но претензии за твои недалекие решения придется выслушивать мне, так что нам обоим крайне выгодно решить проблемы в обход чокнутой — она и без того сегодня весь день в бешенстве. — Это многое объясняет, — едко усмехается лейтенант в ответ, однако Аккерман и не думает останавливаться: — К тому же, я бы не хотел, чтобы она была в курсе легенды о наших псевдо-отношениях, до которой ты допер исключительно благодаря своей адской сущности, и нам стоит обсудить все подобное дерьмо вроде «целую» и «люблю» заранее, не посвящая начальство в подробности. — Ой, да ей плевать на такие мелочи, — раздраженно отмахивается Эрен и уже собирается широким шагом подняться по лестнице, ведущей к лифту, как начальник твердо хватает его за локоть и дергает назад, не позволяя сдвинуться с места. — О нет, ей далеко не плевать, — устало выдыхает тот, и пусть его взгляд скрыт за тенью козырька, юноша отчетливо чувствует ярость, переливающуюся на дне серой радужки металлическим блеском. — Она помешана на идее запрета отношений с коллегами, а тем более — моих отношений с коллегами. И теперь, когда она знает о том, что ты, недоумок, временно живешь у меня, ее наблюдение за нами станет стократ пристальным, и твою «шедевральную» выдумку она не оценит, уж поверь. Эти слова точно огнетушителем проходятся по бушующему в груди пламени негодования: один лишь всплеск пены, брызнувшей в разные стороны — и от возмущения остаются лишь далекие отголоски да смешные сомнения. Пыл угасает в момент, и Эрен, мгновенно прекратив поползновения в сторону лифта, оборачивается к напарнику с обреченностью смертника. — То, что это было необходимо…? — Не сработает, — твердо качает головой капитан, и юноша, рвано выдохнув, нервно проходится ладонью по растрепавшимся кудрям, будто одно движение пальцев сможет справиться с задачей, неподвластной тандему фена и расчески. Ситуация складывается отвратная, с какой стороны ни посмотреть. На первый взгляд, изначально скрывать было нечего: потоп случился не по вине лейтенанта, выселили его постфактумом, поставив вопрос ребром, и ночевать действительно пришлось бы на лавочках в отделе, а Ривай, как человек, которому небезразлична его судьба и судьба подопечных, весьма благородно протянул руку помощи, пускай и сделал это в своей манере (манипуляциями и угрозами); и если бы они рассказали все сразу, временное сожительство не выглядело бы подозрительно. Однако сейчас, когда обстоятельства вскрылись случайным образом, будто переезд был обоюдной тайной с определенным подтекстом, все объяснения покажутся банальными отговорками, а новость о придуманных в спешке фиктивных отношениях воспримется, как каминг-аут, назови хоть тысячу причин обратного в алфавитном порядке. И плевать, что переселение случилось всего пару дней назад — разве излишне подозрительная начальница в это поверит?.. Учитывая, что инцидент с трехмесячным сокрытием ребенка Ривая имел место быть… Устало чертыхнувшись, Эрен смиряется с паршивой участью и все же говорит: — У меня действительно был ряд причин, по которым я решил притворится занятым и по которым выбрал именно Вас. Простите, что втянул в это… Дерьмо. — Выражаться более культурно нет ни необходимости, ни сил, а потому лейтенант говорит, как есть, без толики стеснения. Капитан же, получив в свой адрес извинения, которых не ждал и не хотел, реагирует на удивление безэмоционально — лишь недовольно цокает языком, после чего, тщательно обдумав слова, все же выносит вердикт: — Как бы странно это ни звучало от моего лица, но это разумное решение и, в общем-то, неплохой ход. Эрен видел и слышал многое за свою недолгую жизнь: что-то радовало или даже приятно шокировало, что-то вызывало отвращение, что-то гневило, а что-то возносило на небеса от счастья; однако своеобразная «похвала без похвалы», полученная в темном, холодном подъезде, от безразличного ко всему начальника, определенно становится самой неожиданной вещью из всех, что юноша когда-либо слышал в свой адрес, а потому лейтенант, будто бы не расслышав, бросает потерянное: — Что?.. Ривай в ответ задумчиво потирает подбородок, направив взгляд куда-то в сторону подъездной двери. — Если вдруг пропадешь надолго, смогу завалиться на праздник без приглашения — закачу сцену ревности или что-то вроде того. Правда, придется установить приложения, отслеживающие геопозицию для сущей убедительности, но… Все во благо дела. Кажется, тот попросту рассуждает вслух, и вовсе позабыв о растерянном подопечном — говорит первые попавшиеся идеи, пришедшие в голову, но даже они, явно не отсеянные и не отобранные тщательнейшими манипуляциями, звучат разумно и складно. — Простите?.. — Предпринимает еще одну попытку вклиниться в размышления начальника Эрен, и тогда капитан, устало вздохнув, бросает недовольное: — Молодец, говорю. — Тут же, не дав времени порадоваться простенькой похвале, он возвращает разговор в нужное русло: — На этот раз спрошу конкретнее. Есть еще что-нибудь личное, что Ханджи лучше не знать во избежание появления видеокамеры в нашем кабинете? — Эрен старательно игнорирует екнувшее сердце, нездорово отреагировавшее на фразу «в нашем кабинете», расторопно собирается с мыслями и кивает. — Говори. Наверное, подобные новости лучше было бы попридержать и рассказать обо всем постепенно, однако лейтенант понимает необходимость предельной откровенности и, стараясь не думать о последствиях, твердо вещает: — Возможно, я сказал, что собираюсь сделать Вам предложение в ближайшее время. Капитан, услышав об этом, вздыхает как-то особенно тяжко и театрально, практически мученически, однако обрывает поток злости и с нерушимым спокойствием требует: — Продолжай. — Возможно, я сказал о том, что у нас нездоровые отношения, и мы постоянно ругаемся… — Ну это недалеко от правды, — скептически пожимает плечами мужчина. — …И что Вы — жуткий ревнивец и собственник. — Кардинально несогласен, но будет нетрудно притвориться. — …И что мы с Вами, вроде как, стараемся не вовлекать друг друга в рабочие дела, а потому я не планирую говорить Вам о том, где был сегодня. — Капитан, услышав об этом, выразительно усмехается и недовольно качает головой, но подобный жест явно одобряет, а потому Эрен заканчивает в разы увереннее: — И что Вы работаете в МЧС, и Вас зовут Рик. Аккерман, познакомившись со своим Альтер эго, скептически скрещивает руки на груди, раздумывает пару секунд, после чего выносит неутешительный приговор: — Убогое имя. — Меня вообще Уильям зовут, так что не жалуйтесь, — беззлобно усмехается Эрен в ответ, и следом за его словами в подъезде становится мертвенно тихо. На этот раз каждый бережет тишину по своей причине: Ривай, задумчиво опустив голову, потирает пальцами подбородок, обдумывая сложившуюся ситуацию, лейтенант же, визуализируя поток мыслей, проносящихся в голове старшего по званию с космической скоростью, молчит, боясь, невовремя вклинувшись, оборвать сложную логическую цепочку и помешать сосредоточенным рассуждениям; однако, когда тишина явно затягивается, и стопы начинают ныть под тяжестью собственного веса, юноша неловко прочищает горло, привлекая внимание. — Может…? — Эрен рассеянно кивает в сторону лифта, предлагая вернуться домой и закончить тяжелый рабочий день, на что капитан скупо кивает и первым направляется вверх по лестнице. Лифт приезжает быстро, будто кабина все это время только и ждала нерадивых напарников. Стоит лишь створкам разъехаться в разные стороны, Ривай делает твердый шаг вперед и нажимает на кнопку нужного этажа, когда Эрен заходит следом и встает по правое плечо на приемлемом расстоянии. Створки съезжаются и встречаются посередине с оглушительным шорохом, и лифт начинает свое короткое путешествие вверх. Кабина успевает преодолеть первые два этажа, когда капитан, доселе тщательно хранивший молчание, тихо бросает: — Больше не смей так делать. Слова срываются с тонких губ фантомным дымком, и Эрен, до этого витавший в своих мыслях, не сразу понимает, что они прозвучали в реальности, а не в его голове. Когда же осознание приходит, тот, не понимая смысла приказа, оборачивается с потерянным: — А?.. Ривай устало вздыхает в ответ. Проведя рукой по лицу, сгоняя напряжение, тот конкретизирует по-прежнему тихо и твердо: — Не смей предпринимать ничего без моего ведома и без подстраховки. Тебя могли убить. Эрен растерянно моргает. Раз, второй. Смысл слов капитана доходит до него не сразу: проходит какое-то время, прежде чем буквы собираются в слова, слова — в фразы, а фразы — в предложения, и лишь после того, как паззл складывается в единую картину, юноша начинает понимать, что имел в виду старший по званию, а потому теряется окончательно. — Вы…? — Предпринимает еще одну бравую попытку разобраться в посылах Ривая Эрен, на что тот холодно отвечает: — Ты, конечно, демон, но ты — все-таки человек, и я не хочу, чтобы твоя смерть была на моих руках. Противоречивость слов несколько угнетает, но юноша четко улавливает их смысл, что заставляет искренне ужаснуться. — Нет-нет-нет, если бы…! — Начинает эмоционально тараторить тот, но Аккерман решительно перебивает его: — «Если бы» не случилось, и это хорошо, — твердо обозначает мужчина, обрывая бессмысленный чувствительный лепет, — но, если бы твой труп нашли следующим, и я знал бы, что мог оказать помощь и спасти, но не сделал этого, никогда бы себя не простил. Так что не хочешь жалеть себя — пожалей хотя бы меня, и больше не смей так делать. Фраза «больше не смей так делать» приобретает для лейтенанта совершенно новый, доселе незнакомый смысл, и было бы правильно что-то ответить на подобный выпад, однако тишина, повисшая в просторной кабине, кажется столь естественной и гармоничной, что все слова покидают голову юноши, и тот может лишь, отведя глаза в сторону, скупо кивнуть, дав негласное обещание. Быть осторожным и предусмотрительным, беречь себя, согласовывать опасные действия с начальством, позволять оказывать помощь, пока не стало слишком поздно — неважно. Кивком Эрен согласился со всем, и Аккерман это понимает, а потому, поддерживая уместное молчание, тоже отводит взгляд в сторону. До нужного этажа напарники доезжают в тишине — та нарушается, лишь когда майор Зоэ, все это время ждавшая в квартире и услышавшая трель дверного звонка, отпирает дверь и, окинув лейтенанта вопросительным взглядом, озвучивает очевидное: — Ты похож на панду… Все дальнейшее происходит будто в тумане: второй раз за день Эрен осознает реальность, однако будто бы в ней не участвует (что определенно не так). Первым делом, оставив встревоженную начальницу на капитана, юноша отправляется в ванную и пытается оттереть слой штукатурки с лица (когда тот видит свое отражение после прогулки под снегопадом с черными тенями и килограммовым слоем туши на глазах, устало вздыхает, отметив явную непрочность камуфляжа) — получается с переменным успехом, и вокруг глаз все еще остается нечто черное, но лейтенант решает позаботиться об этом позже и возвращается к старшим по званию с историей длиной в день. Он рассказывает обо всем по порядку: начинает с утренней встречи в кафе и заканчивает поездкой до дома, не забыв упомянуть о том, что дал предполагаемой убийце номер своей сестры, и попросить о ее защите; параллельно отвечает на все вопросы и разрешает сомнения собственными выводами, которые капитан иногда признает бредовыми, а иногда — крайне удачными. К концу разговора, Эрен убеждается (а иногда его убеждают весомыми аргументами) в нескольких выводах. Во-первых, встретил он действительно Кэйли-Агату-Веронику-Грейс-Еву-Одри под очередным именем «Ниа». И к подобному выводу троица пришла после неутешительного заключения: в том здании, в которое привезли Эрена, помещение не арендует ни Ниа, ни Джошуа, у которого девушка якобы заняла студию на пару часов — таких имен в реестре не было и в помине, а студию, о которой рассказал старшим по званию лейтенант, на самом деле снимает некий «Ник Миллер» — неизвестный никому фотограф с редкими публикациями работ в соцсетях. Работает тот частно, да и в самом здании нет офисов, принадлежавших модельному агентству, так что, уйдя из студии под предлогом поиска визажиста и диалога со строгим боссом, девушка явно солгала, притащив Оникса из салона красоты, снимающего помещение на первом этаже для пущей убедительности. К данному набору фактов прибавились несостыковки в истории, которые девушка создавала намеренно (к этому выводу пришел капитан Аккерман, назвав оплошности «детскими ошибками, неприсущими маньякам такой скрытности» и «банальной проверкой на маразм»), излишняя настойчивость и неоднократные (пускай и тщательно скрываемые) попытки «вывести на чистую воду». Во-вторых, Ниа однозначно понимала, с кем имеет дело: отсюда множество вопросов с подвохом, неуместный интерес со склонностью к профессии и периодические провальные проверки вроде темного, закрытого наглухо помещения, в котором лейтенант остался с предполагаемой убийцей тет-а-тет. В-третьих, играл не он, а с ним, и, как сказал Ривай: «Этого не понял бы только идиот»; а значит, сегодняшнее возвращение домой в целости и сохранности нельзя интерпретировать иначе, как чудо. Ну и в-четвертых, подозреваемая и вправду знает что-то об убийствах, если сама к ним не причастна напрямую (и пускай майор Зоэ сразу же пытается отмести вариант пособничества, капитан настаивает на более детальном рассмотрении и отработке этой версии). К концу диалога, спустя четыре профессиональных спора между друзьями, каждую из которых инициирует майор, а прекращает, возвращая к сути — капитан, когда Ханджи уже стоит в коридоре с накинутой на плечи курткой, все, наконец, приходят к единому выводу. — К твоей сестре сейчас вышлю дежурных, чтобы времени не терять, а завтра приставим постоянное наблюдение, — устало, но крайне сосредоточенно оглашает план действий майор. — С завтрашнего дня ждем новостей от нашей подружки, а что делать дальше, будем решать по ходу. Мало ли тебя отошьет эфемерная и вряд ли существующая начальница, — беззлобно усмехается девушка лейтенанту, на что тот вымученно улыбается в ответ. — Надеюсь, всеобщие страдания не пойдут коту под хвост, — степенно кивает юноша, и начальница приободряюще похлопывает его по плечу. — Молодец. Работаешь всего неделю, а уже так здорово помог в расследовании тяжелого дела, — ласково хвалит та, и Эрен заставляет себя улыбаться дальше, стерев из памяти крики получасовой давности о «безрассудности», «дурости» и «черт бы тебя побрал, тебя могли на этой тачке сразу на кладбище отвезти!». — Ваш с капитаном тандем явно этому поспособствовал, — спокойно парирует тот, вроде и не ответив на похвалу, зато бросившись таковой же в ответ, на что Ривай выразительно цокает языком, а Ханджи беззвучно усмехается. Пару секунд в теплом воздухе коридора с приятной лавандовой отдушкой моющего средства висит тишина: Ривай, уставший и не желающий открывать рот ближайшую неделю, устало разглядывает однотонные и, в общем-то, безынтересные обои, Эрен неловко переминается с ноги на ногу, не имея полномочий прогнать майора и лечь уже, наконец, спать, но отчаянно этого желающий, молчит, боясь сморозить очередную брехню, а Ханджи… Она просто перебегается взглядом с одного подопечного на другого, явно обдумывая стратегию дальнейшего поведения и сложившуюся ситуацию в целом, однако, придя к какому-то одному лишь ей известному выводу, радостно хлопает в ладоши. — Что ж! — Поднимая боевой дух, восклицает та, чем привлекает к себе всеобщее внимание. — Как бы то ни было, завтра всем обязательно быть! — Когда же Ривай приоткрывает губы, чтобы, очевидно, броситься отмазкой, девушка решительно обрывает его попытку на корню: — Тебя это касается в первую очередь, Ривай. Любые причины, кроме смерти или нахождения при смерти, вескими не считаются — сам мне утром сказал. — Тогда, пожалуй, пойду топиться, — устало, но с нерушимым спокойствием огрызается Аккерман, тщательно игнорируя любопытный взгляд, мечущийся между старшими по званию. — А где нам обязательно нужно быть? — С подлинным, ребяческим интересом вклинивается в перепалку Эрен, и когда начальница, склонив голову, смотрит на Ривая с примесью возмущения и недоумения, тот, не сводя глаз с лица подруги, холодно сообщает: — На адском сборище. Ну или на шабаше — называй, как хочешь. — На рождественском корпоративе, — устало вздыхает майор Зоэ, поняв, что помощи от нелюдимого друга ждать не стоит, и переводит вымученный взгляд на новичка. — Он будет у нас в отделе, начнется вечером, так что завтра работают только дежурные — у вас выходной, но Ривай тебе почему-то об этом не сказал, хотя я просила предупредить. — Интересно, почему же? — Скептически бросает напарник и, подняв руку к лицу, принимается разглядывать аккуратный маникюр. — Может, потому что бешеная начальница спихнула на Ривая все бумаги, пришедшие в отдел за всю историю его существования, и тот света белого не видел последние несколько недель? — Иди… — Мы обязательно будем! — Радостно заглушает новый виток ссоры Эрен, с сочувствием осознавая незавидность роли рефери. — Говори за себя, — с холодной злобой обрывает его Аккерман и, не желая развивать этот диалог, тяжелым шагом направляется в сторону спальни. — Лично я не собираюсь получать «неожиданный» сюрприз и выслушивать кучу лестного говна на протяжении всего вечера вместо того, чтобы отдохнуть дома ото всех вас. А ты, разумеется, иди. — Открыв межкомнатную дверь, мужчина оборачивается в сторону явно поникшей Ханджи и еще сильнее заинтересовавшегося напарника и, холодно бросив: — Доброй ночи, — скрывается во мраке просторной спальни. — О чем он говорит? — С недетским любопытством спрашивает у начальницы Эрен, стоит лишь двери захлопнуться с тихим щелчком, на что та, устало вздохнув, переводит взгляд с дверного косяка на горящие энтузиазмом зеленые глаза. — У него завтра день рождения, существование которого этот придурок тотально отрицает, — устало поясняет майор, после чего все же открывает входную дверь и шагает в подъезд. — Так что, если хочешь в конец порушить ваши с ним хилые взаимоотношения, можешь поздравить. Если нет, лучше притащи Ривая в отдел и сделаем это все вместе. — Обернувшись в сторону шокированного подопечного, Ханджи печально усмехается и пожимает плечами. — Ну, знаешь… Это как с давлением на тонком льду. Если распределить гнев равномерно, риск уехать на скорой значительно уменьшается. — А почему…? — Пытается влезть не в свое дело лейтенант, но начальница сухо его обрубает: — Спроси у него, если не боишься. Увидимся завтра, — после чего закрывает дверь прямо перед носом подопечного, и Эрен остается наедине со стайкой ошалелых мыслей.