Черный лебедь

Район, в котором государство выдало Риваю квартиру, не самый безопасный: днем во дворах — ни души, однако, стоит лишь сумеркам поглотить окрестности, как на скамейках, на детских качелях и на стареньких, скрипящих каруселях появляются сомнительные личности с банкой пива в руках и неконтролируемой агрессией — в головах; и все же капитан, за долгие годы привыкнув к окружающей среде, считает район мирным. И, может, дело в привычке, а может, в уверенности в собственных возможностях, однако мужчина уже давно не переживает, когда, проходя мимо дебоширской компании, его пытаются окликнуть (как правило, хватает спокойного взгляда и удостоверения или же мелькнувшего в свете придорожного фонаря пистолета, чтобы «весельчаки», извинившись, поспешно ретировались). И все же по ночам иногда бывает шумно. Так и в эту ночь компания, рассевшись по холодным, припорошенным снегом лавочкам, принялась орать на весь двор, пытаясь перекричать грохочущую из портативных колонок непристойную музыку. Однако Ривай, давно привыкший к подобным «празднествам», будто бы не слышит никакого шума. Заслуга то усталости после рабочего дня или приспособленности, Аккерман не знает, однако, едва опустившись головой на холодную подушку, проваливается в беспамятство. Сон крепкий и спокойный, отрешенный: в нем нет ни логики, ни смысла — лишь блеклая картинка, лица, которые по пробуждении Ривай не вспомнит, и странный, витиеватый сюжет. В нем не отражается ни заваленная рабочими вопросами неделя, ни окровавленный труп, увиденный совсем недавно, ни дочь, которая забредает в голову почти ежедневно, будто бы она, оправдывая свой характер, до сих пор остается упертой и своевольной, старается привлечь к себе внимание, к которому успела привыкнуть… Поэтому просыпается капитан сам, не вытолкнутый из прострации будильником или заколотившимся в горле сердцем, и, с неохотой распахнув скошенные ресницы, с удовлетворением замечает, что шумы на улице уже стихли. Возможно, компанию еще ночью разогнали дежурные, которых потревожили более чувствительные жильцы дома, а возможно, та мирно разошлась под утро — Аккерман не думает об этом. Ежедневная рутина неизменна и неподвластна правкам, если капитану не приходится ночевать в отделе. Сперва тот, не обратив внимания на подозрительные шумы на кухне, направляется в душ. Ванная комната встречает спокойными, уравновешенными тонами и теплой плиткой под босыми ступнями. Положив чистую одежду на раковину, а грязную отправив в корзину для белья, мужчина встает под зафиксированную под потолком широкую душевую лейку и включает воду под небольшим напором: теплые, но негорячие капли неторопливо срываются с тропического душа и врезаются в распаренную под одеялом кожу. Сегодня никаких контрастов — хочется скорее смыть с себя «грязь» прошедшего дня, чем взбодриться и, подкрепившись дозой адреналина и кортизола, весь день скакать подстреленным зайцем. Так что спустя десять-пятнадцать минут, когда волосы вымыты, кожа распарена, сознание пусто, а сердце спокойно, Ривай выключает воду и шагает на мягкий коврик. Вытеревшись насухо и кое-как уложив волосы (все равно сегодня никуда идти не нужно, так что тратить двадцать минут на укладку капитан не видит смысла), Аккерман торопливо накидывает домашние штаны и безразмерную майку и выходит из ванной комнаты, оставив дверь приоткрытой, чтобы выпустить скопившийся в помещении пар. Только сейчас, вновь оказавшись в коридоре, мужчина обращает должное внимание на то, что кто-то (и пусть Ривай знает, кто именно, почему-то не хочет об этом думать) решил похозяйничать на его кухне без спроса — из-за арки, виднеющейся на углу коридора, раздается непонятный, то и дело меняющий свой вектор шум. Шорохи, стуки, хлопки и звон посуды сменяют друг друга с поразительной частотой, заставив невольно напрячься. Чем именно так громко занимается подопечный, Ривай предположить не может, потому что из продуктов на всей кухне, не считая остатков чая в заварнике, остались разве что пачка макарон годовалой давности да бутылка виски в холодильнике, и ни то, ни другое не нужно резать или жарить. А потому, направляясь на кухню, капитан чувствует, как его впервые за день одолевает напряжение — не сильно влияющее на настроение, и все же несколько неприятное, неожиданное для выходного дня. Однако, едва повернув за угол и встав в арке, Ривай чувствует, как накал распадается на атомы и развеивается по ветру — его место собственнически присваивает не то удивление, не то потерянность. На кухне и вправду Эрен — тот, заткнувшись наушниками, из которых едва различимо грохочет музыка, оккупировал все пространство, задействовав (в готовке, что весьма неожиданно) всю нашедшуюся посуду. В сковороде на плите жарится нечто овощное, в кастрюле же только закипает вода. Сам юноша умело орудует ножом, нарезая нечто растительного происхождения — то ли фрукт, то ли овощ, названия которого Ривай не знает. Периодически отвлекаясь, тот помешивает жарящееся в сковороде блюдо, после чего возвращается к своему предыдущему занятию. В духовке, что под плитой, тоже запекается нечто неизвестное, но, стоит признаться, пахнущее весьма соблазнительно — аромат свежей выпечки приятно щекочет ноздри. На столе, в разных салатницах и тарелках, расставлены блюда, никак не сочетающиеся между собой (некоторые и вовсе не подходят для завтрака), однако оттого не менее аппетитные: и салаты, и блины, и нечто из риса с мясом (это блюдо Аккерман видит впервые) — все отставлено на заранее выстланную белоснежную скатерть, которую мужчина не доставал вот уже больше трех лет. Увиденное удивляет и, пускай приятно, но озадачивает, и мужчина, привлекая к себе внимание, нарочито громко прочищает горло — лейтенант, не расслышав этого из-за наушников, продолжает готовку, игнорируя старшего по званию. Поняв, что внимание сожителя нужно заслужить, Ривай с усталым вздохом подходит ближе и, не желая пугать (лишь предупредить о своем присутствии), легко хлопает подопечного по плечу. Памятуя об уморительных инстинктах самообороны, он тут же одергивает руку — юноша в свою очередь, пусть и вздрагивает так, будто его током ударили, обернувшись, не выглядит удивленным. В зеленых глазах бликами отражается золотистый свет лампы, они горят энтузиазмом и сосредоточенностью. Завидев начальника, лейтенант торопливо снимает наушники и, поставив музыку на паузу, миролюбиво улыбается капитану, после чего, отложив сотовый в сторону, возвращается к ножу. — Доброе утро, капитан! — Бодро приветствует напарник и, перехватив рукоятку поудобнее, принимается быстрыми, отточенными движениями дробить нечто розово-белое на мелкие кубики. — Я Вас разбудил? Ривай же, заглянув лейтенанту через плечо, с легким недоумением наблюдает за происходящим на его кухне, не до конца понимая, стоит ли вмешиваться в складный процесс. — Нет, — скупо отрезает мужчина и, все же решившись, позволяет любопытству вылиться в отрешенном: — Откуда здесь столько еды?.. — Я приготовил! — Самодовольно хвалится Эрен, будто бы ожидая чего-то, однако Аккерман быстро возвращает его к суровой реальности. — Это я уже понял, — с сомнением кивает мужчина, бросив выразительный взгляд в сторону раковины, переполненной грязной посудой. — А продукты где взял? — Купил, разумеется, — довольно улыбается юноша в ответ, однако, когда взгляд напарника становится на пару центнеров тяжелее, со вздохом отрывается от нарезки будущего завтрака и, даже не отложив нож, оборачивается в сторону наставника с усталым видом. — Капитан, — со всей серьезностью начинает тот, — если Вы не были в курсе, в нашем мире существуют магазины, где продаются не только крупы и яйца. При том! — Юноша, явно не замечая угрозы в своих действиях, указывает на наставника кончиком ножа. — По секрету скажу: они продаются круглосуточно, семь дней в неделю. Даже по праздникам. — Натянуто улыбнувшись напоследок, дьяволенок пододвигает к себе последнюю чистую миску и скидывает в нее розовые кубики с доски ножом. Впрочем, Аккерман не обращает внимания на очевидный сарказм — кое-что интересует его куда больше: — И где ты взял деньги? — В лотерее выиграл. Эрену не требуется ни секунды на то, чтобы выпалить очевидный бред — он не задумывается ни о правдоподобности сказанного, ни о том, что на этот счет подумает начальник, и следом за сухой, безэмоциональной ложью каждое его действие становится в разы жестче и резче. На красивое лицо же набегает тень, будто Ривай затронул запретную тему. Впрочем, капитана не сильно волнует перемена настроения и то, с каким отчаянием Эрен, предварительно ополоснув нож и доску, принимается рубить следующий неизвестный фрукт непропорционально большим ножом. — А если серьезно? — Холодно уточняет мужчина, не прекращая с любопытством и недоверием наблюдать за тем, как подопечный ловко разделывается с едой. — Денег у тебя еще три дня назад не было, а тут… — Подняв к лицу отложенный в сторону фрукт (фрукт ли?..), Ривай скептически оглядывает его со всех сторон. — Такие продукты должны стоить недешево, разве нет? Эрен в ответ с усталым вздохом отбирает зеленоватую вытянутую звездочку из рук наставника, точно ребенок — свою любимую игрушку из рук обидчика. — На еду у меня деньги есть, не волнуйтесь, — нервно огрызается тот, что пробуждает чуждое Риваю любопытство. Подопечный говорит и ведет себя так, будто тема взявшихся из ниоткуда средств на экзотические фрукты сильно его задевает, и, должно быть, капитану, как взрослому, мудрому человеку следовало бы понятливо кивнуть и уйти восвояси, однако Аккерман не человек — он детектив, и ему жизненно необходимо докопаться до правды. — И сколько ушло на эту поляну? — Скептически усмехается мужчина и кивает в сторону накрытого стола под аккомпанемент озлобленного стука ножа. — Не меньше тысячи, полагаю. Еще сколько-то ушло на взятку, к слову, — не к месту вспомнив факт, которому не уделил должное внимание позавчера, кивает Ривай. — Думаю, если сложить все траты, денег хватило бы, чтобы снять… — Я стараюсь не тратить эти деньги, — холодно, на этот раз с нескрываемой злобой обрубает споры Эрен, с особой яростью отбросив нож в сторону и вернувшись к сковороде. — Они отложены на экстренный случай. Юноша не говорит — цедит каждое слово сквозь зубы, старательно сдерживая ярость, однако Аккермана это не останавливает. — «Экстренный случай»? — Выразительно вскинув брови и скрестив руки на груди, с претензией цитирует капитан. — Вроде того, когда в квартире случается потоп? Эрен, не выдержав, отшвыривает лопатку, которой до этого мешал нечто в сковороде, с такой силой, будто безобидная вещица нанесла ему личное оскорбление, после чего с тяжелым вздохом жмурится и обхватывает пальцами переносицу. На кухне повисает молчание — не то любопытное, не то трагичное, не то яростное. Эрен молчит, пытаясь успокоиться и не вылить злобу в очередную ссору с непредвиденными последствиями, Ривай же блюдет тишину, ибо знает — лейтенант обязательно заговорит под давлением нерушимого спокойствия. В конце концов, если это работает с чертями, вроде тех, кто обносит магазины, угрожая старенькой продавщице ножом, то почему не должно сработать на демоне?.. И действительно, техника молчания со временем дает свои плоды — проходит чуть больше минуты, когда юноша, глубоко вдохнув носом и неторопливо выдохнув ртом, открывает глаза и, подняв отброшенную лопатку, возвращается к готовке. Еще полминуты спустя тот все же нисходит до того, чтобы приоткрыть наставнику завесу тайны: — Я не стал бы тратить эти деньги на жилье, даже если бы пришлось ночевать на помойке. — Суть я понял, — твердо кивает капитан в ответ, своим нерушимым безразличием надеясь дожать неопытного юнца. — Но из этого следует вопрос: почему? Эрен же, перемешав овощи, выключает огонь и вновь возвращается к тандему ножа для мяса и небольших зеленоватых звездочек. Ответ он озвучивает с видом знатока — говорит так, будто это — самая очевидная вещь из всех: — Потому что родители присылают мне эти деньги для съема квартиры. И если в этих словах есть логика, то небо на самом деле зеленого цвета. — И ты не тратишь деньги на съем квартиры, потому что их высылают для съема квартиры? — С сомнением, не веря в то, что говорит, уточняет капитан, на что Эрен твердо кивает. — Именно. И у Аккермана взрывается голова. — Если здесь есть хоть какой-то смысл, тебе лучше озвучить его прямо сейчас, — с толикой неприятной потерянности и с бравой долей скепсиса заявляет наставник, — потому что, в противном случае, мне придется сообщить руководству о твоей невменяемости. Эрен в ответ то ли фыркает, то ли прыскает, то ли и вовсе хрюкает — звук, слетевший с пухлых губ, не иначе как вырвался из ада вместе с самим дьяволенком; в зеленых глазах же вспыхивает нервное веселье, тесно граничащее с истерикой. Дорубив звездочку до состояния мелких кубиков, тот ловким движением отправляет ее в тарелку к чему-то розовому, создавая иллюзию полной неразберихи. Отложив нож в сторону, юноша оборачивается к капитану с улыбкой, веющей психической нестабильностью. — Вам честно сказать? — Едко прищурившись, выплевывает тот, на что напарник скептически приподнимает бровь. — Желательно. — Я не трачу их на жилье, потому что, если цитировать, мне их присылают, «чтобы ты, Эрен, не ночевал под забором, а то мы ведь тебя знаем — ты не добьешься ничего без нашей помощи, а мы все-таки за тебя волнуемся». — Закончив и получив в ответ чуть удивленный взгляд, юноша дарит напарнику короткую, нервную улыбку, бесследно исчезнувшую через секунду, и возвращается к сковороде. — Так что я эти деньги не трогаю из принципа, если не случается глобальных масштабов пиздец, — завершает трагичный монолог порцией агрессии лейтенант, после чего мрачно добавляет: — Извините, что я влезаю в Ваш быт и мешаюсь, но это изначально была не моя идея — я бы и в отделе пожил. — Ривай даже не успевает осознать сказанное напарником, как юноша тут же, взглянув на свои слова со стороны, спешит добавить: — И нет, я благодарен Вам и Вашей помощи, но, если я здесь лишний, можно сказать об этом прямо, а не… Давить на больное. Простите. Закончив тяжелую мысль, лейтенант вырубает газ, откидывает лопатку в раковину и, обогнув капитана, твердым шагом направляется прочь из кухни, оставив напарника наедине с собственным ступором и полным непониманием произошедшего. Вода, поставленная кипятиться, все еще тихо булькает в кастрюле, на сковороде шкворчит нечто, распыляющее по кухне приятный травяной аромат, духовка тихо гудит, из приоткрытого окна льется мелодия тихого района. В голове Аккермана же звучит один лишь вопрос. «Это что еще за истерика?...» Глядя на случившееся со стороны и не имея возможности залезть лейтенанту в голову, чтобы осознать причину подобной реакции, Ривай осознает дурость произошедшего: пара шуток, щепотка давления, гора сарказма, обиженное пыхтение и театральный уход прочь — для полноты картины юноше осталось разве что хлопнуть дверью и зарыдать… И мужчина не понимает, что именно не позволяет ему выйти из состояния древней окаменелости и разобраться в ситуации: беспричинность такого поведения или его театральность. И все же, спустя какое-то время, когда таймер духовки оповещает о готовности выпечки, и Ривай торопливо выключает печку, тот начинает углубляться в смысл слов подопечного и искать в них логику. Проблемы с родителями — типичная ситуация в подростковом возрасте, однако те редко сохраняют свою тенденцию разрушительности, когда ребенок уезжает из родного дома. И все же, судя по всему, то ли Эрен, как самый назойливый из демонов, провоцирует родных, то ли родители настолько дегенеративны, что не способны наладить контакты со взрослым сыном… И не ту, не другую ситуацию Аккерман не может оценить с высоты жизненного опыта, а потому, устало вздохнув, все же направляется следом за скрывшимся в коридоре дьяволенком. Тот находится в комнате Джил: сидит на непропорционально маленькой кровати в напыщенно трагичной позе — сгорбившись и уперевшись локтями в колени, цепляется пальцами в наспех собранные в пучок кудри с видом бывалого философа, познавшего жизнь. Будь на месте Эрена кто-то другой, Ривай бы обязательно отвесил пару шуток по этому поводу, однако лейтенант — чертенок, способный обидеться на взгляд и оскорбиться выражением лица начальника (которое, к слову, одинаковое в девяноста девяти процентах случаев)… И не то чтобы капитана волновала обида демона, однако голос разума в голове твердит о том, что едва наладившиеся отношения нужно поддерживать, а не топтать бездумным сарказмом, а потому мужчина, переступив через себя, все же сдерживается от едкости. — Проблемы с родителями? — Холодно и, признаться честно, без особого интереса спрашивает тот, оперевшись боком о дверной косяк, на что Эрен, даже не показав лица, нервно фыркает. — У меня с ними проблем нет, — то ли злобно, то ли обиженно бросает юноша. — Это у них, судя по всему, проблемы со мной. Аккерман — далеко не психолог и явно не лучший претендент на роль оказывающего поддержку старшего товарища; ему нечего сказать на подобное, а потому мужчина, все же решившись вбросить немного юмора в напряженную атмосферу, безобидно пожимает плечами: — Они у тебя хотя бы есть. Эрен в ответ, оценив тонкую самоиронию, забавно хрюкает, подавившись смехом, после чего с усталым вздохом пролетается ладонями по лицу и, не поднимая головы, сцепляет руки в замок. — Иногда думаю, — спустя непродолжительное мгновение тишины отрешенно начинает юноша, — что лучше бы уж не было вовсе… Тихость голоса, бездушность интонации, смиренный взгляд, направленный в пустоту, и поза старца возводят трагичность поведения юноши в абсолют, из-за чего складывается ощущение, будто Ривай смотрит дешевый сериал для домохозяек из двухсот сезонов по тысяче серий в каждом, однако мужчина, старательно подавляя внутреннюю гниду, все же остается спокойным. — Что так? Он, безусловно, не одобряет позицию «детдом лучше», однако… Ситуации бывают разные, в конце концов, и судить, не зная обстоятельств, несколько неразумно, верно?.. Возможно, капитан не считает так на самом деле, однако силой вынуждает мысли перетечь в нужное русло. Это дает плоды — Эрен, натянуто улыбнувшись, принимается нервно теребить подол растянутой майки. — Да так, — нервно усмехается тот. — Просто отношения не задались, вот и все. А вот это, признаться честно, раздражает. Возможно, даже злит, а потому мужчина, нахмурившись, требует: — Выкладывай давай, демон. — То ли претензия в его голосе, то ли внезапные приказы, приправленные оскорблением, заставляют юношу вздернуть удивленный взгляд, на что Ривай отвечает стойким недовольством. — Какого хера ты знаешь все о моей дочери, а я знаю только о твоих влажных мечтах карьерного роста до звания полковника? Мысль, отчего-то всплывшая в голове только сейчас, вызывает чуть больший диссонанс, чем должно. Аккерман всегда считал себя скрытным, замкнутым человеком, разболтать которого получится либо с помощью особо изощренных пыток, либо с помощью трех бутылок водки или еще чего покрепче. И пусть обстоятельства благоволили поделиться частичкой своей истории (чтобы в дальнейшем избежать ситуаций, подобных произошедшему возле дома друга Александра), то, что Ривай сдался и поделился сокровенным первым, пока Эрен отмазывался информацией вроде желания водить мотоцикл, раздражает сильнее туповатых улыбочек подопечного. Лейтенант, кажется, тоже видит в претензии какую-то логику, а потому заторможенно кивает: — Справедливо… — Очень даже, — Ривай твердо кивает в ответ и, оторвавшись от дверного косяка, направляется к миниатюрному рабочему столику. — Так что либо прекращай ломать драму и говори, либо чеши на кухню убирать помойку, которую после себя оставил. Отодвинув креслице на колесиках лавандового оттенка, капитан разворачивает его на сто восемьдесят градусов и устало опускается на узкое сиденье: садится так, чтобы быть с подопечным лицом к лицу — тот, все это время внимательно наблюдавший за ловкими манипуляциями, натянуто улыбается в ответ. — Как я понимаю… Что бы я ни выбрал, «убирать помойку, которую после себя оставил» мне придется в любом случае? — Нервно прыскает тот, и пускай в изумрудных глазах плещется беспочвенная надежда, Аккерман решительно указывает на ее бесплодность сухим: — Именно. Привычно закинув ногу на ногу и выразительно скрестив руки на груди, мужчина откидывается на мягкую спинку (из-за чего стул чуть прогибается) и, склонив голову, принимается сверлить лейтенанта взглядом, полным невысказанных претензий. Юноша, который до этого упорно ломал трагедию подростка на пике максимализма, в момент забывает о двухминутной истерике — первое время удивленно хлопает ресницами, будто не ожидав подобного напора, однако спустя минуту-две, когда борьба взглядами затягивается, неловко прочищает горло и, запустив руку в волосы, отводит взгляд в сторону, словно смутившись. — Ну… Это… — Невнятно бормочет Эрен, пытаясь пятерней исправить безнадежную катастрофу на голове. — Я… Просто… Как бы… Ох… — Когда с пухлых губ срывается театральный выдох, Ривай с трудом сдерживается от того, чтобы закатить глаза. И пусть подавить приступ саркастического настроения выходит с трудом, мужчина старается говорить больше спокойно, нежели раздраженно: — Прекращай мямлить. — Возможно, он подобрал не лучшие слова, чтобы успокоить и расположить к разговору, и Аккерман понимает это по нервному смешку со стороны мечущегося меж двух огней подопечного, а потому, прочистив горло, пробует еще раз: — Что не так? «Да», — степенно кивает своим успехам в умении быть лояльным капитан. — «Так гораздо лучше». Учитывая, что даже в «душевных» разговорах с Ханджи — его лучшей, любимой подругой — о ее проблемах в отношениях с мужем или приемным сыном Риваю нужно лишь изредка кивать и периодически прислушиваться к деталям, попытки Аккермана быть сопереживающим можно считать героическими, и Эрен, кажется, это понимает, а потому, подняв нерешительный взгляд, робко уточняет: — А Вам не будет… Больно это слушать?.. — Мужчина в ответ, не поняв сути опасений, невыразительно вскидывает бровь, и лейтенант торопливо объясняет: — Просто жаловаться на родителей сироте как-то… Бестактно что ли… — Потерянно пожимает плечами тот. «Ты только что сказал, что лучше бы сам был сиротой, чертов тупица», — хочет едко огрызнуться Аккерман, однако, проявляя чудеса снисходительности, лишь беззлобно усмехается в ответ. — Когда это тебя стало волновать чувство такта в наших взаимоотношениях? — Безобидно подшучивает над внезапно обострившейся деликатностью напарника тот, и Эрен, оценив шутку, усмехается. — И то верно, — мягко улыбается юноша, и Ривай, степенно кивнув, вновь направляет разговор в нужное русло: — И что же такого произошло в вашей демонической семье, раз уж ты готов жить на улице? — Эрен в ответ вновь тяжко вздыхает, будто бы четырех вариаций вопроса ему было недостаточно, и Ривай, все же не сдержавшись, будто бы невзначай бросает: — Нет, я, конечно, теперь знаю о твоей любви к местным помойкам, но все-таки кровать сподручнее… И Аккерман, наверное, ожидал, что подопечный, обидевшись, вновь начнет истерить, однако тот лишь тихо смеется в ответ. — Последнее явно было лишним, но подкол засчитан, — мягко кивает тот с теплой улыбкой, и Ривай тяжело вздыхает в ответ. — Мне напомнить про два варианта развития событий, или ты уже заговоришь, наконец? — Устало подталкивает несговорчивого юнца к правильному (единственному) решению проблемы наставник, и Эрен торопливо кивает в ответ: — Да-да, я просто не очень… — Говори уже, — строго обрывает очередную попытку увильнуть от темы капитан, на что Эрен вновь находит метод извернуться. — Нет, я правда не то, чтобы особо разго… — Вновь заводит свою песнь лейтенант, и мужчина, стерев с лица едва теплящиеся остатки доброжелательности, грозно подается вперед. — Помнишь, ты спрашивал меня, провоцирую ли я тебя на драку? — Холодно и будто бы без задних помыслов интересуется наставник, на что Эрен, считав неозвученный посыл между строк, твердо кивает: — Понял. Мой отец — сукин сын. Это — уже что-то, от чего можно было бы оттолкнуться, и мужчина, поняв, что диалог перетек в нужное русло, вновь расслабленно откидывается на спинку кресла. — Так, — с пониманием кивает Ривай. — И мне кажется, он ненавидит меня с детства. — Эрен говорит на первый взгляд спокойно, и все же несколько сухо и неохотно, его слова не кажутся легкими и беззаботными — за ними будто скрывается многолетняя боль, которую юноша отчаянно желает оставить при себе. Аккерман считывает посыл и поэтому не давит. — А мать? — Он уточняет так аккуратно, как может, и все равно выходит скорее безразлично, нежели мягко, но лейтенант оказывается нетребовательным рассказчиком — никак не отреагировав на бездушный тон, напарник устало пожимает плечами. — А она ничего не говорила, что бы он ни делал… Загадочное «что бы он ни делал» явно было сказано не спроста — подобным образом юноша будто бы, изловчившись, попытался избежать конкретики, тем самым дав понять, что развивать эту тему он не намерен, однако Ривай не был бы детективом, если бы за годы работы не привык выбивать нужную ему информацию без видимого давления. И если с потерпевшими еще был смысл осторожничать, то с подопечным, в отношениях с котором границы дозволенного едва можно разглядеть сквозь плотную пелену тумана, Аккерман не видит смысла скрываться, а потому спрашивает прямо — так, чтобы возможности извернуться не осталось: — Что же он такого делал? И нет, Ривай не особо хочет переступать границы личного пространства, однако ему стоит понимать, с юношеским максимализмом какого масштаба тот столкнулся, а потому риски кажутся ему оправданными. К тому же, факта «отец — идиот, а мать терпит» капитану недостаточно, чтобы оправдать нахождение юнца в его квартире, когда у того есть средства съехать сегодня же и предотвратить возможную катастрофу (вроде ссоры, когда-нибудь обязательно перевалившей бы за грань физического насилия). Эрен, кажется, понимает, почему наставник пытается выудить из него подробности, однако, неопределенно покачав головой, вновь пытается увильнуть от ответа: — Да там разное было… И все же Ривай — мало того, что не примитивный дурачок, так еще и детектив с почти десятилетним стажем: ему не впервой раскалывать неразговорчивых малолеток с моральными травмами; а потому тот, устало вздохнув, поднимает руку и, сжав пальцами мизинец, демонстративно показывает его лейтенанту — тот, подняв озадаченный взгляд, в ступоре смотрит на открывшуюся картину. — Перечисли мне пять главных причин, по которым ты считаешь его ублюдком, а я буду загибать пальцы, — то ли просит, то ли требует наставник, и, когда Эрен, нахмурившись, приоткрывает губы, чтобы возразить, сухо проясняет обстановку: — Мне не нужны подробности — просто факты, — строго обрубает недовольство на корню тот. — Например, домогательства, насилие и прочее дерьмо. Избавь меня от часового монолога — у меня хорошее настроение. — Когда подопечный, услышав об этом, вымученно вскидывает брови, капитан недовольно ведет плечами и мрачно добавляет: — Пока что. Эрен же, услышав об этом, нервно фыркает. — Я типа на допросе?.. — С едкой примесью недоумения и недовольства язвит юноша, на что Ривай благосклонно не отвечает чередой подзатыльников. — Можешь думать, что это — психотерапия, если тебе угодно, — отрешенно бросает мужчина и, когда Эрен вновь набирает в грудь воздуха, чтобы возразить, объясняет: — И, можешь мне поверить, я не шибко хочу копаться в твоем грязном белье, но я пытаюсь наладить наши непростые взаимоотношения, так что, будь добр, усмири свое эго и пойди навстречу. Я не каждому позволяю присесть себе на уши. — Это, кажется, несколько отрезвляет лейтенанта — в недовольный взгляд закрадывается толика приятного удивления, и Аккерман, заметив ее, терпеливо кивает в сторону до сих пор вытянутой руки. — Перечисляй. Какое-то время проходит в молчании: Ривай, застыв каменным изваянием, так и сидит, вытянув руку в томительном ожидании, Эрен же перебегается потерянным взглядом с готового к первому пункту мизинца к спокойным серым глазам, будто бы никак не может разрешить свой внутренний спор и все же открыться человеку, с которым его связывает взаимная неприязнь и пара разговоров по душам; однако проходит около минуты, и юноша, сдавшись, с тяжелым вздохом утыкается взглядом в пол. — Физическое насилие, — мрачно бросает тот, и Аккерман удовлетворенно загибает первый палец. — Раз, — кивает, приняв первый пункт, мужчина. — Моральное насилие, — устало продолжает лейтенант, но Ривай не загибает безымянный палец в ответ. — Слишком расплывчато, — объясняет свое решение капитан, на что подопечный вновь обреченно вздыхает. Какое-то время проходит в тишине, будто Эрен пытается вычленить из своего детства главные психические травмы и сформулировать их в коротком предложении, однако спустя пару мгновений лейтенант все же кивает своим мыслям в ответ. — Унижения вроде «ты никто» или «ты сдохнешь под забором без моей помощи», — тихо объясняет напарник, и Аккерман уже хочет засчитать вторую причину ненависти к родителю, когда юноша продолжает: — Попытки убедить меня в том, чего на самом деле не было, и разубедить в том, что было… Оскорбления. Угрозы. Приказы. Неодобрение ни одного моего действия и вечные попытки убедить меня в том, что я виноват во всем… Ну и запрет решать что-либо, связанное с моей же жизнью… Что-то вроде профессии, — печально усмехается тот, и Ривай понятливо кивает в ответ. Тот, не вдаваясь в подробности, лишь загибает палец. — Два. Эрен, будто бы благодарный за то, что попыток уточнить не последовало, натянуто улыбается, пусть взгляда и не поднимает. — Манипуляции деньгами, — чуть бодрее продолжает лейтенант, но Ривай, вновь не поняв, что подопечный имеет в виду, все же шагает чуть ближе к личным границам и спрашивает: — Например? Напарник отвечает на удивление легко. — Ну… Допустим… Когда я сказал, что не пойду в медицину, он вынес из моей комнаты всю мебель, потому что «раз уж ты можешь сам решать, то и обеспечить себя сам сможешь», — беззаботно пожимает плечами тот, и Ривай едва сдерживается от того, чтобы удивленно вскинуть брови. Не ему — выходцу детдома — возмущаться плохому обращению с детьми, однако поведение воспитателей можно объяснить отсутствием каких бы то ни было инстинктов и причастности, а вот чем можно объяснить поведение отца Эрена, капитан не знает, а потому несколько… Впадает в ступор. И все же спустя секунду загибает третий палец. — Три. Эрен, приободрившись еще одной принятой причиной, прочищает горло, расправляет плечи и оборачивается в сторону наставника с усталой улыбкой. — Жестокие наказания вроде лишения еды считаются физическим насилием? — С нотками непонятного мужчине веселья уточняет подопечный, на что Ривай, отрицательно покачав головой, загибает указательный палец. — Четыре, — вместо толкового ответа бросает тот, на что лейтенант кивает с неуместным удовлетворением и вновь отводит взгляд в сторону. — Ну и желание выставить меня бесполезным куском дерьма в глазах окружающих, конечно же, — устало усмехается юноша, после чего, даже не дожидаясь уточняющего вопроса, спешит объяснить: — Типа… На каждых посиделках с семьей или с друзьями обязательно затевался разговор о том, какой же неблагодарный свин растет в его доме. — Ривай в ответ, не сдержавшись, скептически выгибает бровь, но Эрен, даже этого не заметив, продолжает: — Что я слова доброго ему не говорю, но деньги его трачу, и вообще из меня ничего хорошего не выйдет, и сдохну я под мостом с мольбами о помощи. — Закончив трагичный монолог, юноша с глухим хлопком сцепляет руки в замок и, подперев ими подбородок, с вымученной улыбкой смотрит на скептически настроенного начальника. — Как-то так, — беззаботно пожимает плечами тот, на что Ривай, все же выплыв из ступора, молчаливо кивает и опускает руки на колени. И пускай мужчина так и не загнул пятый палец, оба в комнате понимают, что это — лишняя формальность. На какое-то время детская тонет в тишине: Ривай, обдумывая произошедшее, пытается прийти к какому-то небанальному выводу (ибо нечто вроде «твой отец — плохой человек» даже для безразличного ко всему мужчины кажется слишком сухим ответом), Эрен же, уперевшись подбородком в сцепленные в замок руки, наблюдает за мыслительным процессом наставника с усталостью и любопытством. И все же спустя пару минут, когда молчание уже кажется больше глупым, нежели необходимым, Аккерман решает позволить себе немного примитивности. — Что ж, — устало вздыхает мужчина, — я бы тоже не стал тратить его деньги без крайней необходимости. Эрен, услышав такой ответ на излитую душу, тихо прыскает, однако, трезво оценивая эмоциональный диапазон наставника, все же отвечает с мягкой улыбкой: — Я рад, что мы друг друга поняли. И пускай разговор (на первый взгляд) подошел к концу, одну вещь Ривай все еще не понимает, а потому спешит спустить подопечного с небес на землю. — Не совсем, — задумчиво бросает тот и, когда лейтенант оборачивается в его сторону с потерянным: «А?...», все же решается узнать то, что, возможно, к чертям порушит облик существующей вокруг него реальности. — Он обращался с тобой, как с грязью, — подводит итоги рассказа капитан, игнорируя недоуменный взгляд подопечного. — Так? Эрен, явно не понимая, к чему клонит напарник, пару секунд недоуменно хлопает ресницами, однако, так и не прийдя ни к какому выводу, все же заторможенно кивает: — Так… — И этими деньгами хочет тебя унизить, верно? — Еще раз уточняет правильность своего восприятия Аккерман, на что лейтенант вновь задумчиво кивает. — Думаю… Да?.. — И ты не тратишь их даже на жилье, потому что хочешь что-то кому-то доказать… — Задумчиво, скорее для себя, нежели для подопечного, озвучивает едва ли осознанный факт капитан, и Эрен, на секунду вынырнув из астрала, все же включается в разговор: — Хочу доказать себе, что и без его денег чего-то стою, — решительно подтверждает мысли наставника юноша, даже не подозревая о том, что своими словами загоняет напарника в эмоциональный тупик. И, возможно, его словам не стоило бы придавать большого значения, и куда более разумной реакцией был бы безразличный кивок и перевод темы, без рисков саморефлексии в будущем, однако Ривай, переступив через себя, все же заставляет озвучить последний вопрос: — И зачем тогда ты потратился на взятку?.. По словам Эрена, эти деньги — открытка маленькому мальчику с красивой картинкой на обложке, внутри которой — громадные разноцветные буквы, в танце поздравляющие с почетным местом «неблагодарного», «немощного», «убогого», «ни к чему не способного» тупицы, который без «необходимой» помощи сгниет в ближайшей подворотне; а значит потратить их (даже самую малую часть) — то же, что смиренно принять поздравление и тем самым согласиться с каждым напечатанным яркой краской словом, принять позицию «я — никто» и каждый день рассуждать о правильности своего поступка. И Ривай понял бы, если бы лейтенант, оказавшись на грани отчаяния, потратил бы деньги на квартиру (пускай тот и говорит о недопустимости подобного исхода), на еду или на дорогу, на непредвиденные траты вроде походов к врачу, но… Взятка мусорщику?.. Ради чего?.. Что именно сподвигло его на подобный поступок?.. По какой причине тот переступил через себя?.. Ривай и Эрен не были близки, их отношения резво прыгали от стадии «ненавижу» к стадии «убью», между ними не произошло ничего такого, что стоило бы подобных сделок с совестью и с собственными принципами, и это ставит рационально мыслящее подсознание в тупик. Подопечный же, кажется, не столь сильно удивляется сделанному открытию — тот улыбается пускай чуть неловко, но мягко, а во взгляде зеленых глаз плещется чувство, с которым раньше Аккерман никогда не сталкивался — незнакомое, но приятное, обнадеживающее. — Вам нужно, чтобы я ответил честно, или сказал то, что Вы хотели бы от меня услышать? — С непонятной мужчине теплотой уточняет лейтенант, и пусть капитан сперва думает о том, что это — одно и то же, запоздало осознает свою ошибку, а потому твердо обозначает: — Первое. Возможно, после объяснений напарника тот больше не сможет смотреть на него, как на адское создание, и угрозы болезненной расправой покажутся ему бессмысленной тиранией, однако отчего-то Риваю кажется, что услышать правду и разочароваться в собственных убеждениях будет правильнее и разумнее, чем продолжать бездумно разбрасываться сарказмом и взаимной ненавистью. Эрен, кажется, разделяет позицию наставника, а потому, неторопливо кивнув, переводит взгляд на сцепленные в замок руки. — Ну… Сначала я не думал, что все зайдет так далеко, — неловко усмехается лейтенант. — Просто Алек рассказал про… Ну… Вашу дочь и фото, которое я нашел… И я подумал, что, не будь я таким наглым, то всего дальнейшего бы не произошло, так что… — Не подобрав нужных слов, юноша говорит тихо и несколько невнятно, однако Ривай понимает смысл каждого слова, а потому терпеливо кивает в ответ, пускай подопечный, смотрящий в никуда, этого не замечает. По прошествии пары-тройки секунд, Эрен тяжело вздыхает, но все же продолжает: — А потом этот мудак… Ну… Водитель мусоровоза. Сказал, что мы с Алеком психи, и он вызовет полицию, если мы не уйдем. И даже то, что я объяснил ему, что полиция уже здесь, никак не помогло. — Нервно смеется юноша, вновь запутавшись рукой в кудрях. — Этот обмудок продолжал твердить, что не позволит каким-то сумасшедшим рыться в мусоре, а я… Просто подумал, что… Мои принципы не стоят чьей-то памяти о погибшем ребенке?.. — Эрен говорит будто с сомнением, после чего переводит вопросительный взгляд на наставника, с привычно скупым выражением лица слушающего объяснения произошедшего. И пусть скепсис в серых глазах нисколько не приободряет, юноша продолжает чуть более уверенно: — И да, я понимал, что, если Вы узнаете о том, что я заплатил за то, чтобы порыться в мусоре, но не заплатил за то, чтобы снять квартиру, у Вас появятся вопросы, но в моменте мне показалось, что… Это не так важно, как память о Вашей дочери. Ривай, слушая несколько сумбурные, но искренние откровения, не до конца осознает, как ему стоит реагировать на подобные высказывания. С одной стороны, мысль (пускай рваная и не до конца связная) кажется ему здравой, и, окажись сам капитан в подобной ситуации, он без раздумий поступил бы так же, однако… То, что Эрен — демон, заставивший забыть о покое, чертенок, наплевавший на правила приличия и на здравый смысл, дьяволенок, с виду не способный на сопереживание — решил забыть обо всех обидах и, наступив на собственную боль, тем самым приглушить боль объекта своего презрения, все еще не укладывается в голове Аккермана. Эрен же, кажется, чувствует диссонанс, балластом повисший в воздухе, а потому, скосившись в сторону напарника, забавно прищуривается. — Ну или, если хотите, я могу сказать, что таким образом решил доказать, что я выше Вас на голову и способен прощать, — беззлобно улыбается тот, и капитан, устало вздохнув, неторопливо качает головой в ответ. — Нет уж, спасибо, — холодно бросает мужчина. — Побереги себя и не лезь к крокодилам. — К крокодилам? — С непониманием переспрашивает подопечный, на что капитан, усмехнувшись, поднимается со скрипнувшего от натуги кресла. — С которыми ты так рвешься сфотографироваться, — напоминает о разговоре, состоявшемся в первые минуты нахождения Эрена в квартире, Ривай, после чего, не обращая внимания на ступор подопечного, решительно направляется к выходу из детской. — Пойдем. Будем разгребать тот завал, который ты устроил. — В привычном тоне приказывает капитан, но Эрен, явно приободрившись, подрывается на ноги и с улыбкой направляется следом. — «Будем» или «будешь»? — С детским гибридом радости и любопытства уточняет юноша, но Ривай, не особо желая разбрасываться беспричинным весельем, строго обрывает: — Я сказал то, что хотел сказать. Плохо слышишь — сходи к врачу. Эрен в ответ, следующий за наставником на кухню, довольно смеется. — Я Вас понял, — лучезарно улыбается тот.

***

На протяжении всей уборки Ривай старается не думать о том, что «будем», магическим образом превратилось в «буду» — по большей части он не разбрасывается недовольством, потому что обязанности поделены на двоих в равных долях: пока Эрен заканчивает готовку, параллельно рассказывая несведущему начальнику о фруктах и овощах, которые купил, и о блюдах, которые приготовил, Ривай вымывает посуду, отправляет ее в посудомойку и разбирает завал, образовавшийся на обеденном столе. Все справедливо: Эрен носится с ножами и ложками, Ривай — с тряпками и губками; так что разобраться с едой на ближайшую неделю и с последствиями вроде беспорядка удается за сорок минут, спустя которые напарники (уставшие, но удовлетворенные проделанной работой), уже сидят за столом с крепким чаем и блинами. Разговор, до этого текший плавно и непрерывно, без лишних потрясений, первым решается прервать Эрен, который, отпив чай, задумчиво и невнятно бормочет: — Там… Коридор. — Закончив «гениальную» мысль, юноша для пущей убедительности кивает в сторону арки, будто бы капитан, проживший в этой квартире больше десяти лет, не знает, где у него находится коридор. И все же, не до конца понимая, о чем говорит подопечный, Ривай зачем-то оборачивается в сторону холла, после чего, не заметив в прихожей ничего необычного, неторопливо оборачивается к лейтенанту и заглядывает в зеленые глаза с сомнением. — У тебя… С головой… Все в порядке? — С бравой долей скепсиса и ступора уточняет наставник, на что чертенок заторможенно кивает. — Там… Кое-что, — дополняет образ умственно отсталого лейтенант, после чего вновь кивает в сторону холла. Ривай, пусть и сомневается в резонности своей реакции, зачем-то вновь оборачивается, однако взгляд находит лишь вешалку, по ненадобности задвинутую в угол. И пускай происходящее начинает раздражать, капитан, вновь повернувшись к напарнику лицом, старается говорить спокойно: — «Кое-что» называется вешалка, если ты не знал. И она там давно. Эрен же, получив ответ, остается им недоволен, а потому, вновь потупив взгляд в наполовину опустевшую чашку, ограничивается скупым: — Консоль. Аккерману кажется, настало время вызывать санитаров, однако он все же дает лейтенанту последний шанс и, обернувшись, смотрит на консоль, спрятавшуюся в тени. И действительно, присмотревшись, обнаруживает на ней небольшую коробочку с неизвестным содержимым, о причине появления которой мужчина предпочитает не задумываться. С подозрением скосившись в сторону притихшего подопечного, Ривай какое-то время молчаливо сверлит того взглядом, и Эрен под давлением нарастающего напряжения нервно ведет плечами. — Утром… Курьер привез. Ривай — не наивный ребенок, и уж тем более не идиот, он понимает, что никакого курьера не было (как минимум потому, что звонок в домофон его бы уж точно разбудил), и коробка появилась на консоли благодаря нерадивому напарнику. И пусть черная матовая упаковка не пестрит праздничными красками, мужчина способен выстроить очевидную логическую цепочку и догадаться о том, что Эрен принес ее неспроста. Еще позавчера, живя в прекрасной иллюзии, капитан был уверен в том, что дьяволенку ни коим образом не удастся разузнать о приближающейся дате, а потому никаких странных и необъяснимых поступков не предвидится, однако теперь, зная о том, что глубоко любимая подруга имеет привычку разбрасываться его личными данными направо и налево, ему не составляет труда догадаться, что именно послужило поводом притащить в дом очередную безделушку. И все же, предчувствуя неладное, Ривай заставляет себя кивнуть и, поднявшись с табурета, молча направиться в коридор. Коробка, издали показавшаяся небольшой, на деле же оказывается довольно объемной и увесистой. Матовое покрытие приятно щекочет кожу, тонкая черная атласная лента, завязанная в кривой бант на крышке, пусть и портит общую атмосферу серьезности, добавляет в происходящее хилое ощущение праздника, а потому Ривай, смирившись, берет подарок и возвращается с ним на кухню. Лишь поудобнее усевшись на табурет и по привычке закинув ногу на ногу, капитан неторопливо развязывает бант, откладывает ленту в сторону и открывает коробку, игнорируя нервозный взгляд подопечного, с примесью страха и любопытства наблюдающего за происходящим. Сперва, заглянув внутрь, Ривай не понимает, что видит перед собой: некая конструкция, состоящая из тонкого круглого деревянного корпуса снаружи и подобием лампы — внутри и деревянная коробка сбоку, не вызывают доверия, однако Аккерман даже не успевает задать вопрос, когда Эрен, не выдержав, выпаливает: — Это ночник! — «И нахер он мне нужен?» — Хочет, было, уточнить мужчина, однако юноша, заметив скепсис во взгляде старшего по званию, торопливо объясняет: — Он необычный. Во-первых, он портативный — его нужно зарядить, после чего можно пользоваться без розетки. Во-вторых, он излучает свет в диапазоне от двух тысяч до двух тысяч семисот кельвинов, а этот свет способствует выработке мелатонина и улучшает качество сна. — Ривай, подняв сомневающийся взгляд, хочет возразить (потому что спать в темноте ему нравится больше), однако лейтенант даже не думает останавливаться: — А, в-третьих, туда можно загружать разные успокаивающие мелодии, которые помешают кошмарам. Плюсом, туда встроен будильник и разъем USB… Ну… То есть… Через него можно заряжать телефон, понимаете?.. — Эрен, до этого крайне воодушевленный идеей своего подарка, с каждым словом говорит все неувереннее и в конце переходит на вопросительные интонации. И пусть Ривай не до конца понимает, к чему все это, мужчина заставляет себя кивнуть. — Я просто заметил, что… У Вас около кровати нет розеток, и подумал, что… Для удобства… Вот. Ривай не знает, как стоит отреагировать на такой подарок. Сперва хочется подшутить: напомнить о том, что коробку якобы доставил курьер, а значит Эрен не должен был знать, что в ней находится; после, недолго думая, капитан хочет указать на бесполезность подаренного (будильник ему нужен крайне редко, зарядить телефон он может и не возле кровати, а спать со включенным светом, да еще и под музыку, он не привык), однако, вовремя обдумав свое поведение, мужчина блокирует этот порыв. Мысль о том, что Эрен взял во внимание плохой сон и подарил что-то, что в теории могло бы помочь решить эту проблему, а не выбрал подарок наобум, в первом же попавшемся магазине, вызывает странное, инородное чувство — и пусть необъяснимое тепло крайне непривычно, капитан не может отбросить его приятность, а потому тратит еще пару секунд на то, чтобы решить, как стоит ответить на подобный жест. Когда подарки делает Алек, Ривай, понимая, что этот подарок выбран и оплачен его приемными родителями, ограничивается скупым кивком. Когда Ханджи с Эрвином решают порадовать друга бесполезным хламом, выкинуть который не позволяет совесть, а пользоваться которым Аккерман не будет никогда, мужчина обычно бросается сарказмом, и друзья, привыкшие к подобному, никогда не обижаются. Когда же на очередную безделушку скидывается весь отдел, чтобы разлить варево лести, тем самым «поздравив» того, кого они боятся и тѝхонько ненавидят, капитан понимает, что произошедшее — вновь плод стараний дружной чаты начальства, а потому, никак не отреагировав, молча забирает бесполезную ересь и спустя неделю-две относит ее не ближайшую помойку. Эрен же, явно постаравшийся выбрать что-то полезное и значащее больше, чем те, кто дарит ультра-мега-супер-реактивно умную колонку «сто в одном», явно хотел сделать приятно, а не откупиться чем-то бестолковым, а потому Риваю кажется несколько… неправильным посылать подопечного в дальнее пешее или молча отбросить коробку пылиться на верхнюю полку шкафа. А потому, переступив через себя, мужчина прочищает горло и бросает скупое: — Спасибо, — после чего закрывает коробку и, отодвинув ее от себя, отрешенно добавляет: — После завтрака посмотрю, как это работает. И пусть Ривай ненавидит свой день рождения. И пусть он сотни раз повторял, что ему не нужно напоминать о том, что двадцать пятое декабря — не только день рождества. И пусть мужчина не любит подарки. И пусть капитан предпочитал, чтобы, если уж находились упрямцы, которым жизненно необходимо что-либо подарить, те обращались к нему и спрашивали, какая вещь будет полезной… Почему-то сейчас это не кажется чем-то важным, а потому Аккерман, удовлетворенно кивнув своим мыслям в ответ, возвращается к размеренному чаепитию. Эрен же, будто обычным «спасибо» Ривай отменил ему смертный приговор, выдыхает с облегчением смертника, попавшего под амнистию, после чего с улыбкой следует примеру напарника и тоже возвращается к еде. — А почему Вы не любите свой день рождения, если не секрет? Капитан разозлился бы на бестактность такого вопроса, если бы о чем-то подобном его не спрашивал каждый встречный, случайно узнавший об этом факте, если бы тон подопечного не был бы столь легким и беспечным, если бы до этого момента уже не состоялось несколько «душевных» бесед, ну и если бы Эрен не был бы Эреном, разумеется. А поэтому к неуместному любопытству мужчина относится с пониманием и, отпив остывший чай, скупо бросает: — Непривычно. Он, даже не поднимая глаз, чувствует ответный взгляд напарника — удивленный и неосознанный, будто бы лейтенант, как последний идиот, не может предположить, на какой почве образовалась привычка не обращать на подобные даты внимания, а потому Ривай, устало вздохнув, возвращает чашку на стол и скептически смотрит в зеленые глаза подопечного. — Я рос в детском доме, а там такое не празднуют. И мне привычнее делать вид, будто двадцать пятого декабря ничего не меняется, чем радоваться лести, которой разбрасываются все вокруг, и бесполезной херне, которую они дарят, чтобы просто подарить. — Эрен, получив достаточно подробное и оправданное объяснение, с пониманием протягивает: «А-а-а-а», и Ривай, завершая мысль, отрешенно добавляет: — И в том же детском доме нас учили тому, что мы — никто, и ничего не заслуживаем. Так что да, мне спокойнее, когда никто не напоминает об этом и не заставляет меня задумываться о том, что лучше бы меня не было вовсе. Вот и вся правда. Закончив разглагольствовать, капитан под аккомпанемент тяжелого вздоха возвращается к недоеденному блину и к недопитому чаю, и на какое-то время на кухне воцаряется молчание — лишь тихая мелодия спального района, погруженного в рождественскую атмосферу, напоминает о том, что Ривай не оглох. Однако обманчивая тишина длится недолго. Проходит около минуты, когда лейтенант, не отрываясь от завтрака и даже не прожевав кусок блина, тихо бросает: — Майор Зоэ очень хочет, чтобы Вы сегодня пришли на корпоратив. Это — далеко не новость для капитана, а потому тот устало цокает языком в ответ. — В моем трудовом договоре не написано, что посещение мероприятий, на которых все вокруг будут делать вид, что очень мне рады, строго обязательно, так что обойдется. Впрочем, Эрену эта причина не кажется достаточно веской. — Она написала мне утром, — не унимается тот, — и сказала, что, если Вам так будет спокойнее, Вас никто не будет поздравлять. — Она всегда так говорит, — тяжело вздыхает Ривай в ответ. — А в итоге под ее вопли все отделение выстраивается в шеренгу, и я иду сквозь коридор уставших полицейских, как элитная стриптизерша. — В этот раз такого не будет, — продолжает настаивать лейтенант, добиваясь то ли весьма обидных оскорблений, то ли первой драки, и Ривай с недовольством отставляет чашку на стол. — Мы с ней договорились, что она не будет устраивать никаких сюрпризов. Но ей важно поздравить Вас, понимаете?.. — Эрен спрашивает, подняв неуверенный взгляд, и смотрит в серые глаза с необъяснимой надеждой, которую мужчина не намерен оправдывать. — Понимаю, — твердо кивает Аккерман в ответ, и, стоит лишь подопечному улыбнуться, тут же крушит его надежды в пыль: — Но, если ей так важно поздравить, ей ничего не мешает приехать и сделать это с глазу на глаз, а не на виду у всего отдела, верно? Эрен, поняв, что спор предстоит долгий, нервно прочищает горло, отставляет кружку в сторону и, сцепив руки в замок, со всей серьезностью заглядывает в полные скепсиса глаза начальника. — Она — не только Ваша подруга, но и заместитель начальника отдела, и она занимается организацией всего этого «шабаша», как Вы вчера сказали, — решительно вступает в дебаты лейтенант, и Ривай, заинтересовавшись подобным напором, решает не говорить о том, что помогал подруге с организацией праздника. — И, может, я несколько отстаю от современного мира, но клонировать людей еще не научились, а разорваться надвое, чтобы одновременно поздравлять Вас и контролировать последние этапы подготовки к корпоративу, она не может. Вы ведь понимаете это? Подобное давление разозлило бы, однако Аккерман, не понимая, к чему все эти уговоры, решает отложить насилие (моральное или физическое — пока непонятно) до лучших времен. — Разумеется, — неторопливо кивает мужчина. — Но сообщения было бы вполне достаточно. — Достаточно для Вас, — четко, с давлением, проговаривает Эрен, не отводя взгляда от безразличных серых глаз. — Не для нее. Этот аргумент кажется Риваю настолько нелепым, что даже забавным, а потому тот, не сдержавшись, саркастично уточняет: — Есть один сакрально важный вопрос. — Прошу, не стесняйтесь — отвечу с удовольствием, — подхватив настроение, в том же тоне отвечает подопечный, приправив нарочитую вежливость «дружелюбной» улыбкой. — Еще раз извиняюсь за несвоевременное любопытство, — продолжает спектакль Аккерман, — но какого хера я должен подстраиваться под ее хотелки даже в свой день рождения? — Может, потому что эти хотелки не беспочвенны и важны для человека, за которого Вы, по Вашим же словам, готовы отдать жизнь? — Едко прищурившись, отвечает риторическим вопросом Эрен и, не дав наставнику вставить ни слова поперек, решительно продолжает: — Поймите и ее, и меня правильно. Она настаивает на том, чтобы Вы пришли, потому что хочет, чтобы Вы знали, что Вы — важный человек в ее жизни, и она видит свою эмоциональную отдачу вот в таком ключе. Да, возможно, Вы не хотите тратиться на других людей в свой день рождения, но она не настаивает и идет навстречу, чтобы ей выпал шанс поздравить Вас лично и тем самым напомнить о Вашей значимости в ее глазах, — с неожиданной твердостью переходит на эмоциональное давление лейтенант, и пусть Ривай хочет ответить, запоздало понимает, что ответить ему, в общем-то, нечем, и Эрен, глотнув воздуха, решительно продолжает: — А я настаиваю на том, чтобы Вы пришли, потому что каждый день вижу, как Вы убиваетесь на работе без выходных и буквально не высовываете носа из квартиры в свободное время, и хочу, чтобы Вы, наконец, сменили обстановку. И я, безусловно, — не Вы. Вы лучше себя знаете и лучше понимаете, какой отдых подходит именно Вам, но мне правда хочется, чтобы Вы немного развеялись и повеселились. Хотя бы полчаса. С подобным Ривай сталкивается впервые, а потому на пару секунд теряется. Забота, приправленная психологической накачкой и свергнувшим небеса самомнением — не то, с чем мужчина встречается ежедневно. И пусть некоторые доводы в пользу шабаша Аккерману, не желающему выходить на улицу в свой первый выходной за долгое время, кажутся вескими, нежелание присутствовать на адском сборище, где кучка идиотов будет делать вид, что рады друг друга видеть (хотя и без того видятся каждый день), не дает ему покоя… На одной чаше весов — собственное моральное спокойствие, важность единолично принятого решения, уверенность в своих действиях и приоритет собственного «я». На другой же — какая-никакая забота (пусть и сдобренная косвенными обвинениями), шанс выйти из дома и прогуляться не по дороге к месту убийства. Обе — на одном уровне, однако решающим аргументом в споре с самим собой становится видение печального взгляда подруги, приготовившей очередную бесполезную ересь в качестве подарка, но так и не получившей возможности его подарить — одна из чаш плавно уходит вниз. Ривай, устало пролетевшись ладонью по лицу, холодно бросает: — «Полчаса». Ты сам это сказал. — Идет, — удовлетворенно кивает найденному компромиссу лейтенант, после чего, вмиг перестроившись на противоположный лад, затевает новую беседу: — А какую са-а-амую бесполезную вещь Вам дарили? Мне вот папин друг подарил пластилин на четырнадцатый день рождения!

***

Настроение с утра было ни к черту. Первым делом Эрен связался с Микасой: сперва спросил, как дела у сестры (и пусть, интересуясь о том, как поживает «горячо любимый» муженек, юноша сам не заметил, как едва ли не начал скрипеть зубами, интерес был искренним), после рассказал о своих нелегких трудовых буднях и лишь затем, подготовив плодородную почву, упомянул о запутанном расследовании и о том, что дал контакты сестры возможной кровавой убийце. Та отреагировала весьма спокойно: уточнила, приставят ли к ней сотрудников полиции и будут ли охранять мужа и ребенка, после чего, получив однозначное согласие, мягко упрекнула в «сомневающемся тоне» и сказала, что помогла бы в любом случае. И лишь в самом конце, когда уже пришло время прощаться, Эрен спросил по поводу сегодняшнего вечера — стоит ли ему прийти, чтобы отпраздновать рождество вместе, как в детстве? — и получил в ответ тяжелый вздох. Когда же сестра, запинаясь и то и дело извиняясь, объяснила, что сегодняшний праздник договорилась отмечать с родителями Эрена, юноша сразу же сделал вид, будто ему пора бежать (ляпнул что-то о том, что у него на сковороде что-то горит и сразу же сбросил вызов) — не хватало еще, чтобы Микаса принялась уговаривать его прийти на семейное пиршество, где на протяжении всего вечера юношу будут унижать и склонять к мыслям о смене профессии… Поэтому, смирившись с тем, что праздновать предстоит с не менее одиноким начальником, лейтенант отправился в магазин. Купил продукты, подарок, упаковку и ленточку и вернулся в квартиру, до зубов вооруженный скотчем, ножницами и прочей мелочью, которая (в теории) может пригодиться. С подарком разобраться удалось не сразу: распаковать ночник, заполнить коробку бумажной стружкой, аккуратно уложить ночник, вынуть половину бумажной стружки, чтобы та не вываливалась через край, вернуть эту половину обратно и аккуратно распределить, перевязать коробку лентой (более-менее презентабельный бант получился с шестого раза), а после ползать по полу, собирая разлетевшиеся по всей кухне обрывки праздничной бумаги — на все это ушло немало времени, однако результатом лейтенант остался доволен, а потому, положив подарок на консоль, вернулся на кухню и принялся за готовку. Первое время все валилось из рук: помимо майора Зоэ, которая строчила по сотне сообщений в минуту с просьбами привести Ривая и тем самым здорово отвлекала, сам Эрен, заметив, что часовая стрелка потихоньку подобралась к восьмерке, начал торопиться, делать ошибки — некоторые заготовки приходилось переделывать по нескольку раз, чтобы результат вышел съедобным. И все же в противоположном конце коридора — там, где в углу спряталась спальня — было по-прежнему тихо, а потому юноша, решив отныне не беспокоиться о нехватке времени, нацепил наушники и продолжил готовку в более умеренном темпе. Лишь тогда все начало получаться так же складно, как обычно. Когда же на кухню зашел наставник, лейтенант, как отчасти наивный человек, понадеялся на деликатность Ривая, однако тот, памятуя о высокопоставленной должности главного злодея, зачем-то затронул тему взявшихся из воздуха денег. И в этот момент настроение улетело в нокаут без видимой возможности реабилитации. И все же разговор (три важных разговора подряд) расставил все по своим местам, и к обеду желание жить и веселиться вновь закралось в помрачневшие мысли. После завтрака, вместе разобравшись с посудой и с остатками еды, напарники разошлись по комнатам, договорившись встретиться в коридоре ближе к пяти. Чем все это время занимался начальник, юноша не знал — в просторной спальне было так тихо, будто бы там никого и не было вовсе, однако сам Эрен времени даром не терял. Сперва он, решив заранее подготовиться к потенциальному сотрудничеству с несуществующим агентством, создал несколько почтовых аккаунтов, переставляя буквы в имени «Уильям» местами (или же и вовсе убирая их) с полным отсутствием логики и играясь с разными наборами цифр, затем завел несколько аккаунтов в мессенджерах на номера, оформленные онлайн, удалил фото с основных страниц в соцсетях и сменил никнеймы. После, когда с работой было покончено, оформил заказ на рождественский подарок для сестры с доставкой по ее адресу на завтрашний день. Просмотрел почту и мессенджеры, заблокировал с десяток аккаунтов со спам-рассылками, установил распознаватель номеров, а контакт Ривая с лукавой улыбкой переименовал на «будущий муж♥» (самому капитану Эрен об этом, разумеется, не скажет, однако выражение лица напарника в тот момент, когда шалость вскроется естественным образом, должно стоить гипотетической неловкости). После, когда с необходимыми делами было покончено, Эрен, заткнувшись наушниками, решил, что имеет право на кратковременную деградацию и включил первое же попавшееся видео из рекомендаций. Первое видео сменилось вторым, второе — третьим, третье — четвертым, а дальше прокрастинация пошла по инерции. Пришел в себя лейтенант, когда, случайно бросив взгляд на часы, обнаружил, что встреча в коридоре состоится через десять минут, и тот, подорвавшись на ноги, ринулся к шкафу. С выбором одежды Эрен никогда не заморачивался, предпочитая удобство моде и стилю, однако на праздники юношу с детства приучили одеваться лаконично, но грациозно, официально — выбор пал на строгий костюм, подаренный сестрой на выпускной, и черную рубашку (галстуки Эрен никогда не признавал, как существующую категорию одежды, бабочки же ассоциировались у него с изо всех сил молодящимися старичками лет шестидесяти, в юные годы которых подобные аксессуары были актуальными). И если сам костюм был сшит из немнущейся ткани, то вот рубашка, скомканная и отброшенная к задней стенке шкафа, явно нуждалась в глажке, а потому юноша, отбросив наушники на кровать, с помятой вещицей выглядывает из своей комнаты. Он уже, было, собирается направиться к спальне начальника, когда, уловив гулкий рев фена из ванной, меняет траекторию движения. Подойдя к тонкой двери, проломить которую не составит труда, Эрен, неловко помявшись возле порога пару секунд и поняв, что фен в ближайшее время не заглохнет, все же стучится — нерешительно, но достаточно громко, чтобы начальник услышал стук сквозь пелену жужжания техники. И действительно, спустя секунду рев прекращается, и сквозь прослойку плотно склеенных щепок слышится приглушенное: «Что опять стряслось?». — Извините, капитан! — Нарочито громко, чтобы его точно услышали, прикрикивает юноша. — А у Вас нет утюга? Мне просто…! Не удосужившись дослушать, что именно от него требуют, Ривай резким движением открывает дверь и с приевшимся недовольством окидывает подопечного взглядом. И если Эрен одет неподобающе для праздника (в баскетбольные шорты и растянутую майку), потому что еще не начал собираться, то напарник, уже явно собранный, выглядит ненадлежащим образом по неизвестной причине. — Вы… — Эрен, пусть и ощущает дешевое подобие дежавю, все же неопределенно обводит рукой образ мужчины. — В этом пойдете?.. И нет, юноша уже привык к тому, что капитан предпочитает чехлы для танков толстовкам и трубы для транспортировки газа — брюкам, однако наивный мальчик внутри него все же надеялся, что в рождество (и в свой день рождения!) мужчина сжалится и сменит привычные безразмерные тряпки на праздничные безразмерные тряпки. Но нет, тот выглядит так же, как и каждый день на работе: черная толстовка на молнии, из которой легко можно было бы сшить парашют, знакомые черные джинсы длиной с фонарный столб, а шириной — с трубу космического телескопа, и уложенные на две стороны волосы. Даже в глазах нет отражения праздника… Ривай же, не растерявшись, окидывает подопечного ответным оценивающим взглядом. — Ну, если ты пойдешь в этом, мы будем выглядеть на один интеллектуальный уровень, — бесстрастно отражает атаку начальник, однако лейтенант, уже свыкшийся с подобной манерой общения, пропускает сарказм мимо ушей. — Нет, серьезно. Вы что, закупаетесь только в магазинах для габаритных мужчин? — С недовольством и явной претензией язвит Эрен и, без спроса распахнув дверь, оглядывает начальника со всех сторон. — Вы ведь в курсе, что выглядите, как подросток, донашивающий вещи за отцом с лишним весом?! Ривай, явно вспомнивший состоявшийся на днях разговор о «конечных мешках», недовольно цокает языком. — Тебя забыл спросить, — холодно обрубает мужчина и уже, было, тянется к дверной ручке, чтобы закрыться в ванной, однако Эрен стремительно отталкивает дверь в сторону, не позволив уединиться. — Сегодня рождество. Рождество, понимаете? — Не унимаясь, продолжает давить лейтенант и, напоровшись взглядом на скептически вскинутую бровь, продолжает громче: — Р-о-ж-д-е-с-т-в-о! Не день изобретения пояса верности, а рождество! РОЖДЕСТВО! В курсе? Начальник, встретившись с пассивной агрессией небывалых масштабов, не теряется и, приставив руку к уху, шутливо склоняется к подопечному. — «Божество»? Или «волшебство»? — Когда же Эрен, не сдержавшись, с театральным вздохом закатывает глаза, капитан, выпрямившись, выразительно скрещивает руки на груди. — Прости, ты не мог бы повторить? А то я не расслышал. — Прекратите, серьезно. Вы поняли, о чем я, — злобно выпаливает лейтенант в ответ. — Сегодня праздник, а Вы будто на поминки танкового взвода собрались! — Рот не закроешь — поминки окажутся твоими, — холодно, с ответной пассивной агрессией обрывает Аккерман, однако юноша и не думает прекращать. — Пожалуйста… Нет, серьезно, ПОЖАЛУЙСТА. Я Вас очень прошу… Оденьтесь нормально, — вымученно взмаливается тот. — «Нормально» — это как? — Чуть склонив голову, без особого интереса уточняет напарник. — В смокинг и белую рубашку? — Да хотя бы во что-то, что не велико Вам на десять размеров! — Отчаянно всплескивает руками Эрен, однако, напоровшись вымученным взглядом на ответный — усталый, крайне скептический, решается на радикальные меры. — Так, все. Мне надоело это дерьмо. С этими словами лейтенант, развернувшись, решительно направляется в сторону спальни начальника — тот, выглянув в коридор, без особого энтузиазма наблюдает за тем, как подопечный скрывается в его комнате с неизвестными намерениями. Эрен же, без спроса подойдя к шкафу, открывает первую створку и вглядывается в содержимое полки, оказавшейся на уровне глаз. Там аккуратно сложены вещи, размерная сетка которых не подразумевает телосложение капитана: одинаковые на вид черные джинсы, стопка которых занимает две трети (две трети!) полки, и мешковатые свитера, в которые, при желании, можно укутать толпу детей; и Эрен, недовольно покачав головой, опускается к полке пониже. — Не постесняюсь спросить, — холодно и с явной злобой врывается в будни стилиста капитан, бесшумно материализовавшийся за спиной напарника, однако юноша, увлеченный ревизией чужого гардероба, даже не оборачивается в его сторону. — Какого хуя ты делаешь? Эрен же, приглядевшись и зацепившись взглядом за скромный пуловер (который хотя бы не выглядит, как автомобильный чехол или палатка), достает его из-под безразмерной майки и отбрасывает на кровать. — Ищу что-то, в чем Вы не будете выглядеть, как потенциальный драгдилер. — Страх потерял? — Сухо бросает капитан, на что Эрен, найдя странного вида штаны, которые сложно отнести хоть к одному из существующих видов брюк, и все же подходящих по размеру и выглядящих более-менее официально, отбрасывает их к пуловеру и отвечает предельно искренне: — Пускай отсюда меня увезет катафалк, Вы не пойдете на праздник в своих мешках. Я выберу что-то нормальное. Можете пока заканчивать с прической. — Ривай, стоящий чуть поодаль, хочет что-то ответить (Эрен слышит, как тот шумно набирает в грудь воздух), однако юноша, выудив из-под груды бесполезных тряпок строгие брюки на высокой талии, радостно восклицает: — О! Вот это однозначно будет на Вас сегодня! — И откидывает брюки к стремительно разрастающейся кучке одежды на кровати, после чего продолжает поиски, и капитан теряется. Пока Ривай, не ожидав подобного напора в столь незначительном (на его взгляд) вопросе, раздумывает, какой рукой получится ударить сильнее и точнее, Эрен, присев на корточки, переходит к нижней полке первого отсека. — У Вас футболок больше, чем в магазине, — сопровождает поиски подходящего к найденным брюкам верха недовольным бормотанием юноша. — Если их распороть, получится маленький палаточный городок, Вы ведь в курсе? Не хотите бизнес открыть? Гарантирую хорошую выручку. — Не видя наставника, Эрен может лишь предполагать, каких масштабов гнев сейчас плещется на дне серебристой радужки, а потому, находясь в счастливом неведении, продолжает саркастично указывать напарнику на полное отсутствие стиля. — И здесь столько… Боже, что это вообще? — Вытащив на свет странное огромное нечто, одновременно похожее и на брюки с разрезами, и на верхнюю одежду, Эрен окидывает вещицу сомневающимся взглядом, после чего презренно отбрасывает на пол. — Это нужно будет выкинуть. — Ты идиот? — Начальник говорит на удивление бесстрастно, будто происходящее не сильно его беспокоит, однако Эрен не реагирует на вопрос — достав из закромов приличную черную водолазку с высоким горлом и удлиненными рукавами, тот удовлетворенно отбрасывает ее на кровать. — Это подойдет, — сосредоточенно кивает юноша себе же, после чего, поднявшись, закрывает первый отсек и открывает второй — в котором, на вешалках, висят всего три кофты (и все, разумеется, размером превосходят капитана втрое). — Ты идиот? — Повторяет вопрос наставник, на что Эрен твердой рукой закрывает второй отсек и переходит к третьему. — Когда я спрашивал про магазин для габаритных мужчин, я не думал, что он переехал к Вам в шкаф, — сосредоточенно заключает юноша, когда, напоровшись взглядом на верхнюю полку, вновь обнаруживает на ней скопление однотипных гигантских джинсов. Кто бы мог подумать, что случайно увиденный свитер с облачками будет самым экстравагантным и самым маленьким по размеру элементом гардероба напарника?.. — Ты идиот. — Говорит Ривай в ответ, и на сей раз Эрен не слышит в его заявлении вопросительных интонаций. Однако лейтенант не обращает внимания на очередной поток оскорблений, продолжая рыться в чужих вещах. — Это… — Вытянув на свет с виду бесполезную тряпочку, явно контрастирующую с остальным гардеробом, юноша расправляет нечто маленькое, короткое и… Блестящее?.. После чего впадает в ступор. — Топик?.. — Это не мое, тупица, — холодно обрывает наставник, и Эрен не может сдержать нервного смешка в ответ. — Да-да, Вам подкинули, я знаю, — едко посмеивается тот, на что Ривай отвечает невпечатленным вздохом. — Ты роешься на полке Ханджи, чтобы ты знал, — бесстрастно оповещает мужчина, и лейтенант тут же, будто ошпарившись, одергивает руки от аккуратных стопочек неожиданно негромоздких вещей. Обернувшись в сторону наставника, тот с удивлением ждет объяснений, пока капитан, опустившись на постель и закинув ногу на ногу, безынтересно разглядывает свежий маникюр. — Она приезжает сюда периодически, когда ссорится с Эрвином, и я выделил ей полку, чтобы ей не приходилось каждый раз собирать вещи «на первое время». — Блядь, — не сдержавшись, ругается Эрен и вновь опускается на корточки, минуя выделенную начальнице полку. — А сразу нельзя было сказать? — Я сказал, что ты идиот, — скупо пожимает плечами Ривай, — но ты не отреагировал. — Я не думал, что оскорбления приурочены к этому обстоятельству, — задумчиво бормочет Эрен в ответ и, найдя на последней полке лишь несколько стопок качественных пижамных комплектов, с усталым вздохом поднимается на ноги. Обернувшись к начальнику лицом, тот, решительно глядя в серебристые глаза, угрожающе поблескивающие в вечерней полумгле, твердой рукой указывает на два отобранных комплекта. — Померьте это в разных вариациях и выберете то, что нравится Вам больше. Капитан, получив некое подобие приказа, скептически усмехается и чуть склоняет голову к плечу в удивлении. — А иначе? — Безынтересно уточняет мужчина, но Эрен, готовый к подобному выпаду, отвечает с холодной головой: — «А иначе» не будет. Вы старше по званию, сильнее и все в этом роде — я ничего сделать не смогу. Но не забывайте о моем адском происхождении. Пассивную, тщательно завуалированную угрозу без капли конкретики лейтенант сдабривает скрещенными на груди руками и надменным взглядом сверху вниз, на который напарник отвечает галимым безразличием. — Это угроза? — Это напоминание. В аду очень не любят, когда своих обижают. Должно быть, Эрен и сам понимает, насколько глупо выглядит сейчас — он осознает бессмысленность своего поведения, бесполезность благих намерений и пустоту происходящего; однако, надеясь на лучшее, решает стоять на своем до победного, а потому не двигается с места, продолжая молчаливым взглядом давить на капитана, которому, судя по выражению лица, глубоко плевать на все его немощные попытки оказать давление. Так проходит около минуты: Эрен, горделиво приподняв подбородок, смотрит на начальника со всей строгостью, на которую только способен, капитан же устало смотрит в ответ и при этом выглядит, как отец, которого давно утомившая свора детей притащила в цирк и заставила несколько часов к ряду хлопать бездарным клоунам… Однако, когда баталия взглядов явно затягивается, наставник устало вздыхает. — Мне что, прямо при тебе раздеваться? — Вымученно уточняет тот, и юноша, обрадовавшись тронувшемуся льду, как личному достижению, радостно мотает головой. — Нет-нет! Я ухожу! — Счастливо восклицает лейтенант и едва ли не бегом направляется к выходу из спальни, когда, вспомнив об изначальной цели взаимодействия, неуверенно оборачивается в сторону начальника, который, поднявшись на ноги, сверлит кучку безобидных вещей недовольным взглядом. — Эм-м-м… Извините?.. — Неловко привлекает к себе внимание юноша, и Ривай, обернувшись в три четверти, переводит «сверлящий» взгляд на подопечного. — Так у Вас… Все-таки… Есть утюг?.. — Когда же напарник с тяжелым вздохом прикрывает глаза и прижимает подбородок к груди, Эрен натягивает на губы нелепую улыбку. — Простите… Пара мгновений проходит в тишине: юноша ждет ответа на свой безобидный вопрос, Ривай же мирится с участью соседа гиперактивного подростка; однако спустя недолгое время тишины мужчина безразлично машет рукой куда-то в сторону коридора. — Под консолью есть отпариватель. В коробке. — Спасибо! — Радостно благодарит лейтенант и, не желая больше мешаться, ретируется в коридор, предусмотрительно прикрыв за собой дверь. Под консолью, в отодвинутой к стене коробке, и вправду находится отпариватель, и Эрен, распаковав до этого ни разу не использованный прибор, принимается разбираться, как тот работает. Набирает воду в специальный отсек, подключает все провода, ждет, когда отпариватель нагреется и, повесив рубашку на плечики (которые, по неимению альтернатив, пришлось закрепить на двери), принимается разглаживать все складки паром. По прошествии двадцати минут, Эрен уже застегивает крохотный замок на цепочке, которую надел на шею в качестве серебристого акцента, после чего подходит к зеркалу и оглядывает собранный на скорую руку образ. Черный костюм из грубой ткани не облегает, но подчеркивает стройное телосложение, черная атласная рубашка же, расстегнутая на пару верхних пуговиц, приглушенно переливается в свете тусклой лампы, неброская серебряная цепь на шее, литой браслет на левой руке из того же металла и кольцо с изумрудом на безымянном пальце становятся акцентами — неброскими, но способными зацепить взгляд, привлечь к себе внимание. Эрен одергивает рукава пиджака, прочесывает кудри и собирает их в небрежный пучок, из которого выпускает передние пряди, разглаживает несуществующие складки на брюках и, оставшись довольным собственным образом, выходит в коридор, в котором не обнаруживает следов присутствия начальника. Сперва юноша, не задумавшись о своем решении ни на секунду, хочет подойти к двери в спальню наставника и, постучавшись, напомнить о том, что корпоратив вот-вот начнется, однако успевает сделать лишь два шага навстречу нужной комнате, когда впадает в эмоциональный ступор и застывает посреди коридора фонарным столбом… Только сейчас Эрен ловит себя на странных мыслях и решается отследить свои действия в хронологическом порядке. Сперва он давлением и эмоциональной накачкой вынудил Ривая пойти с ним на вечернее мероприятие, оправдывая свою убежденность волнением за отсутствие разнообразия, затем, оставшись недовольным внешним видом наставника, выбрал вещи, которые нравятся не капитану, а ему самому, после заставил того одеться под свой вкус и теперь собирается, вновь ворвавшись в личное пространство, поторопить мужчину, потому что они опаздывают?.. И пусть в моменте происходящее не вызывало диссонанса (даже малейшего намека на инородность ситуации), взглянув на случившееся со стороны, Эрен неохотно приходит к выводу, что его поведение больше подходит абьюзивному партнеру, чем временному напарнику, и осознание этого будоражит не на шутку… Нервно передернув плечами, юноша встряхивает головой, прогоняя неуместные мысли, и, развернувшись, направляется ко входной двери. «В конце концов, ничего страшного ведь не произойдет, если мы немного задержимся?..» Лейтенант успевает обуться и мысленно обругать себя за отсутствие подходящей к костюму обуви, когда дверь, ведущая в спальню начальника, отворяется и капитан, явно уставший и недовольный происходящим, выходит в коридор… Наверное, в этот момент Эрен понимает, что все пошло по пизде, когда наивный и придурковатый юнец решил учить жизни взрослого, состоявшегося мужчину. Он создал демона. Ебаного. Чертовски горячего. Демона. Ривай — красивый человек, юноша заметил это сразу, в первые же секунды знакомства. Все в его природной красоте (от аккуратно уложенных, густых смольных волос, до завораживающе переливающихся в холодном свете ламп серебристых глаз) дополняло друг друга, переплеталось, складывалось в картину, вызывающую внутренний трепет. Однако мешковатая одежда и грубый тон портили общее впечатление, возвращали к суровой реальности и напоминали — горячий человек вовсе не желанен, если тот не умеет подчеркивать свои плюсы и постоянно ведет себя, как мудак. Сейчас же, когда оскорбления и надменность вошли в привычку и уже не вызывают прежнего диссонанса, а автомобильные чехлы сменились приятному взгляду вещами, ситуация складывается отвратная. Из двух вариантов верха и двух — низа капитан выбрал тот пуловер, которому сам юноша не придал большого значения, предпочтя плотную водолазку, и брюки, увидев которые Эрен смело заявил, что Ривай пойдет на корпоратив именно в них. Пуловер простенький на вид, из тонкой ткани, свободного кроя и неброского черного цвета, однако на мужчине он сидит так, будто швея делала выкройки в точности по фигуре капитана. Идеально севшая линия плеч подчеркивает покатые надплечья, тонкая ткань облегает очерченные мышцы рук и свободно разлетается ближе к концу рукавов — те, пусть и оказываются несколько длиннее, чем должны были быть, выглядят идеально, закрывая верхнюю часть кисти и тем самым выделяя острые костяшки и скульптурные пальцы. V-образный вырез оголяет острые ключицы и спускается к груди — не открывает слишком много кожи, оставив пространство для воображения, но показывает достаточно, чтобы впечатлиться. Один край подола заправлен в брюки, подчеркивая наличие талии, второй же свободно свисает, не позволяя образу превратиться в дешевое подобие костюма на манекене второсортного бутика. Брюки, выбранные в потемках и показавшиеся хорошими на первый взгляд, оказываются идеальными. Материал плотный, брючины закрывают голени, но оставляют открытыми ступни. Высокий пояс, мягко облегающий талию, подчеркнут кожаным ремнем с массивной бляшкой (его в изначальной задумке не было, но Эрен одобряет подобное отклонение). Широкая полоса внутренним швом перетекает в свободные штанины — плотная ткань облегает очерченные бедра, разлетается в районе голеней и плавно перетекает в слегка зауженную тесьму. Острые стрелки же визуально удлиняют ноги, завершают и без того гармоничный образ… Свободная, чуть растрепавшаяся после смены образа прическа (не идеальная, как обычно, а естественная), и недовольно блестящие серые глаза превращаются в болото, утонуть в котором — сорвать единственный в мире джек-пот. Наставник тем временем, не желая растрачиваться попусту, с явным недовольством подходит к подопечному и, даже не удостоив надоедливого лейтенанта взглядом, злобно бросает: — Чего застыл? Мы опаздываем. И теперь, когда тот стоит рядом, и Эрен может уловить нотки хвойного парфюма (неброского, но приятного, цепляющего), юноша ощущает себя идиотом и уродом… Да, чертовски гордым проделанной работой, но все еще идиотом и уродом. Капитан, не получив никакого ответа, оборачивается прямо так, обув только один кроссовок из двух, и с претензией заглядывает в изумрудные глаза. — Ты одеваться будешь, или шабаш отменяется? — Холодно, с плохо скрываемой агрессией выплевывает наставник, и Эрен, отмерев, нервно ведет плечами. — Да… Да, буду… — Неосознанно бормочет тот, после чего растерянно тянется к куртке, повешенной на плечики. — Мы… На такси?.. — Да, — недовольно отвечает Ривай и, наконец, обувшись, забирает свое пальто. — Если из этого вечера и выйдет нечто хорошее, то выпивка сыграет в этом не последнюю роль. — Понял, — растерянно кивает Эрен в ответ и, промазав мимо рукава, с непониманием смотрит на куртку под аккомпанемент шороха пальто Аккермана. «Блядь…»

***

Дорога до отдела протекает без происшествий: такси приезжает быстро, время в пути пролетает незаметно (и, если бы Эрен обманом не заставил Ривая заглянуть в камеру и не сделал бы шутливый снимок, который намеревался отправить сестре, эти полчаса, проведенные бок о бок, можно было бы назвать самыми мирными за все прошедшие полторы недели), и уже спустя жалкие тридцать минут напарники входят в отдел. В просторном холле неожиданно тихо и безлюдно — ощущение мертвизны разбавляют лишь одинокий дежурный, которому не посчастливилось работать в общепризнанный выходной, пара потерпевших на лавочках, мирно беседующих между собой, да размеренный треск ламп, встроенных в полоток. На забавную (по мнению Эрена) шутку о том, что все сбежали, когда узнали, что капитан все-таки придет, мужчина отвечает уставшим взглядом, после чего широким шагом направляется вглубь коридоров под заразительный смех подопечного. Плечом к плечу, один — недовольный, другой — до одури счастливый, напарники заходят в конференц-зал. И пусть лейтенант никогда раньше здесь не бывал, ему не составляет труда догадаться, что обстановка в помещении несколько изменилась в угоду мероприятию. Ряд столов, до этого стоявших в неизвестном юноше порядке, теперь распределен по всему помещению и расставлен вдоль стен — на каждом из них находится по нескольку видов закусок, с десяток бокалов с шампанским, стаканов с коктейлями и более крепким чистым алкоголем, а также миниатюрные бутылки с соком разных вкусов для тех, кто предпочел бы сегодняшний вечер встретить трезвым. Трибуна отодвинута в дальний угол — она спряталась за одной из трех массивных колонок, из которых грохочет странная, но эмоционально заряженная, драйвовая музыка с мощными басами и странным набором электронных инструментов. Просторное помещение украшено весьма скудно: небольшая искусственная ель, обильно обвешанная шарами несочетающихся цветов, странные украшения на стенах, сделанные из мишуры и гирлянд, светомузыка, разноцветные осветители, подвешенные под потолком, да странные наклейки на окнах; однако полицейские, разбредшиеся по залу и собравшиеся в небольшие компании по интересам, будто бы этого не замечают. И пусть Эрену это сборище (во многом из-за фиолетово-розового освещения) кажется больше похожим на вечеринку наркоманского притона, нежели на корпоратив районного отделения полиции, он старается не топтать праздничное настроение и не обращать внимания на некоторую нелепость происходящего. — Ну…! На шабаш и вправду немного похоже! — Склонившись к уху капитана, вглядывающегося в толпу, кричит Эрен, и мужчина, скупо кивнув, направляется к столу, что стоит неподалеку от входа. Он отвечает что-то, но даже не старается говорить громче обычного, чтобы подопечный расслышал его сквозь призму грохочущей музыки, и лейтенант, змейкой плетущийся следом, пытается установить контакт: — Что?! Я не слышу ничего, скажите громче! Ривай же, то ли не расслышав напарника, то ли не пожелав повторяться, никак не реагирует на просьбу — игнорируя присутствие назойливого демона, тот уверенно тянется к красному одноразовому стаканчику, в крепости содержимого которого Эрен отчего-то не сомневается. Когда же наставник, сделав три крупных глотка алкоголя подряд, с шумным выдохом отрывает стаканчик от лица и вновь принимается разглядывать толпу, юноша с любопытством заглядывает тому через плечо и, напоровшись взглядом на странного вида насыщенно-голубое месиво, с сомнением поднимает глаза на лицо Аккермана. — Может, не стоит начинать с чего-то крепкого?! — Нарочито громко интересуется лейтенант, на что мужчина вновь никак не реагирует, продолжая, сосредоточенно нахмурившись, вглядываться в скопление людей, которых он предпочел бы больше никогда не видеть. Эрен, выждав пару секунд и поняв, что ответа на его вопрос не последует, предпринимает еще одну бравую попытку: — Есть же шампанское! Остальное никуда не убежит — разогрейтесь немного для начала! Иначе утром будет плохо! На сей раз мужчина явно слышит предложение напарника сбавить обороты, однако, не посчитав его достаточно веским, молча хватает со стола шампанское и, даже не взглянув в сторону лейтенанта, резким движением впечатывает бокал тому в грудь — Эрен растерянно принимает подношение. Мужчина вновь говорит что-то, но говорит достаточно тихо и спокойно, из-за чего слов — не разобрать, и лейтенант, склонившись ближе, вновь решает напомнить, что они не в церкви, и разобрать привычно отрешенные интонации капитана в подобной обстановке довольно трудно: — Что?! Можете еще раз сказать?! Я ничего не слышу! Капитан в ответ, тяжело вздохнув, жмурится и делает еще один глоток смертоносного коктейля, после чего повторяет чуть громче, однако из всего сказанного Эрен различает лишь «где» и «убью». — А?! — Вновь кричит, силясь перебить грохочущую музыку, лейтенант, и напарник, тяжело вздохнув, неопределенно качает головой в ответ. Перехватив стакан в левую руку, правой он твердым жестом сжимает в кулак ряд пуговиц на рубашке подопечного и резко тянет на себя, из-за чего юноша, не ожидав подобного, с удивленным выдохом подается навстречу. — Я сказал: пойду поищу Ханджи, глухая ты бабка. — Капитан говорит по-прежнему тихо, однако из-за того, что тонкие губы оказываются прямо возле уха юноши, лейтенант слышит каждое слово, что моментально вгоняет Эрена в состояние древней окаменелости. Закончив предельно четкую и лаконичную мысль, Ривай резко отпускает рубашку напарника и, хлопнув Эрена по плечу, не дожидаясь ответа, направляется в недра толпы — юноша, так и не разогнувшись, провожает старшего по званию потерянным взглядом. И пусть ничего из ряда вон не произошло, ощущение горячего дыхания клеймом отпечатывается на коже, будто бы местечко между мочкой уха и шеей всегда принадлежало только ему и никому больше… Сам того не заметив, лейтенант сжимает бокал с едва теплым шампанским так, что стекло, того и гляди, пустит паутину трещин, однако, игнорируя странные мысли, заставляет себя выпрямиться и, поднеся бокал к губам, сделать первый глоток. Шампанское оказывается недешевым: чуть кислое, но с явным привкусом и ароматом груши, умеренно газированное, оно не вызывает отвращения, подобного желанию вымыть рот с мылом, возникшему впервые, когда Эрен попробовал изысканный напиток, а потому юноша беспечно пожимает плечами и, придвинувшись ближе к столу, делает еще один глоток, принявшись рассматривать толпу чуть более внимательно и придирчиво. Он — далеко не стеснительный человек, ему не составляет труда завести новые знакомства в любой, даже самой разношерстной компании, однако в окружении своры полицейских, треть из которых психопаты, вторая треть — агрессоры, и только третья — адекватные и психически уравновешенные люди, стоит присмотреться, чтобы не нажить себе врагов. «Одного мне с головой хватает», — нервно усмехается про себя юноша и, чуть сощурившись, повнимательнее вглядывается в компанию, расположившуюся в дальнем правом углу зала. В ней: несколько девушек (выглядящих миролюбиво и женственно, однако наверняка способных уложить троицу взрослых, крупных дилеров на лопатки без особого труда), и шестеро мужчин, возрастной диапазон которых определить довольно сложно из-за освещения и несоответствия молодых лиц и старческого гардероба. С минуту понаблюдав за компанией со стороны, Эрен решает отложить этот вариант в стопку возможных и переключается на компанию поближе — на ту, что стоит аккурат напротив него. Она в разы превосходит первую по количеству и проигрывает ей же — по качеству: около пятнадцати бывалых полицейских, собравшись в круг на подобии стереотипной секты, обсуждают нечто неизвестное с крайне мрачными лицами и полным отсутствием мимики или праздничного настроения. Быстро осознав, что обсуждение инфляции и коррупции в рождественскую ночь нисколько его не привлекает, Эрен переключается на третью компанию, расположившуюся в дальнем левом углу… Однако, едва заметив, что в ней нет ни одной особи мужского пола, тут же переключает свое внимание на четвертую (ибо одной лишь мысли о том, с каким скепсисом дружная женская компания отреагирует на внезапное вторжение незнакомца, становится не по себе). Четвертая компания — последний вариант из всех предоставленных, но и ее приходится отбросить по очевидной причине. В ней всего три человека. Капитан Аккерман, майор Зоэ и полковник Смит. И те, мирно беседуя о чем-то, явно не пожалуют новичков в своей нерушимой троице. Да и слушать, о чем говорят закадычные друзья, Эрен не очень хочет, а поэтому… — Извини?!.. — Чуть резковатый, но оттого не менее приятный голос окликает откуда-то справа, и Эрен, резко обернувшись, сталкивается потерянным взглядом с ответным — одновременно мечущимся и решительным, полным уверенности и сомнений единомоментно. — Ты здесь новенький?! Об этом спрашивает юноша лет двадцати-двадцати пяти, ровесник Эрена, с аккуратно убранными за уши блондинистыми волосами, отливающими фиолетом в отблесках пурпурного освещения, и большими голубыми глазами, способными загипнотизировать одними своими бликами. Одет он строго, но не слишком официально: в легкий костюм из светлых тканей и массивные бутсы. От него не веет мраком, угрозой или неадекватностью, как от большинства собравшихся здесь коллег, а потому Эрен сам не замечает, как начинает улыбаться с эдакой смесью облегчения и дружелюбия. — Да! — Изо всех сил стараясь перекричать грохочущую из колонок музыку, отвечает лейтенант. — Определили сюда после академии почти две недели назад! — Здорово! — С подобной лучезарной улыбкой кричит незнакомец в ответ. — Я тоже! Меня перевели из северного отдела! Заступил на службу вчера! — Северный отдел?! — С участием переспрашивает Эрен, пускай и четко услышал слова собеседника. Когда же незнакомец твердо кивает в ответ, лейтенант взволнованно кричит: — Это круто! Я слышал, там хорошая раскрываемость! Я — Эрен, кстати! — Эрен решительно протягивает такому же бедолаге, как и он сам, руку, и тот, не раздумывая, пожимает протянутую ладонь. — Армин! — Охотно представляется парень, и лейтенант, кивнув, возвращает свое внимание шампанскому. — Здесь не очень любят новичков, да?! Эрен рассеянно пожимает плечами в ответ. — Не знаю! — Честно отвечает тот и решительно кивает в сторону дружеской троицы начальства. — Я знаком только с ними! Армин, проследив за линией взгляда новоиспеченного коллеги и наткнувшись на знакомые фигуры, теряет несколько баллов жизнерадостности за раз. — Со всеми?! — Не отводя взгляда от начальства, уточняет блондин, и лейтенант твердо кивает в ответ. — Вон та девушка — майор Зоэ! Она заместитель начальника отдела! В целом, хорошая и добрая особа, но у нее бывают свои бзики! — Воодушевленно кричит юноша, незаметно для окружающих (но предельно четко — для Армина) указав пальцем на хохочущую над чем-то неизвестным начальницу. — Слева от нее — полковник Смит! Он — наш главный босс! И он женат на майоре, кстати — у них даже приемный сын есть! — Переведя фокус на полковника, мирно наблюдающего за опьяневшей супругой со стороны, рассказывает Эрен. Когда же наступает очередь последнего представителя начальства, тот неосознанно переключается на несколько… другой тон: — А рядом с ними — капитан Аккерман! По важности он стоит сразу после майора! Он — мой напарник и вроде как…! — «Друг?..» — хочет, было, продолжить юноша, однако, вовремя остановившись, прочищает горло и заканчивает мысль в другом ключе: — Нет! Никакого «вроде как»! Он мой напарник! Крутой профессионал! На самом деле, Эрен может сказать о наставнике больше. Например, то, что Ривай по характеру напоминает привередливого кота, по уровню ненависти к окружающим — Зигмунда Фрейда, а по неожиданной доброте — наивного Чебурашку. Он может игнорировать твое присутствие до тех пор, пока ты, сев ему на шею, не примешься изо всех сил орать в ухо самые ужасные вещи, при этом будет молча презирать каждое твое действие, однако в трудную минуту наступит на горло своей предвзятости и комфорту и поможет, пожертвовав тысячей нервных клеток и полюбившимся размеренным ритмом жизни… Однако, имея в запасе целый багаж фактов о напарнике, юноша не озвучивает ни один из них, и он сам не знает, почему. Армин же, все это время с любопытством слушавший рассказ о начальстве, с которым наверняка успел познакомиться и в некоторых подробностях не нуждался, услышав правду о напарнике, вымученно вскидывает брови и, поддерживающе похлопав по плечу, раздосадованно кричит: — Сочувствую! Эрен подобного выпада не понимает, а потому, с вопросом обернувшись лицом к блондину, нарочито громко уточняет: — Чему?! Армин же, для которого объяснения кажутся лишними, неловко пожимает плечами и с печальной улыбкой объясняет: — Тому, что тебе приходится работать с капитаном! Не самая завидная участь! Это заявление расставляет все по своим местам, и лейтенант негромко смеется в ответ. — Да нет, все не так плохо! — Облегченно кричит юноша. — Он на самом деле неплохой человек! Не верь всему, что о нем говорят! Впрочем, Армина это не убеждает. Обогнув Эрена, тот подходит к столу и, взяв в руки бокал с шампанским, оборачивается к собеседнику с недоверчивым выражением лица и взглядом, полным сомнений. — Ну, как я понимаю, отношения у вас не задались! — Чуть склонившись к собеседнику, высказывает несколько радикальное мнение Армин, после чего под гнетом удивленного взгляда делает некрупный глоток шампанского. Это несколько вгоняет в ступор. И да, безусловно, отношения напарников сложно назвать приятными и здоровыми, однако и несносными они не были — в конце концов, за последние несколько дней произошло достаточно событий, чтобы «ненависть» плавно шагнула к «терпимости» и к «попыткам уважать друг друга», а значит, все не так уж плохо… Правда?.. — Нет, с чего ты взял?! — Стараясь убедить себя же в адекватности собственной жизненной позиции, кричит Эрен, на что Армин отвечает выразительно вскинутой бровью. — Ну, конечно, мы явно не друзья до гроба, но и врагами нас уже назвать сложно! Мы, вроде как, пришли к взаимопониманию! Не так давно, конечно, но…! — Извини, что перебью! — Вдоволь наслушавшись сказок, нервно усмехается Армин. — Но ты ведь в курсе, что он хотел тебя убить?! Сказанное — далеко не новость для Эрена, однако, в зависимости от контекста ситуации, подобное желание может быть либо пустословной угрозой, либо искренней мечтой, а потому юноша, задумчиво нахмурившись, уточняет: — Когда?! — Да буквально вчера! — С готовностью и будто бы с удовольствием отвечает блондин. — Когда мы беседовали с майором, капитан ворвался в кабинет и сказал, что планирует тебя расстрелять! Обстоятельства, в которых была озвучена данная угроза, стремительно расставляют все по своим местам, и Эрен, облегченно рассмеявшись, с пониманием протягивает: — А-а-а-а! Я понял! — Когда же Армин вымученно вскидывает брови, с сочувствием и непониманием наблюдая за странной реакцией знакомого, лейтенант торопливо объясняет: — Я опоздал, а он не раз обещал убить, если опоздаю еще раз! Так что не переживай — это он несерьезно! Армин в ответ нервно ведет плечами, будто в надежде сбросить тяжесть сказанного коллегой. — А выглядел он вполне решительно! — С сомнением затевает спор тот, на что юноша безразлично пожимает плечами. — Он постоянно выглядит грозным — не обращай внимания! — Неброско отмахивается от сомнительного довода Эрен. — Тем же вечером он сказал, чтобы…! — Так и не договорив, лейтенант торопливо прикусывает язык, проглотив остаток фразы с концами. «…Чтобы я никогда больше собой не рисковал». Предаваться воспоминаниям о пережитом двенадцатичасовом стрессе — не лучшая перспектива в рождественский вечер, однако Эрен, застыв бездушной статуей, позволяет себе на мгновение погрузиться в атмосферу тесной кабинки лифта. Он вспоминает тихий голос, безжизненные интонации, так очевидно указывающие на пережитый страх за его, бестолкового идиота, жизнь, опустевший взгляд и столь важные, теплые слова, стоящие больше каждого предпринятого лейтенантом шага навстречу… Пухлые губы трогает улыбка — чуть нелепая, но искренняя, в сердце же вздымается чувство, названия которого юноша не знает. И все же Армин, с сомнением наблюдающий за открывшимся представлением, заставляет прийти в себя и, мотнув головой, вновь придать лицу радостное, беззаботное выражение. — Тем же вечером он сказал, чтобы в следующий раз, когда решусь опоздать, я надевал бронежилет! — С легкостью пожимает плечами Эрен, и пусть взгляд новоиспеченного знакомого остается недоверчивым, в нем все реже сквозят сомнения в адекватности собеседника. — Да и я жив, как видишь! Так что он говорил несерьезно — не нужно воспринимать его слова буквально! «Если бы твой труп нашли следующим, и я знал бы, что мог оказать помощь и спасти, но не сделал этого, никогда бы себя не простил. Так что не хочешь жалеть себя — пожалей хотя бы меня, и больше не смей так делать». Армин же, получив в ответ сомнительный аргумент, все же решает не спорить и, нетвердо кивнув, нарочито громко, и все же с сомнением кричит: — Ладно!.. Его ответ становится для Эрена жалким подобием спасения — увидев в скупом «ладно» возможность сменить тему, юноша тотчас спешит повернуть вектор беседы в противоположную сторону: — А почему тебя перевели, если не секрет?! Армин же, получив вопрос о себе, с удовольствием отвечает, и дальше разговор течет без потрясений. Эрен делится банальными фактами, вроде тех, которыми разбрасывался во время первой поездки к дому капитана, Армин отвечает взаимностью. Выясняется, что юноша работает в полиции чуть больше полугода, которые тот порядочно отслужил в северном отделе, откуда его перевели под предлогом «обмена опытом», званием тот чуть выше самого Эрена — две позолоченные полосы на погонах кричат о зашедшем в комнату «первом лейтенанте», а в мечтах о карьерном росте до звания «полковника» знакомые очень даже близки. Из личной же информации Арлерт выдает такое количество фактов, что у юноши, не привыкшего к новым тесным знакомствам, идет кругом голова. Теперь Эрен вынужден держать в голове, что: Армин не верит в астрологию, потому что он — скорпион, и в один момент ему настолько надоело отмахиваться от беспричинных оскорблений, что блондин зарекся впредь хоть как-то касаться космической тематики; первый лейтенант до обморочных состояний боится пауков, но может спокойно отобедать под лекцию патологоанатомов о правильном порядке препарирования трупов; юноша рос только с дедушкой, а потому лишь недавно начал увлекаться нюансами современного мира вроде инновационных технологий и моды; у Арлерта есть три собаки и две кошки, которые чудом уживаются в двухкомнатной квартире; Армин ведет личный дневник, никогда не хочет получать водительские права, обожает бежевый цвет, двенадцать раз был на концерте одной и той же поп-группы (какой конкретно, Эрен не расслышал, но переспрашивать не стал); и кучу прочей информации, определить, какая в последствии может пригодиться, не вышло бы даже будучи трезвым. И все же разговор течет плавно, подстрекаемый постепенно меняющим градус алкоголем, и вот уже спустя пару-тройку часов закадычные друзья сидят, пьяные вусмерть, на заднем дворе отдела, на капоте чьей-то машины и, с трудом составляя слова в предложения, пытаются разобраться в непростой личной жизни Арлерта. — То есть… — С трудом проговаривает Эрен, сжимая в руках то самое крепкое голубое варево, которое в начале вечера капитан пил, не поморщившись, а юноша, даже будучи под градусом, с трудом проталкивал в горло. — Тебе нравится Айлайл… Блядь. Айлайни… — Айлани, — с неменьшим усилием поправляет Армин, но Эрен слепо отмахивается в ответ. — Похер, — шумно выдыхает юноша, после чего вновь делает глоток отвратно-кислого, но все же необходимо крепкого коктейля. — Но ты не хочешь быть с ней, потому что она… Типа… Свободная?.. И пусть смысла в его словах нет, и из речи внезапно пропадают все гласные, Армин отвечает твердым кивком и не более осмысленным: — Свободные отношения, все дела… — А Роуин, которой нравишься ты, не нравится тебе… — С трудом проговаривает второй лейтенант, пытаясь укомплектовать в сузившейся черепной коробке излишне массивный блок информации. — Но она така-а-а-ая хоро-о-о-ошая! — Взвывает, откинувшись спиной на припорошенное снегом лобовое стекло, Армин, и в его голосе кроется столько боли и отчаяния, что Эрен, тяжело вздохнув, потерянно хлопает друга по колену в знак сомнительного понимания и бурной поддержки. — Она добрая! И умная!.. И…! И…! Красивая! И добрая! — Ты говорил, — медлительно кивает Эрен, но Армин, не слыша его, вновь плачуще восклицает: — И умная! — Говорил, — вновь кивает Эрен, и пусть с губ срывается непонятное «гврл», не менее пьяный друг его понимает. — И учится! — Продолжает ныть Арлерт, на что второй лейтенант впадает в ступор. Излишне резко обернувшись в сторону знакомого и не обратив внимания на то, что часть содержимого красного стаканчика выплеснулась наружу, Эрен задумчиво хмурится. — В школе? — Недоуменно уточняет тот, на что Армин, будто бы не услышав, продолжает углубляться в тернии самобичеваний. — На гребанного врача! — Кричит так, что надрывается голос, блондин, пустой взгляд впивается в бездну ночного неба будто бы с намерением спросить высших существ о справедливости жестоких реалий. — На врача, что б ее! Это… Это ведь ужасно! — Поняв, что небеса не дадут ответа на невразумительные претензии, Арлерт опускает плачущий взгляд на новоиспеченного товарища. — Понимаешь?.. — Жалостливо просит о сочувствии тот. Эрен определенно не понимает и, не скрывая недоумения, твердо качает головой: — Нет. Врач — хорошо. Армин, не получив ожидаемого понимания, приподнимается на локтях и, прекратив ломать драму, с осуждением смотрит на едва знакомого, но определенно лучшего друга. — Я не хочу быть с ней, — твердо заявляет тот, однако, когда в зеленых глазах не мелькает ни единого намека на осознанность, устало продолжает невразумительную мысль: — Ужасно. Это. — А-а-а-а! — Наконец, сложив паззл в переполненном сознании, восклицает юноша и, забывшись, всплескивает руками, из-за чего остатки коктейля забрызгивают и без того влажную от пота рубашку. — Блядь… — Недовольно шипит Эрен, пустым взглядом наблюдая за стремительно расползающимся по атласу пятном, на что Армин, медлительно опустив глаза и с трудом сконцентрировавшись на новообразовавшейся проблеме, заходится в приступе искреннего хохота, вновь откинувшись спиной на холодное лобовое стекло и прикрыв глаза предплечьем. — Идиот… Просто дегенерат, — непонятно, зачем, пытаясь отряхнуться, полушепотом ругается юноша. — Капитан прав… Всегда прав. Арлерт же, сквозь смех расслышав мрачные причитания, не прекращая посмеиваться, нервно фыркает: — Фу! И Эрен, не поняв подобного выпада и в момент забыв о промокшей рубашке, потерянно оборачивается в сторону первого лейтенанта. — Фу?.. — С туповатым выражением лица уточняет тот, на что Армин вымученно выдыхает: — Не поминай… Эта просьба, больше походящая на приказ пьяного вусмерть старшего по званию, ставит в тупик, и юноша, окончательно потеряв нить разговора, бросает потерянное: «А?..» в надежде прояснить ситуацию. — Не н-а-п-о-м-и-н-а-й, — с трудом проталкивая каждую букву, требует Арлерт, однако его полу просьба работает в крайне противоположном от ожидаемого ключе. Пара секунд уходит на то, чтобы осмыслить сказанное, еще одна — на то, чтобы вспомнить о том, что сегодняшний вечер затевался не столько, как посиделка с Армином, сколько, как рождественский корпоратив, и еще около пяти — на то, чтобы вспомнить об уговоре «тридцати минут». — БЛЯДЬ! — Перепуганно вскрикивает Эрен и, не обратив на вопросительное: «Э?..», прилетевшее сбоку, никакого внимания, резво спрыгивает с капота. Он путается в собственных ногах, поскальзывается, падает на четвереньки, однако, не обращая внимания ни на боль, ни на унизительность своего положения, торопливо поднимается на ноги и, отряхиваясь на ходу, бегом (полумертвым шагом, воспринимаемым пьяным сознанием за короткий спринт) направляется к черному входу в отдел. Армин же, не найдя в себе сил подняться на ноги, и все же с трудом приподнявшись на локтях, непонимающе кричит вслед: — Куда?!. — Но Эрен, не видя перед собой никаких преград, лишь слепо отмахивается и продолжает, переступая через сугробы и то и дело спотыкаясь о воздух, свой нелегкий путь к отделу. Когда же холодная ручка двери, наконец, ложится в ладонь, юноша дергает ее на себя с такой силой, будто намеревается вырвать дверь с корнем, а после разобрать отделение по кирпичику, из-за чего сам же заваливается назад и врезается спиной в стену, что предотвращает катастрофу в виде падения и раскроенного о лед черепа. Армин, до сих пор пытающийся спуститься с капота без лишних травм, кричит что-то о сумасшествии, однако второй лейтенант, не слыша и не видя ничего, кроме поставленной цели добраться до напарника и поехать домой, решительно отрывается от стены и заходит в отдел. Стоит сказать, что, когда под ногами вместо сугробов и льда оказывается ламинат, идти становится в разы легче, вот только ситуацию это нисколько не спасает. Эрен плетется по коридорам (все еще периодически спотыкаясь, однако в разы реже оказываясь в трех секундах от унизительных падений), вглядываясь в беспроглядную темень, пару раз наворачивает круг по одному и тому же маршруту, изредка забредает в тупики и, кажется, окончательно теряется в незнакомой части отдела (по которой всего пару часов назад шел вполне уверенно), когда издалека раздаются приглушенные голоса. И если поначалу знакомый бесстрастный тон начальника воодушевил, то секундой позже, когда юноша начал осознавать происходящее, радость капитулировала под натиском ступора. — …Ничего не могу Вам сказать, — холодно отрицает напарник, на что незнакомый мужчина фривольно усмехается. — Конечно, я все понимаю, — с необъяснимым теплом и… лаской?.. отвечает тот. И пусть голос вкрадчиво низок и мелодичен, Эрен не может отогнать от себя мысль об отвратительности оного. — Но мы ведь с Вами в одной лодке, верно? Нам обоим было бы выгодно продолжить разговор и разобраться во всем по порядку. С трудом подойдя к повороту, за которым слышатся голоса, Эрен опирается плечом о стену и, сосредоточившись, пытается вникнуть в суть диалога, опираясь на обрывки услышанных фраз, пока капитан, не изменяя себе, отвечает с прежним равнодушием: — Не думаю, что это так. Незнакомец в ответ тяжело вздыхает (то, что этот вздох не принадлежит Риваю, Эрен знает наверняка — за жалкие пару недель общения юноша выучил наизусть каждый «вдох» и «выдох» наставника и научился распознавать, что они значат, без лишних объяснений), после чего раздается тихое эхо шагов и шорох плотной ткани. — Я не думаю, что Вы понимаете, в какой ситуации оказались, — неоднозначно декларирует инкогнито, и сердце юноши делает странный кульбит, предвещая скорый инфаркт. — Обстоятельства играют против Вас, Вы осознаете?.. То, что, если Вы продолжите упрямиться и игнорировать доброжелателей вроде меня, Ваша репутация пойдет ко дну вместе с репутацией всего отдела, м?.. Инородность подобранных выражений, фривольный тон и тяжелое молчание, последовавшее за провокацией, вынуждают лейтенанта, до этого не желавшего влезать в (предположительно) важную беседу, обернуться лицом к стене и, покрепче вцепившись пальцами в угол, чуть выглянуть из-за поворота… Открывшаяся картина пробуждает эмоции, которые, Эрен думал, крайне ему чужды. Узкий коридор утонул в потемках: в полупрозрачной мгле различимы лишь силуэты, обрамленные отблеском лампы, горящей в противоположном конце холла. Ривай стоит, откинувшись спиной на стену и чуть подогнув правую ногу, руки скрещены на груди в оборонительном жесте, голова опущена. Волосы растрепались сильнее прежнего, пуловер съехал с правого плеча, однако, кажется, капитану глубоко плевать на его внешний вид — напряженная поза и грациозное молчание кричат о смирении. Рядом с ним стоит незнакомец, лица которого юноша не видит, однако пьяный вусмерть мозг улавливает очевидное: тот на голову выше и едва ли не вдвое крупнее капитана. Мужчина стоит совсем рядом, — между собеседниками едва ли протиснется лист бумаги, — прислонившись плечом к стене и скрестив ноги, одна рука мирно покоится на напряженном надплечье Ривая — ладонь соприкасается лишь с тонкой тканью пуловера, однако кончики пальцев недвусмысленно касаются фарфоровой кожи… — Я думаю, нам стоит обсудить детали подробнее, если мы не хотим обнародования сложившейся ситуации, — продолжает настаивать на чем-то неизвестном инкогнито, двояко сжимая плечо наставника. — Ваш кабинет ведь свободен? Мы могли бы обговорить все нюансы наедине, если Вас беспокоит реакция начальства. Возможно, будь Эрен чуть менее пьяным и чуть более крепким, тот с легкостью сжал бы стену так, что та раскрошилась бы на мелкие кусочки под натиском злобы. Возможно, будь в нем чуть меньше алкоголя, тот почувствовал бы, как металлический привкус обволакивает рот, как болит прокушенная до крови щека. Возможно, будь он чуть более осознанным, он бы с легкостью понял, что за чувство овладевает им в этот момент, однако сейчас, пьяный и неспособный разобраться в собственном «я», юноша улавливает лишь отголоски притупленных эмоций: злость, тесно граничащая с яростью, потерянность, не имеющая ничего общего с удивлением, глухая, ноющая боль в сердце и алые всплески мрачных намерений. Капитан тем временем, устало покачав головой, отрешенно обрывает: — Нет. — Все же приподняв подбородок, тот смотрит в сторону собеседника, и Эрен даже здесь, стоя за углом, в десяти-пятнадцати шагах от наставника, чувствует ледяные дуновения непоколебимости серых глаз. — И как бы Вам ни было любопытно, я все еще не имею права говорить. Незнакомец же, кажется, вовсе не слышит наставника — спустившись рукой к покатому плечу, тот продолжает: — Если Вас смущает реакция майора, я могу Вас уверить: она не узнает. А даже если так и случится, она не будет против моего вм… — Ривай, вот ты где! Эрен сам не успевает осознать, что собирается сделать, когда неожиданно даже для себя выходит из-за угла и необъяснимо твердым шагом, не имеющим ничего общего с прежней вялой походкой заядлого пьяницы, с победоносной улыбкой направляется к собеседникам, которые, получив нежданное пополнение в их тесной компании с агрессивным тоном в придачу, синхронно оборачиваются в сторону раскатистого голоса. — А я тебя потерял! — Лучезарно улыбается лейтенант и, парой широких шагов настигнув парочку, решается действовать радикально. Даже не удосужившись взглянуть в сторону капитана, юноша встает рядом с Аккерманом, плечом к плечу, и, просунув руку между стеной и спиной напарника, приобнимает Ривая за талию собственническим жестом. Взгляд же — по-пьяному пустой, но крайне решительный, впивается в доселе сокрытое потемками лицо незнакомца. Тот выглядит сильно старше наставника: возможно, то — заслуга темноты, явно подчеркнувшая мимические морщины и тени на лице, но на вид Эрен дал бы загадочному инкогнито лет пятьдесят-пятьдесят пять, отчего неуместное поведение и фривольный тон оного выводят из себя в разы сильнее. Солидный мужчина одет в строгий брючный костюм, который сидит на нем так же убого, как и грязно-алая рубашка, а бабочка (та самая, что по мнению юноши указывает на преклонный возраст) лишь добавляет образу нотки мерзостности. И, возможно, Эрен драматизирует, однако сейчас ему кажется очевидным тот факт, что от одного лишь взгляда холодных карих глаз веет чем-то нездорово-извращенным. Ривай в ответ, едва успев осознать произошедшее, с недовольным: «Что за…?», уже, было, тянется, к руке подопечного, чтобы ее сбросить, когда Эрен решительным рывком притягивает капитана ближе, обхватывает запястье выпавшего в осадок незнакомца и твердо отбрасывает руку мужчины от плеча наставника — инкогнито, решительно не понимая, что происходит, делает инертный шаг назад, и капитан, в миг забыв о ладони на своей талии, вздергивает на того вопросительный взгляд. — Генерал, Вы в п…? — А Вы, юноша, кто такой? — Незнакомец, до этого находившийся с Риваем в равных условиях неосознанности, чуть приходит в себя и холодно перебивает капитана, и Эрен, наплевав на остатки здравого смысла, едко улыбается мерзкому деду. — Я — его парень, — с холодной язвительностью заявляет о несуществующих правах на напарника юноша, и, когда Ривай резко оборачивается в его сторону со взглядом, кричащем о критическом ужасе сложившейся ситуации, а незнакомец удивленно вскидывает брови, решительно продолжает: — Можно сказать, без двух дней муж. — Возможно, шокированное: «Блядь…», сорвавшееся с губ начальника мрачным шепотом, должно было что-то значить, однако пьяное сознание, не способное обрабатывать несколько задач в один момент, отказывается обдумывать потрясение Аккермана. — А Вы, я так понимаю, наглый, старый изврат, которому нравится домогаться пьяных коллег? Больше незнакомца, от шока застывшего с приоткрытым ртом и широко распахнутыми глазами, в состоянии критического недоумения находится разве что Ривай, который, потерявшись в ситуации сильнее других ее участников, может лишь растерянно пытаться поймать взгляд пьяного подопечного, в свою очередь не желающего отводить глаз, утонувших в бешенстве, от убогого старика с бабочкой. — Прошу прощения за неосведомленность — я просто новенький в отделе и еще не знаю всех здешних насильников, которых стоит отпи… — ЭРЕН ЙЕГЕР, ЗАТКНИСЬ, НАХУЙ, СЕЙЧАС ЖЕ!.. То, что кричит Ривай, Эрен осознает не сразу — до этого момента всегда безразличный начальник не то, что не повышал голос — даже не говорил с интонацией, которую можно было бы отличить от «скепсиса» невооруженным взглядом; однако, когда ярость и отчаяние ударяют по барабанным перепонкам, юноша, потерянно моргнув, наконец, удосуживается опустить взгляд и столкнуться с бездонным гневом, затопившим серебристую радужку. Впрочем, Ривай не тратит времени даром — испепелив подопечного волной отчаяния и злобы, тот, уперевшись рукой в грудь, твердым жестом отталкивает юнца прочь (тот, не ожидав подобной силы, едва не валится на спину, точно неуклюжий пингвин, однако в последнюю секунду успевает ухватиться руками за удачно подвернувшуюся дверную ручку и, ударившись спиной о стену, удержать равновесие), а после, проводив нелепое отступление яростным взглядом, делает решительный шаг навстречу незнакомцу, с непониманием наблюдающему за происходящим через плечо капитана. Ривай глубоко вдыхает и, приложив всевозможные усилия для восстановления душевого равновесия, старается говорить спокойно: — Прошу Вас, не слушайте его — он сумасшедший, — твердо заявляет напарник. — Он черт. Демон. Дьявол. Но он хороший парень и толковый полицейский: вчера он сделал огромный вклад в дело, о котором мы говорили. Произошедшее — ужасное недоразумение и полностью моя вина: мне нужно было следить за тем, чтобы умалишенные не напивались до состояния критического свинства, и я готов… — Да уж. Это факт, — холодно, без толики прежней извращенной приветливости обрубает незнакомец и, нервно одернув подол пиджака, переводит суровый взгляд, доселе сосредоточенный на лейтенанте (что без толики страха, зато с бравой яростью смотрит в карие глаза в ответ, пока, вспомнив о своем чересчур пьяном положении, пытается твердо встать на ноги), на оправдывающегося капитана. — Я побеседую с полковником Смитом на этот счет, — бросается безразличной угрозой инкогнито, после чего, подарив наставнику суровый прощальный взгляд, широким шагом направляется прочь, провожаемый крайним отчаянием в серых глазах — Ривай торопливо направляется следом. — Он и вправду не имел в виду ничего дурного. Он все неправильно понял, но он действительно неплохой профессионал и…! — Пытается, было, объясниться тот, однако незнакомец, слепо махнув рукой напоследок, бросает через плечо ледяное: «Хорошего вечера, капитан», после чего скрывается за поворотом, и Аккерман застывает посреди коридора каменной статуей, так и не сделав следующий шаг за скрывшимся в темени мужчиной… В коридоре повисает мрачная, многообещающая тишина. Далеко-далеко, где-то в противоположном крыле отделения по-прежнему грохочет музыка — ее отголоски долетают до забытого всеми закутка здания глухими басами и едва различимым оттенком невнятной мелодии. Примерно в десяти метрах, в самом конце узкого коридора, гудит и периодически потрескивает массивная лампа, встроенная в потолок. Неподалеку проходит женская компания — мелодичные голоса и звонкий, пьяный смех проносятся мимо сплошным вихрем и спустя пару секунд скрываются за поворотом, так и не позволив узреть своих обладателей. Эрен же слышит лишь грохот собственного сердца, отдающийся оглушительной пульсацией в ушах… И пускай взгляд чуть плывет и фокусируется с трудом, юноша предельно отчетливо видит, как капитан, обреченно склонив голову, прячет лицо в руках с видом смертника, и его трагичный вздох, приправленный кричащей позой, становится точкой кипения. С трудом, но лейтенант отталкивается от стены, выпрямившись в полный рост, и, в пару шагов настигнув напарника, рывком дергает того за руку на себя так же, как сделал во второй день их знакомства, когда Аккерман решительно направлялся в кабинет майора с намерением прекратить обоюдную пытку — вот только в этот раз в бешенстве находится сам Эрен, а Ривай, поднявший гневный взгляд на подопечного, выглядит больше смирившимся, нежели решившимся на поступок. И пусть взгляд напарника пышет ядовитым гибридом ярости и отчаяния, а мрачные отблески лампы переливаются в них смертельной опасностью, это нисколько не помогает лейтенанту взять себя в руки. — Какого хера. Ты. Перед ним. Оправдываешься. Должно быть, Эрену следовало бы контролировать свои эмоции и говорить спокойно: рассудительно объяснить свою позицию, рассказать, как произошедшее выглядело со стороны; однако юноша, находясь в крайней близости к разгрому и хаосу, цедит каждое слово сквозь зубы даже не с претензией — с голимым презрением, и капитан, не будучи слепоглухонемым и безмозглым, это понимает. Мрачная ярость, растекшаяся по венам крепким коктейлем и обвинениями, отливает голубыми бликами в серых глазах, проклевывается в сжавшихся кулаках и в намерении уничтожить, которое мужчина решает не сдерживать. Эрен не успевает ничего понять и хоть как-то среагировать, когда крепкие пальцы рывком отцепляют его руку от чужого предплечья, а следом острые костяшки врезаются в скулу с такой силой, что юноша, не удержавшись на ногах, с оглушительным грохотом врезается спиной в стену. Щеку обдает жаром, в глазах на мгновение темнеет, а позвоночник по ощущениям крошится в пыль без возможности восстановления, и лейтенант теряется в ощущениях. Он едва успевает осознать, где находится, и почему привкус крови на прокушенном языке становится в разы ярче, когда наставник, оказавшись рядом, сминает в кулак заднюю часть ворота рубашки и, поймав подопечного, точно котенка — за шкирку, твердым шагом направляется вглубь беспроглядной темени, силой утаскивая невменяемого юношу за собой. — Сказать, что ты — дегенерат, — гневно цедит мужчина, не обращая внимания на болезненный стон, сорвавшийся с губ лейтенанта, — значит, оскорбить всех дегенератов, конченое ты… Убожество. Напал трезвости, нашедший не без помощи адреналина и вскипевшей в крови ненависти, иссякает в самое неподходящее время — именно в тот момент, когда созревает необходимость идти вперед (переставлять ноги в строгой очередности, и при том поспевать за наставником, что шагает столь стремительно и резко, будто позади вот-вот взорвется бензоколонка), мозг отказывает с концами. Эрен еле плетется следом, согнутый напополам, то и дело запинается и заваливается, однако капитан сиюсекундно вздергивает его вверх и рывком побуждает идти дальше в многообещающем молчании. Кровь гудит в ушах сильнее прежнего: лейтенант слышит собственное сердцебиение настолько отчетливо, что, даже проходя мимо конференц-зала, в котором все еще грохочет странная музыка, улавливает лишь гулкий, торопливый ритм. Ноги заплетаются узлами, перед глазами неумолимо плывет, голова раскалывается на части, а мышцы спины сводит мерзкими спазмами с завидной периодичностью, и, может то — бред опьяненного сознания, но Эрену кажется, что с губ изредка срываются рваные стоны; а потому, когда начальник, подведя к знакомой двери, силой усаживает на пол и толчком в грудь заставляет откинуться спиной на стену, юноша не слышит ни приказа сидеть смирно, ни пары гневных ругательств, прилетевших вслед — собственный рваный выдох резонирует в ушах с такой силой, будто лейтенант подул в мембрану фонендоскопа. Пара секунд (минут?..) проходит в тумане — кажется, Эрен едва успевает моргнуть, когда перед плывущим взглядом мелькают знакомые зимние кроссовки, один из которых отточенным ударом врезается в бедро. — Двигайся, выродок, — гневно цедит Аккерман и, когда Эрен, тяжело сглотнув и запрокинув голову, чуть отползает от двери, отпирает хилый замок — лязг ключей и одиноко болтающегося брелока на них бьет по вискам молотом, и юноша жмурится с болезненным стоном. — Не корчись — не поможет, — холодно реагирует на пантомиму подопечного мужчина и, ухватившись за плечо пиджака, рывком тянет вверх — Эрен с трудом, едва не потеряв равновесие и не распластавшись по полу униженной лужицей, подрывается с места и не успевает возникнуть на тему злобы напарника, когда тот, отперев дверь нараспашку, вталкивает нерадивое адское создание в кабинет. Если Эрен вваливается в утонувшее в потемках помещение, как неуклюжая, пьяная вдрызг, депрессивная панда (едва перешагнув через невысокий порог и чуть ли не сделав отчаянный кувырок по холодному полу), то Ривай чинно шагает внутрь, точно зная: сегодня он покончит с вендеттой судьбы. И пока Эрен, едва восстановив равновесие, пытается руками найти невидимую опору в воздухе, мужчина твердо хватает того за предплечье и силой утягивает вглубь — к кожаному креслу, мрачно переливающемуся в свете придорожных фонарей. Без капли жалости капитан рывком разворачивает напарника лицом к себе и остервенелым толчком в грудь отправляет в плен холодной синтетической кожи, поролона и металлического каркаса, что больно врезается в спину, выбив с губ юноши рваный, отчаянный стон. И, возможно, будь в лейтенанте на два коктейля меньше, тот бы, сохранив прежний запал, гневно возразил такому поведению, однако удар в челюсть и прогулка «на поводке» здорово сбавили пыл. Вместо гнева в голове теперь — ноющая боль, в ушах по-прежнему гремит сердце, будто позади юноши расположился танковый батальон, а картинка перед глазами то мутнеет, то становится до боли резкой в зависимости от положения головы. Впрочем, капитана нисколько не смущает прискорбное состояние подопечного: уперевшись руками в спинку кресла, тот упирается коленом в свободное пространство между бедер напарника и склоняется будто в намерении плюнуть в ненавистное лицо — Эрен отчетливо ощущает горячее дыхание на коже, слышит рваные вдохи и едва может уловить реальность происходящего. — Ты… Конченый кусок дерьма, — злобно выдыхает в лицо напарника Аккерман, однако Эрен смутно слышит привычные оскорбления — хвойный парфюм, что еще вечером показался магическим, вблизи раскрывается, смешивается с запахом тела, переливается чем-то морозным — именно так должен пахнуть чудом расцветший в хвойном лесу ландыш… — Ты хоть понимаешь… Что натворил?.. Мужчина говорит тихо — почти что шепотом, и все же гнев в его голосе превращает невыразительный ропот в мелодию, которую Эрен, будучи трезвым, оценил бы, как вполне реальную угрозу, однако сейчас, находясь на перипетии эйфории и реальности, воспринимает, как приказ вникать. С трудом продрав веки, тот, наконец, видит серебристые глаза — даже в ночной темени они блестят, переливаются огнем, не позволяющим подойти ближе. И все же алкоголь — изобретение дьявола — стирает страх подчистую, и Эрен едко усмехается в ответ ярости в глазах начальника. — И что же такого я натворил, м?.. — Насмешливо интересуется тот, и пусть разобрать пьяную речь — задача не из легких, Ривай с ней справляется, и следом раздается треск атласа — мужчина вновь обхватывает ряд пуговиц на рубашке (вот только делает это с куда бόльшей злостью, нежели пару часов назад) и с силой вжимает подчиненного спиной в кресло. Взгляд, полыхающий ледяной яростью, мимолетно мажет по нахальной улыбке напарника, после чего вновь возвращается к пьяным зеленым глазам и впивается в них с намерением испепелить. — Ты… — Яростный шепот, антонимично граничащий с истеричным криком, оседает на онемевшей коже лица рядом мелких игл. — Сказал генералу полиции… Начальнику северного отдела… Что он — наглый… Старый изврат, которому нравится домогаться пьяных коллег… — Гневно цедит сквозь зубы напарник, однако лейтенант плюется едким смешком в ответ. — Да мне похуй, на какой должности он просиживает свою озабоченную задницу, — ядовито, с пьяным безразличием улыбается лейтенант. Взгляд — беззаботный и колкий одновременно — цепляется за волшебные блики на дне серебристой радужки. — Будь он хоть генералом армий, он не имеет никакого права склонять тебя к чему-то непо… — Никто меня ни к чему не склонял, адское отродье — это твой воспаленный, пьяный мозг нарисовал в пустой башке неизвестную никому картину, — с трудом проталкивая слова сквозь зубы отрезает Аккерман, на что Эрен вновь едко усмехается и, отринув последние остатки страха, уверенно поднимает руку. — То есть… — С улыбкой начинает юноша и, провожаемый суровым взглядом наставника, мягко накрывает то плечо, с которого столь уместно сполз пуловер, ладонью. — Если я сделаю так… — Твердо, без тени сомнений, Эрен сжимает плечо пальцами и затем медленно ведет руку вниз. — …Это не будет намеком?.. Резкая, болезненная пощечина, хлопок которой разлетелся по кабинету мрачным эхо — то, что юноша предвидел, а потому вместо сжавшегося от переизбытка чувств естества, тот чувствует лишь жар загоревшейся кожи, встрепенувшееся сердце и щекочущую изнутри гордость за свой поступок. Ривай же, резко выпрямившись, злобно отталкивает кресло прочь (и пусть силы в удар было вложено много, то едва откатывается на пару сантиметров к стене), после чего с рваным выдохом делает несколько широких шагов к двери и, встав к подопечному спиной, закрывает глаза ладонью театральным жестом. — Какой же ты… Идиот, — мрачный шепот разлетается по кабинету слабым эхо. Щека, на которую за последние пять минут пришлось сразу два отточенных удара, полыхает огнем — кожу пощипывает и печет, она наливается алым, завтра на том месте, куда совсем недавно врезались острые костяшки, наверняка расцветет лиловый синяк. Лицо немеет, как и кожа на затылке — чувствительность теряет с десяток баллов за раз, из-за чего ни щека, ни язык не болят, и все же привкус крови ощущается весьма отчетливо, и сглотнуть его не получается даже с третьего раза. Внешний мир чуть кружится — он кажется неестественно мутным и насыщенным, и лишь темнота, сожравшая кабинет без остатка, не позволяет мерзкой пульсации в висках превратиться в мигрень. И пусть ударов было немного (да и Эрену, привыкшему к побоям на единоборствах, не чуждо ощущать ноющую боль в костях), юноше кажется, будто его избивали толпой, и алкоголь, текущей горючим по венам, играет в этом не последнюю роль. Однако, невзирая на собственное плачевное состояние, лейтенант заставляет себя устало повернуть голову и бросить пустой взгляд из-под ресниц на смирившегося с бедой напарника. В полумгле, рассеянной светом придорожных фонарей, тот выглядит, точно почерневшая со временем серебряная статуя. Растрепавшиеся волосы переливаются слепящими бликами, неаккуратно разлетевшиеся в стороны пряди создают впечатление непривычного беспорядка — творческого, безумно притягательного. Оголившаяся шея и правое плечо кажутся белоснежными на фоне сумерек и черной одежды — Ривай кажется грациозным, прекрасным призраком, страдающим об упущенной жизни. Пуловер чуть смялся и задрался: хаотичные складки ткани обрамляют узкую спину, натягиваются на острых лопатках, в точности повторяют плавный изгиб позвоночника и разлетаются ближе к подолу. Тяжелая ткань брюк плотно обтягивает округлые ягодицы и крепкие бедра… — Ты ведь понимаешь, что увольнение может стать твоей меньшей проблемой?.. — Безжизненный вопрос, слетевший с бледных губ капитана, кажется фантомом — он балластом повисает в воздухе, однако Эрену не нужно думать над ответом. — Да и похер, — беззаботно усмехается лейтенант и, откинув голову на спинку кресла, с улыбкой прикрывает глаза. Ривай, обернувшись, дарит ему непонимающий взгляд, однако лейтенант, погрузившись в недра полусна, этого не видит и продолжает с глубинным спокойствием: — Пусть что хочет, то и делает. Зато я знаю, что смог защитить тебя от нахального извращенца… Капитан, услышав об этом, усмехается так нервно и резко, будто бы этими словами юноша нанес ему личное оскорбление. — О нет, мой дорогой, — тяжело и четко проговаривает наставник и, развернувшись, вновь возвращается за рабочий стол и присаживается на самый край лакированной поверхности. — Это была не защита, уж поверь мне. Лейтенант же, в который раз за день получив в свой адрес беспричинную претензию, тяжело вздыхает и устало приоткрывает глаза ровно настолько, чтобы видеть утонувший во мраке благородный профиль. — Вот как? — Устало бросает он, на что мужчина неторопливо кивает: — Вне сомнений. Это заставляет, недовольно цокнув языком, с трудом оторваться от спинки кресла и, уперевшись локтями в колени, склониться ближе к наставнику, чуть запрокинув голову в надежде сохранить зрительный контакт. — И что же это, в таком случае, было?.. — С прежней лукавой улыбкой уточняет юноша, и Ривай, не раздумывая, бросает скептическое и отчасти злое: — Ревность. То, с какой твердостью и решимостью было выдвинуто обвинение, загоняет в тупик сильнее собственного опьянения и неосознанности — юноша в мгновение выпадает в осадок. Еще тогда, из-за угла наблюдая за сомнительным поведением генерала (о звании которого лейтенант еще не был осведомлен), Эрен почувствовал нечто непривычное — что-то, с чем доселе никогда не сталкивался, однако назвать то чувство ревностью будет весьма глупо. Да, он безусловно вышел из себя: юноша взбесился, его в секунду обуздала неоправданная паника, а в голове стало пусто; однако это — не более, чем обыкновенная ярость на человека, позволившего себя больше положенного… Разве…? — Нет, — едко прыскает юноша, мотнув головой, на что напарник, скептично выгнув бровь, отвечает однозначным: — Да. Это возмущает сильнее. — С чего бы мне вдруг ревновать тебя?! — С претензией возникает Эрен и, нахмурившись, строго заглядывает в серебристые глаза — и пусть картинка чуть плывет и смазывается, лейтенанту не требуется прилагать усилий, чтобы увидеть скептичную насмешку в них, что побуждает распаляться сильнее: — Да я ведь тебя на дух не переношу! — Возмущенно прыскает юноша, беспочвенно обвиненный в чувстве, которое никогда не понимал и не готов был принимать в свою сторону. Ривай же на это выразительно скрещивает руки на груди и, склонив голову, с непонятным оттенком веселья уточняет: — Неужели? — Еще как! — С готовностью восклицает лейтенант и, опробовав удачу на прочность, с трудом поднимается на ноги, чтобы оказаться не просто на уровне — выше напарника. Тот, впрочем, отвечает на это насмешкой в блестящих серых глазах, и Эрен понимает, что теперь доказать свою правоту — дело принципа. — Да ты раздражаешь меня просто своим существованием! — С охотой ввязывается в спор, из которого не выйдет победителем, тот. — УМУ НЕПОСТИЖИМО! Аккерман на очередной эмоциональный всплеск отвечает привычным ледяным спокойствием, на сей раз приправленным любопытством и едва уловимой ноткой веселья. — Вот как? — Продолжает осознанно подначивать мужчина, и лейтенант — пьяный и уставший, — ведется, точно маленький ребенок. — Именно так! — Со всем своим пьяным рвением кивает юноша, неосознанно повысив голос — незначительно, и все же ощутимо. — Меня бесит в тебе буквально ВСЕ! Мужчина, услышав об этом, вопреки ожиданиям не злится — с пониманием кивает и, продолжая завуалированные издевательства, вежливо интересуется: — Например? И, может, Эрен и вправду идиот, коим его считают, однако его не останавливают ни свистопляска чертей в глазах цвета мокрого асфальта, ни легкость холодного голоса, ни расслабленная поза и заинтересованность в оскорбительном диалоге, а поэтому юноша с готовностью отвечает: — Твоя надменность, — злобно огрызается тот и, забывшись, решительно тычет пальцем в грудь напарника — тот, склонив голову, провожает «суровый» жест чуть удивленным взглядом. — Твоя холодность. Самооценка, улетевшая к альфа центавре. Позиция: «есть два мнения: мое и неправильное». Бесконечная ненависть к человечеству… Да ГИТЛЕР не ненавидел людей так же, как ТЫ! — Продолжает гневно перечислять юноша, сопровождая каждую претензию остервенелым тычком в грудь, на что капитан, устав наблюдать за однообразными жестами, поднимает скептический взгляд на пьяные зеленые глаза. Впрочем, злости в серых глазах по-прежнему нет — с каждым мгновением в них проклевывается все больше ростков любопытства и юношеского веселья, столь неприсущего суровому напарнику. — Да что ты? — Холодно усмехается капитан, вновь выразительно склонив голову к оголившемуся плечу, но Эрен, заведясь с пол-оборота, его не слышит. — Твоя вечная грубость. Полное отсутствие уважения к другим… Да к черту! Полное отсутствие уважения к СЕБЕ! — Яростно восклицает лейтенант, едва ли не перейдя на крик, на что напарник, сдерживая усмешку, скептично возражает: — «Самооценка, улетевшая к альфа центавре» и «полное отсутствие уважения к себе» как-то не стыкуются… Эрен же, утонувший в собственном негодовании, отказывается вникать в суть противоречий. — Как?! Я не понимаю! КАК?! — Все же не сдержавшись, он переходит на неподобающе громкий тон и, обхватив напарника за плечи, сжимает их тисками, не позволяя отстраниться. — Как можно позволять…?! Позволять…?! КАКОМУ-ТО УЩЕРБНОМУ ДЕДУ…! — И почему же это тебя так волнует?.. Спокойный тон, к которому юноша уже успел привыкнуть, и толика насмешки в нем не действуют вовсе, а вот смысл заданного вопроса прилетает кирпичом в затылок. Этот удар резкий и неожиданный, крайне болезненный — Эрен слышит, как мысли, с размаху врезавшиеся друг в друга, крошатся в пыль, чувствует болезненную пульсацию в месте удара, осознает, что не может найтись с ответом, и от этого ощущает себя крайне жалким, наивным и глупым… Ривай же, не меняясь в лице и в манерах, так и стоит: склонив голову к плечу и скрестив руки на груди; в серых глазах переливается мрачное веселье. Воспользовавшись мгновением долгожданной тишины, тот уверенно продолжает: — Раз уж ты настаиваешь на том, что ревность ни при чем, и ты так сильно меня ненавидишь, что «уму непостижимо»… — Задумчиво и вкрадчиво, неторопливо проговаривает мужчина, всецело приковывая внимание к тихому, невыразительному голосу и к бледным губам. — То почему вмешался?.. «Защитил», как ты сам сказал. Какое тебе до этого дело? — Невыразительно усмехается тот, и Эрен вновь чувствует себя в небольшой, уютной кофейне, сидя напротив предполагаемой убийцы, за разговором с которой либо разгадка, либо смерть. Ривай тем временем, поняв, что правда на его стороне, отворачивается, устремив взгляд в ночную темень за окном. — А если тебя вновь замучила совесть, то почему сказал генералу, что мы трахаемся?.. Не проще было бы соврать, мол… Меня зовет Ханджи? Или сработала сигнализация в машине?.. Ты бы не оскорбил генерала, а я бы спокойно ушел… К тому же, из всех моих «недостатков» ты возмутился именно случившемуся в коридоре, хотя понятия не имел, о чем шла речь, да и к пункту «неуважения самого себя» у тебя имелись куда более весомые аргументы… — Закончив крайне логичную, разумную и степенную мысль, мужчина вновь поворачивает голову и со спокойствием, присущим лишь медитировавшим столетиями монахам, заглядывает в опустевшие зеленые глаза. — Неужели это ни о чем не говорит?.. Говорит. По крайней мере, должно говорить, и Эрен, даже будучи в состоянии пьяной, возмущенной донельзя субстанции, это осознает, однако треклятое упрямство и отсутствие внутреннего самоощущения заставляют сознание работать в аварийном режиме в поисках обходного пути. И как бы то ни было удивительно, вскоре опустевшая черепная коробка выдает короткое, неубедительное, но крайне агрессивное: «Стресс», — сказанное столь нервно и твердо, будто юноша сейчас находится не в мрачном кабинете, наедине с напарником, а в судебном зале, на скамье подсудимых, обвиняемый в преступлениях, повлекших бы за собой смертный приговор. Капитан в ответ на это, все же не сдержавшись, холодно усмехается и безынтересно, с крайней степенью недоверия и безразличия уточняет: — Стресс, значит? На что лейтенант кивает так твердо и убедительно, как только может в своем плачевном состоянии. — Я нервничал, — едко огрызается тот. — Некогда было искать подходящую отговорку. Последние слова становятся почти плевком — столько в них яда и плохо скрываемого гнева: на себя или на капитана — непонятно; однако напарник реагирует на удивление спокойно. Кажется, его вовсе не возмущают слова, не беспокоит интонация, с которой те были произнесены: какое-то время он отрешенно смотрит в по-пьяному пустые изумрудные глаза, что с животным пылом смотрят в ответ, затем устало вздыхает: «Понятно», и легким, литым движением сбрасывает чужие руки со своих плеч тыльными сторонами запястий. В который раз за вечер Эрен не успевает осознать, что происходит, когда по кабинету вновь раздается глухой треск натянутого атласа, и чужие скульптурные пальцы, ухватившись за ворот рубашки, рывком притягивают ближе. Весь тот запал, что зародился в момент несвоевременного, «беспричинного» упрека, иссякает в момент — он выветривается из груди так же быстро, как и появился, синхронизировавшись с мыслями, что за пару секунд блекнут, а после и вовсе становятся прозрачными, теряют свой прежне ощутимый вес. В сердце вместо доселе бушевавших чувств остается лишь слепая, наивная потерянность — настолько острая и необъяснимая, что хочется разрыдаться. Тело деревенеет, его несносная тяжесть подкашивает ноги, едва ли не вынуждает грузом упасть обратно в кресло. Руки же повисают канатами — юноша не знает, куда их деть, и те безвольно падают вдоль тела, когда бледные, сухие губы касаются других — пухлых, горячих. От Ривая пахнет тяжелым табачным дымом — тот умело сливается с парфюмом в единую симфонию, вводящую в транс за одно мгновение; в его губы плотно въелся кисловатый привкус крепкого коктейля и холод ментола выкуренной сигареты. Эрен же впервые задумывается о чуть притупившихся, но все еще отчетливо прослеживающихся металлических нотках крови на своих губах. И будь он чуть менее пьяным и чуть более реалистичным, не увидел бы в этом ничего манящего, однако сейчас, когда капитан рвано выдыхает в невинный поцелуй, сочетание табака и крови отчего-то срабатывают, как мощнейший наркотик, следом за которым разумность уступает главенство чему-то неподконтрольному, отчасти животному. В тот момент, когда здравый смысл делает шаг назад, юноша делает твердый шаг навстречу человеку, которого ненавидит и желает заполучить одновременно, решительно кладет одну руку на талию (накрывает крайне собственническим жестом, впивается пальцами в кожу будто с намерением оставить полосу мелких кровоподтеков), вторую же запускает в растрепавшиеся чернильные волосы и, не думая ни о чем, отвечает на поцелуй — настойчиво, агрессивно, не забывая о характере сложившейся ситуации. Отпустив момент, позволив ему складываться любым угодным образом, он жадно сминает бледные губы напарника своими, перехватывая инициативу, сжав чернильные пряди в кулаке, уверенно тянет вниз, заставив капитана запрокинуть голову, второй рукой же твердо выдирает заправленный под ремень край подола пуловера и накрывает ладонью разгоряченную кожу — и пусть ткань жалобно трещит, протестуя, юноше плевать. В голове загорается ряд неоново-красных ламп, твердо стоящих на критической опасности происходящего, и лейтенант отдается мгновению с головой. Эрен непозволительно теряется в происходящем: ловит горячее дыхание, упивается терпким вкусом чужих губ, тонет в атмосфере пожара, сожравшего все пространство вокруг; и, когда сильные руки уверенно толкают назад, без сомнений падает в скрипнувшее от натуги кожаное кресло. Пока взгляд с трудом находит и фокусируется на переливающихся жемчугом в отблеске придорожных фонарей глазах, руки сами тянутся к очерченной талии с намерением притянуть ближе, однако капитан ловко обрубает попытку вернуться в атмосферу катастрофы отточенным ударом — бьет по протянутым рукам несильно, но твердо, после чего одним литым движением отталкивает чужие ладони в сторону. — Что и требовалось доказать… — Шумно выдыхает мужчина, и тонкие губы, налившиеся алым, трогает легкая, едва заметная усмешка… Что именно произошло, лейтенант понять не успевает — ни одна мысль не умудряется проскользнуть сквозь пелену сволочного тумана, когда Аккерман твердым жестом ставит ногу на кресло, аккурат промеж бедер подопечного, и, оперевшись на нее локтями, склоняется к юноше будто в намерении вновь ударить. — А теперь слушай и внимай, сатаненок, ибо повторять не стану, — холодно, с прежней яростью, будто бы поцелуя и не было вовсе, приказывает Ривай, однако пьяный мозг юноши может лишь рассеянно наблюдать за бликами на вконец растрепавшихся волосах. — Что бы там ни придумал твой больной мозг… Между нами ничего нет и быть не может. Никогда. — Капитан говорит сурово, с присущим ему давлением, каждое слово отпечатывается клеймом на подкорке мозга. — Ты не имеешь никакого права влезать в мои разговоры. Ты не имеешь никакого права заявлять, будто я — твоя собственность. Мы не состоим в отношениях, и никогда не будем. И мне плевать, влюблен ты или хочешь секса на одну ночь — с таким, как ты, я даже за руку не возьмусь без весомой на то причины. И если ты еще хоть раз… — Скульптурный указательный палец болезненным тычком врезается в грудь Эрена, и тот, остро прочувствовав на себе тонкости дежавю, опускает на него потерянный взгляд. — …Осмелишься «защищать» меня, выбитые зубы станут твоей наименьшей проблемой. — Я не… — Пытается возразить лейтенант, подняв едва ли осознанный взгляд на наставника, однако тот, не желая слушать спутанные оправдания, продолжает с бόльшей решимостью: — Мелкие, неосознанные адские создания не в моем вкусе. И если смазливым девочкам было достаточно твоей не менее смазливой морды, то спешу тебя разочаровать — в их круге меня не будет никогда. — С этими словами мужчина статно выпрямляется, расправляет плечи, спускает ногу на пол и, подарив напарнику холодный взгляд из-под ресниц, направляется к подоконнику, провожаемый тотальной неосознанностью в зеленых глазах. — «Ущербный» из вас с генералом только ты. И да, возможно, ему не стоило вести себя столь фривольно, но это только мое дело, и никак не твое. — Схватив с подоконника полупустую пачку сигарет, Ривай ловко прячет ее и зажигалку в карман брюк, одергивает задравшийся пуловер и направляется к выходу. Лишь оказавшись в дверях, он оборачивается и смотрит в пустые глаза нерадивого подчиненного. — Генерал пытался выторговать у меня подробности дела, которым мы сейчас занимаемся, чтобы ты знал, — холодно возвращает к реальности напарник. — И местами он вел себя и вправду нахально, да и предложение уединиться было лишним, но если ты думаешь, что я не смог бы постоять за себя в критической ситуации, то ты… Очень. Ошибаешься. Закончив с нравоучениями, тот резким движением дергает дверную ручку и отталкивает дверь в сторону с такой силой, что та со скрипом отлетает в сторону и врезается в стену — лишь в этот момент мозг вновь начинает работать: с трудом и с натужным скрипом, но шестеренки все же начинают вращаться, и Эрен торопливо поднимается с места. — Я…! — Вновь пытается отчаянно возразить юноша, однако капитан, выйдя в коридор, оборачивается с холодным приказом. — Чтобы через десять минут духу твоего здесь не было. Ночуй, где хочешь, — бездушно приказывает тот и, не услышав потерянного: «Но…!», прилетевшего вслед, твердой рукой захлопывает дверь — та врезается в дверной косяк с оглушительным грохотом.

***

Загородный дом живьем сожрал мрак: сгустившиеся сумерки тлеют изнутри, пока черные тучи жадно прячут луну и звезды. Просторную гостиную освещают лишь тихо потрескивающие в камине поленья. Девушка сидит на узком дизайнерском диване, купленном по настоянию сестры для того, чтобы «разнообразить интерьер». Ноги закинуты на подлокотник, под спиной — декоративная подушка, на коленях — дорогой ноутбук. Она лениво листает ленту соцсети в поисках чего-то цепляющего, способного выбить из груди тревогу, а из головы — сомнения, когда телефон, отложенный на кофейный столик, дает о себе знать пульсациями коротких вибраций. Долго не думая, она дотягивается до сотового и, даже не взглянув на дисплей, слепо принимает вызов. — Уже посмотрела? — Холодно интересуется та и, зажав телефон между ухом и плечом, возобновляет поиск «шедевров» соцсетей. — Посмотрела, раз уж звоню. Холодный, грубый голос резонирует глухой головной болью — тот бьет в литавры, и их громогласный гомон заполоняет собой все пространство, не оставив ни шанса на побег. Суровый тон не предвещает добра, однако девушка, давно привыкши к подобному, остается невозмутимой. — Что скажешь? — Холодно любопытствует она и, кликнув на очередную группу, в которой стабильно публикуют скандальные статьи о звездах шоу-бизнеса, принимается листать страницу в надежде отвлечься на бредовые сплетни. — Что мы в дерьме. Ты — в первую очередь. Меня-то они не знают, — в мгновение прилетает злобный ответ, однако «Ниа» лишь тяжело вздыхает и, дойдя до поста о богом забытой актрисе времен черно-белого кино, останавливается. — Скажешь мне, какая пустоголовая скотина заразила тебя гениальностью, да так, что ты устроила детективу свидание? — А что мне нужно было сделать? — Безынтересно парирует гневный вопрос девушка, пробегаясь поверхностным взглядом по плывущим перед глазами строчкам. — Сбежать? Или сдаться властям, как добропорядочная гражданка великого государства? Пухлые губы трогает усмешка — усталая, нервная и дрожащая, но крайне едкая, издевательская. Сестра на другом конце провода вздыхает тяжело и раздраженно — она крайне близка к истерике, и «Ниа» понимает это, а потому продолжает дрожаще улыбаться и, просмотрев новость о наркозависимости звезды шестидесятых, сворачивает пост, после чего продолжает поиски. — К тому же, мне нужно было убедиться в том, что тогда мы видели его, и я не сошла с ума, — лениво продолжает рассуждать фотограф, стремительно пролистывая ленту. — У него, конечно, яркая внешность, но мы были далеко, да и эти чертовы гаражи… — Плевать, — рвано выдыхает сестра в ответ, после чего на другом конце провода повисает драматичное молчание. Слышится скрип пружин, шорох войлочных тапочек по паркету, следом щелкает пробка от бутылки, раздается журчание алкоголя и шипение мелких пузырьков. Следом глоток… Еще один. «Ниа» не замечает, как инстинктивно глотает следом, пока сердце делает надрывный прыжок. — Значит так. Сестра говорит холодно, без лишних эмоций — оставив чувства на берегу, та ступает на тонкий лед стратегии, которую приходится придумывать в спешке, на скорую руку, отчего вероятность ошибиться возрастает многократно. — Раз уж ты его привела, тебе с ним и разбираться, — бездушно выплевывает та. — И мне до лампочки, как ты его подставишь: приведешь к Груше, раскрутишь, как свою псевдо-модель и внушишь какое-нибудь дерьмо, вручишь нож и пырнешь себя — выбор за тобой, но через две недели он будет либо в тюрьме, либо в гробу. С пухлых губ срывается смех — по-прежнему усталый и вымученный, нервный, но крайне едкий, нахальный, способный поставить на место любого… — А иначе? — А иначе в тюрьме или в гробу окажется не он. …Любого. Кроме сестры. Следом за мрачной угрозой слышатся частые гудки, действующие на нервы похлеще преследования полиции. Телефон с истошным криком улетает в противоположную стену.