Черный лебедь

Пожалуй, пост-рождественское утро можно было назвать самым спокойным утром за прошедшие две недели (что стало весьма удивительным открытием для Ривая, ведь обычно оно отдавало приступом паники из-за незавершенных накануне дел и усталостью после очередных ссор с друзьями). Непонятного содержания коктейль в едва ли разумном количестве поспособствовал крепкому сну, холодный душ взбодрил, а крепкий чай — согрел, расслабил. Тишина в квартире (которая раньше ощущалась, как приступ неизбежного одиночества, а сейчас воспринимается, как воплощение всего прекрасного и мирного) успокоила, было, расшатанные нервы. Никакой ругани, никакого сарказма и никакой пассивной агрессии — мелодичный свист чайника, рокот работающего телевизора и треск конфорки… Идеально. И капитан думал, утро не может стать лучше, однако, сев в машину и обнаружив, что вместо раздражающей болтовни подопечного может послушать радио, осознал, что поспешил с выводами. Дорога до отдела спокойная, размеренная: утром после праздника люди предпочитают выспаться и как следует отдохнуть, провести время с семьей или в гордом одиночестве, так что автомобилей на трассе крайне мало, и те плетутся еле-еле, будто с опаской неудачно прокатиться по гололеду. Светофоры работают через один: первый беспрестанно горит зеленым, второй мигает желтым, третий — вновь зеленый, четвертый светится сразу тремя цветами, что не может не радовать. Пустые тротуары же впервые за долгое время не напрягают, не заставляют вспоминать о том, что мужчина сейчас тоже мог бы проводить время с близкими, а позволяют, выдохнув, предположить, что работы сегодня будет немного. Когда же Аккерман шагает в отделение, ощущение праздника усиливается в разы: мертвенная пустошь в коридорах и мирно посапывающий дежурный, растекшийся по стойке полуживой лужицей, радостно напоминают о том, что прошедшее рождество стабильно влечет за собой пару-тройку дней нерушимого спокойствия и тишины. И пускай беспечность дежурного несколько раздражает, мужчина решает не тревожить его, а потому молча кладет запасной ключ от кабинета рядом с рукой спящего и, прокрутив собственный комплект на пальце, с фундаментальным чувством удовлетворения направляется вглубь по коридорам. В кабинете, как и ожидалось, по-прежнему пусто: нет ни раздражающего каштанового веника, ни куртки на вешалке, намекнувшей бы на присутствие подопечного в отделе; однако Ривая это не злит. Да, часовая стрелка уже гордо шагнула к девятке, а минутная перевалила за двенадцать пару секунд назад, однако сегодняшнее опоздание лейтенанта мало того, что было вполне ожидаемым (вряд ли человек, от которого за километр разило спиртом, и который разговаривал так, будто едва вышел из кабинета лоботомии, проснется с утра пораньше и бодрым шагом направится на работу к начальнику, оставившему на смазливом лице пару новых синяков), так еще и казалось банальной необходимостью: как месяц голодавшему нельзя объедаться и месяц не пившему — выпивать за раз десять литров, так и едва не пережившему инфаркт от бесконтрольного гнева не стоит сразу видеть персону, ставшую тому причиной. Поэтому капитан лишь устало вздыхает, после чего, повесив пальто на плечики, заваривает кружку чая и садится за работу. На самом деле, все те бумаги, которые ему прислали еще две недели назад, он мог бы разобрать за пару-тройку дней, если бы его никто не отвлекал. Однако зеленоглазое адское создание, вечно сидящее напротив и то и дело затевавшее словесные баталии, новое дело, требующее особого внимания и стократного повторения однотипных рассуждений и действий и бесконечные новые файлы, прилетающие на почту и дополняющие старые, не позволяли закончить со старыми делами. Так что сегодня, когда адское нашествие в ближайшее время не предвидится, а новое расследование временно поставлено на паузу, Аккерман берет себя в руки, закрывает окно и жалюзи и углубляется в работу. Сперва мужчина перепроверяет все то, что пытался разобрать в тот день, когда двое главных врагов, объединившись, без предупреждения отправились штурмовать мусоровоз, и, найдя с десяток глупых ошибок, самодовольно кивает решению не передавать сомнительно отредактированные документы начальству. Затем переходит к новым. Акты, постановления, ордеры, целые папки с делами, которые он (по бумагам) должен был курировать — отредактированные и приведенные в пристойный вид бумаги с расставленными подписями улетают на почту Смита с космической скоростью. Спустя пять часов работы (после трех кружек чая и четырех перекуров у приоткрытого окна) последний документ отправляется на почту начальника, и Ривай, выдохнув, расслабленно откидывается на спинку скрипнувшего кресла. Ощущение завершенного дела, откладываемого на безвременное «завтра» неделями, дарит ощущение покоя и умиротворения: капитан чувствует, как скала, обрушившаяся на плечи, стремительно идет трещинами и мелкими камушками скатывается на пол, после чего крошится в пыль… Пыль. Злобно выдохнув, Ривай открывает глаза и окидывает кабинет придирчивым взглядом. Трижды (по возможности четырежды) в неделю тот устраивал уборку и вымывал до скрипа все, до чего только мог дотянуться, однако последние две недели внесли некоторые коррективы в его привычное расписание, из-за чего наведением порядка приходилось заниматься уборщице, которая, в общем-то, решала особо не заморачиваться, из-за чего «чистота» (на первый взгляд) казалась Аккерману жутким бардаком. Пыли на столе и на подоконнике немного, на полу — лишь несколько грязных отпечатков подошвы ботинок самого мужчины, оставленных утром по пришествии на работу, мусорное ведро наполовину пустое, однако Ривай видит картину иначе. Стол и подоконник в его глазах становятся вполне удачным местом для роста колонии пылевых клещей, влажные следы подтаявшего снега на полу кажутся ему загрязненными озерами, что грозятся вот-вот растечься по всему полу, а мусорное ведро, в котором нет ничего кроме неудачно подписанных бумаг, вызывает столь резкое чувство отвращения, что Аккерман предпочел бы выколоть себе глаза, чтобы больше никогда не видеть ничего подобного… При мысли же о том, что и дома, должно быть, ситуация ничуть не лучше, однако капитан упорно не обращал на это внимания из-за острой нехватки времени, по спине пролетает холодок. Однако, вопреки своим мыслям, мужчина продолжает вальяжно покачиваться на кресле — ощущение покоя и мирной жизни не позволяют слепо сорваться и приняться драить кабинет в столь редкий выходной день. Аккерман любит убираться. Ему нравится, выключив гаджеты и оставив на фоне лишь монотонно бубнящий телевизор, хвататься за средства и тряпки, погружаясь в пучины перфекционизма. Однако сегодня, когда впервые за две недели ему выпал шанс побыть в тишине и одиночестве… Шумный выдох разрезает тишину кабинета надвое, когда Ривай, выпрямившись, вновь тянется к кнопке включения ноутбука. «К черту», — скупо решает тот. — «Сделаю завтра». Дисплей едва успевает загореться, а сам ноутбук — издать недовольный рык, когда мужчина торопливо вбивает пароль и, не дожидаясь полноценной загрузки, клацает мышкой по иконке браузера. Пожалуй, впервые за все то время, что подписался на эту авантюру, Аккерман благодарен Ханджи за настойчивое требование оформить подписку на онлайн-кинотеатр вместо просмотра фильмов на сомнительных пиратских сайтах с кучей рекламы. Мужчина уверенно вбивает в строку поиска «Джанго Освобожденный» и, едва на экране высвечивается плеер, твердой рукой бьет по клавише пробела, начиная киномарафон. Ривай не раз смотрел этот фильм. Квентин Тарантино — не самый безобидный режиссер: фут-фетишист, признавшийся, что был бы маньяком, если бы не снимал фильмы о серии кровавых расправ, у многих вызывает напряжение, однако капитан явно не относился к пресловутым «многим». Для него (для человека, в жизни которого кровь является не более, чем соединением химических элементов или гипотетической уликой) происходящее на экране — эпичная картина, а не воплощение жестокости. И пускай фильмы именитого режиссера во многом пестрят гиперболизацией, мужчина раз за разом включал «Джанго» после особо тяжелой рабочей недели. Ему нравилось, едва оправившись от стресса, погрузиться в атмосферу Миссисипи середины девятнадцатого века, нравилось, внешне оставаясь холодным и равнодушным к происходящему, внутренне ликовать наказанию за несправедливость и огорчаться при виде обратного. Так и сегодня, погрузившись в перипетию сложных событий оскароносного фильма, тот не замечает, как время понемногу близится к трем часам дня. И лишь когда сюжет достигает кульминации, мужчина вынужденно возвращается в реальность: грохот тяжелой подошвы о пол и смачные ругательства, звучащие все более отчетливо по мере приближения бури к кабинету, заставляют ненадолго вынырнуть из красот диких пейзажей Миссисипи и вспомнить о том, что главная проблема в данный момент — не расовая ненависть, а инцидент с участием адского отродья и генерала полиции. Ривай не успевает предпринять ничего из запланированного: ни спрятать отрытую в недрах шкафа шоколадку, на которую явно будут претендовать, ни поправить растрепавшуюся прическу, ни остановить фильм; как в кабинет без стука врывается разъяренное нечто. И в происходящем не было бы ничего забавного, если бы именно в тот момент, как спокойные серебристые глаза столкнулись взглядами с взбешенными — карими, главный злодей не начал бы свой монолог. — А они заладили: «Давайте сечь его до смерти!», «Бросим его мандингос!», «Скормим его собакам Стоунсайфера!». А я им говорю: «Что в этом особенного? Мы делаем это все время», — после очевидных угроз Стивен замолкает, и его задумчивое выражение лица точь-в-точь вторит выражению лица побелевшей от злости подруги. — И тут вдруг, внезапно… Словно из ниоткуда. Мисс Ларе приходит в голову мысль! Отдать тебя горнодобывающей компании Леквинта Дики. — Гневный выдох Ханджи, разлетевшийся по кабинету, напрягает похлеще идей расправы над Джанго, однако Ривай так и не может заставить себя опустить занесенный над кнопкой пробела палец. — И с этих самых пор… Ты будешь рабом на шахте Леквинта Дики… Будешь там… До своего последнего дня. Каждый день. День за днем… Ты будешь размахивать кувалдой, превращая большие камни… В маленькие осколки. — Бросив беглый взгляд в сторону монитора, Аккерман уже хочет поставить фильм, наконец, на паузу, однако вновь восторгается идентичности настроений и лиц подруги и Стивена и не может сдержать рвущегося из груди странного звука: эдакой смеси выдоха и сдавленного смешка. — Когда ты окажешься там… Они сразу отнимут у тебя имя… Дадут тебе номер… И здоровую кувалду! И скажут: «Работай!». Одно дерзкое слово, и тебе отрежут язык. Они умеют это делать — ты не умрешь. О-о-о-о… Они делают это мастерски! — Ривай… Имя, которое мужчина не раз слышал из уст подруги, сегодня звучит особенно пугающе: это не похоже на опечаленный вздох или на радостное восклицание, не похоже на возмущенную претензию или на злобный выговор — сегодняшнее «Ривай…» скорее напоминает животный рык, что, вкупе с подрагивающим пальцем, указывающим строго на монитор, заставляет, наконец, с опечаленным вздохом поставить фильм на паузу. Едва злодей на экране, замерев, замолкает, кабинет окутывает мрачная, многообещающая тишина. Ривай покачивается на кресле, из-за чего металлический каркас возмущенно скрипит под тяжелым весом, настенные часы с размеренным тиканьем отмеряют минуты, мирный шум едва проснувшегося города льется сквозь приоткрытую форточку, однако мужчина концентрирует все свое внимание на тяжелом, надрывном дыхании подруги. Несмотря на то, что капитан без споров поставил фильм на паузу, Ханджи продолжает указывать на ноутбук подрагивающим от гнева пальцем, однако Аккерман не решается попросить ее опустить руку — взбешенный вид майора подсказывает ему, что споры могут подождать. Девушка выглядит так же, как и каждый день на работе, и все же что-то в ее образе неуловимо изменилось. На смену неоновой пружинистой резинке для волос пришла самая обыкновенная тканевая, выцветшего черного цвета, что едва держит разваливающийся на ходу неаккуратный хвост. Алые волосы растрепались и теперь «клочьями» торчат в разные стороны. Очки в яркой оправе куда-то пропали — теперь они не отвлекают от белизны уставшего лица, не скрывают почерневшие синяки под глазами. Без толстых стекол с задорными бликами на них припухлость карих глаз и покрасневшие уголки становятся в разы заметнее. Губы бледные и потрескавшиеся — на них не видно следов привычного прозрачного блеска. Яркие рубашки остались забытыми — вместо них на девушке простенький вязаный свитер непритягательного серого оттенка, брюки не изменились, а вот привычные сапоги с кучей застежек исчезли вместе с рубашками: их место теперь занимают сомнительные потертые кроссовки… «Вряд ли зимние», — скупо замечает про себя Ривай, после чего поднимает хмурый взгляд на бледное лицо подруги. — Насколько все плохо? Он спрашивает холодно, без лишней экспрессии и максимально в лоб, чтобы возможностей увильнуть от ответа не осталось. Только слепой идиот и человек, который совершенно не знает Зоэ, не понял бы, что та поругалась с мужем, а капитан ни к одной из этих категорий не относился. И если в любой другой день он воспринял бы новость о ссоре друзей куда спокойнее, то сегодня, осознавая собственную причастность к произошедшему, не может игнорировать липкий холод, растекшийся под ребрами. Веселье, что до этого настырной щекоткой выбивало из скептика позитив, стремительно развеивается на сквозняке, как и готовый вот-вот сорваться с языка саркастичный бред. Ханджи в свою очередь, поняв, что ее раскрыли, тяжело сглатывает и, наконец, отмерев, нервно пролетается рукой по волосам в надежде исправить неподвластный ей беспорядок — ее рука по-прежнему дрожит, и теперь Ривай понимает, что это ни коим образом не связано с гневом. Скупое: «Жить можно», прилетевшее в ответ мрачным, хриплым голосом, нисколько не помогает восстановить душевное равновесие, а потому мужчина твердо поднимается с кресла и, не терпя возражений, подходит к подруге — та, не сразу осознав, что от нее хотят, сперва делает пару инертных шагов назад, однако, когда капитан сперва за локоть дергает ее на себя, а затем, приобняв за плечо, уверенно утягивает вглубь кабинета и сажает в кресло, нервно выдыхает. — Что…? — Я налью тебе чай, — холодно обрубает вопрос Аккерман и, достав из шкафа запасную кружку, направляется к выходу из кабинета. Когда же майор вновь пытается спросить: «Куда…?», тот отвечает с прежним напускным равнодушием: — Помою и вернусь. Жди здесь, — после чего, бросив на подругу косой взгляд через плечо и уловив слабый кивок в ответ, выходит в коридор. По пути в уборную мужчина сталкивается с несколькими несчастными сотрудниками, которым не повезло заступить на службу в общий выходной, однако, когда те нервно дергаются и внезапно меняют траекторию своего движения, не находит в этом ничего удивительного — подобная реакция вошла в привычку спустя неделю работы в новом отделении, поэтому Ривай не обращает на исказившиеся в смеси паники и стыда лица сотрудников должного внимания (лишь единожды, когда особо впечатлительный парень, развернувшись, впечатывается носом в угол стены, Аккерман провожает позорное бегство суровым взглядом, однако быстро теряет к бедолаге интерес и заходит в туалет). Он тщательно вымывает кружку под потоком холодной воды, смывая пыль и остатки чего-то липкого, протирает внутри и снаружи бумажными полотенцами, на обратном пути наполняет кружку кипятком из кулера и, заходя в кабинет, готовится к серьезному разговору… Когда же суровый, сосредоточенный и несколько виноватый взгляд натыкается на подругу, что, позабыв о собственном горе, с любопытством смотрит в экран ноутбука, толика напряжения нехотя отлипает от каменных мышц спины. Ханджи явно замечает чужое присутствие, однако, понимая, кто именно пришел, ни на секунду не отрывается от увлекательного фильма, и Ривай, не решившись тревожить ее лишними вопросами и требованиями, в тишине возвращается к шкафу. Закинув чайный пакетик в кружку, мужчина твердой рукой ставит дымящийся напиток возле руки девушки и, мягко приказав: «Пей», через пару секунд возвращается со стулом в руке (о том, что обычно на этом стуле сидит не он, Аккерман предпочитает не задумываться). Когда подруга делает первый глоток и морщится, недовольная температурой чая, Ривай усаживается подле нее и, неосознанно скопировав расслабленную позу, включается в просмотр фильма. Капитан не уверен, что Зоэ не видела «Джанго» целиком, а потому не решается предложить пересмотреть заново, позволяя ситуации течь так, как ей заблагорассудится. События фильма стремительно меняют свой вектор, сюжет накаляется, герои буквально борются за жизнь и свободу, музыкальное сопровождение вторит происходящему напряженными пассажами — фильм вновь утягивает в свою магическую атмосферу, и на полчаса Ривай забывает о происходящем вне легендарного вестерна… Однако всему прекрасному свойственно кончаться, а потому вскоре после развязки экран мрачнеет и на него один за другим выплывают титры, вынуждая вернуться в серую реальность. Ханджи возвращается первой и, не сводя глаз с экрана, заинтересованно спрашивает: — Что за фильм? На что Ривай, едва слышимо усмехнувшись, искренне отвечает: — Экранизация рабочих процессов нашего отдела. Ханджи, не сразу осознав смысл шутки, сперва протягивает задумчивое: «А-а-а-а…», однако, вспомнив про основную тематику фильма (расовую ненависть и безжалостность рабовладельчества), оборачивается и стреляет в друга злым, крайне возмущенным взглядом. — «Джанго Освобожденный», — не испытывая судьбу, тут же парирует Аккерман, с трудом сдерживая комментарии о найденной схожести Стивена и подруги, и, когда та подозрительно щурится, зачем-то добавляет: — Квентин Тарантино. Девушка в ответ какое-то время подозрительно косится на друга, однако, не найдя в серых глазах намеков на сарказм, медленно кивает: — Посмотрю целиком вечером. — Посмотри, — удовлетворенно кивает капитан и, по привычке закинув ногу на ногу, сцепляет руки в замок вокруг колена. — Фильм классный, хоть и жестокий. — Ох, мне-то уж про жестокость не рассказывай, — беззлобно фыркает подруга в ответ и, резво поставив фильм на паузу, разворачивается лицом к Риваю, не обратив на скрипнувшее кресло никакого внимания. — Как тебе швабра? Иногда Аккерман действительно поражался способностям этой женщины скакать между диаметрально противоположными эмоциями со скоростью света. Казалось бы, еще полчаса назад Зоэ выглядела так, будто вот-вот выпрыгнет из окна с твердой решимостью покончить с жизнью, однако прошли жалкие тридцать минут, в течении которых ничего кроме развязки неизвестного фильма, плитки шоколада и кружки горячего чая не произошло, и вот в ее глазах вновь просыпается задорный блеск — и пусть губы не тронуты привычной улыбкой, толики любопытства в золотых брызгах мужчине хватает, чтобы почувствовать себя стократ лучше. «Значит, все не настолько критично». И пускай Ривай предпочел бы другую тему для завязки беседы, раз уж Ханджи предлагает обсудить швабру, он ей не откажет. — Хорошая, — скупо кивает мужчина, однако, по едва мелькнувшему на лице подруге разочарованию поняв, что краткой рецензии недостаточно, с усталым вздохом рассказывает подробнее: — Я еще не опробовал ее в деле, но ручка надежная, материал у тряпки качественный — уверен, она справится со своей задачей на «отлично». И пускай новый ответ едва ли подробнее предыдущего, Ханджи оказывается довольна подобным отзывом, а потому самодовольно кивает. — Я знала, что тебе понравится, — горделиво замечает она, и Ривай решает не напоминать девушке о том, что он сам просил об этом подарке, а потому швабра априори не могла не понравиться. Однако об одной несправедливости капитан все же решает беззлобно напомнить: — Это было нечестно с твоей стороны. Ханджи, кажется, не понимает, о чем говорит друг, а потому, нахмурившись, скупо бросает: — Ты о чем? — На что мужчина отвечает с большой охотой: — Когда мы договаривались о том, что я проведу с Александром целый день взамен на эту швабру, ты не уточнила, что речь идет о подарке на день рождения. Подруга же, которую подловили на попытке самым наглым образом сэкономить, возмущенно фыркает, и в ее смешке Ривай не улавливает ни толики вины, отчего, вопреки ожиданиям, сердце тонет в пряном тепле. — Ты полицейский, вообще-то! — Переходит в режим язвительной атаки майор, и Аккерман, сдержав смешок, выразительно вскидывает бровь. — Да что ты? — С ответной иронией подначивает тот, и Ханджи охотно ведется: — Для тебя брать взятки должно быть табу! — Твердо кивает та, не желая сдаваться. — А вот, как подарок, идея неплохая! Ривай же, пусть и понимает, что ставит подругу в неловкое положение, принимает правила беззлобной игры в ссору и с плохо скрываемым весельем уточняет: — То есть я «отработал» свой подарок? Ханджи, которую нахально подловили на слове, весело отнекивается: — Ты помог подруге, и та подогнала тебе подарок на чуть бόльшую сумму, чем рассчитывала, несмотря на ноющего Алека! — То есть, взятка все же была, — справедливости ради замечает Аккерман, однако, уловив идеальный момент для смены темы, не позволяет подруге вставить ни слова поперек и, сменив задорный настрой спокойным, с привычной отрешенностью спрашивает: — Кстати, как там Алек? Зоэ, явно не ожидавшая смены темы в разгар шуточного спора и еще больше не ожидавшая того, что новой темой разговора станет приемный сын, о котором друг спрашивал по двум причинам: если мальчишка оказывался в его кабинете, или если подростка было необходимо забрать из камеры предварительного заключения другого отделения; на пару секунд впадает в состояние крайнего ступора… Однако, когда суть вопроса достигает ее расплавленного похмельем и ссорами мозга, удивленно вскидывает брови. — Утром был в порядке, — неуверенно отвечает девушка и, когда вместо стоящего ответа друг задумчиво кивает, уточняет с большей нерешительностью: — Почему ты спросил?.. Ривай же, не сдержав короткого смешка, нисколько не отразившегося на лице, беззаботно пожимает плечами. — Да просто интересно, как он себя чувствует после нашей с ним последней встречи, — скептично бросает мужчина и, дотянувшись до своей кружки с уже остывшими остатками чая, залпом осушает ее под прицелом сомневающегося взгляда подруги. — Когда мы с ним расставались, тот был явно чем-то взбешен, — спокойно отвечает на немые вопросы Ханджи капитан. — Он не говорил, что произошло?.. Аккерман понимает, что ступил на тонкий лед: его вопросы звучат подозрительно, а доводы с натяжкой можно назвать неправдоподобными, однако в нынешних обстоятельствах ему необходимо знать, добавило ли баллов ненависти к Эрену свидание приемного сына подруги с местными помойками, или похороны лейтенанта можно отложить на непредвиденный срок. Зоэ явно чувствует подвох в столь «заботливых» вопросах о ее сыне от человека, который при одном упоминании Александра начинал источать гнетущую ауру ярости, однако понять, в чем именно кроится подстава, не может, а потому хмурится и все же отвечает: — Да он никогда особо не был счастлив проводить с тобой время… Может, поэтому?.. То, что Ривай в ответ кивает с каким-то особым удовольствием, напрягает сильнее, однако отрешенный голос несколько сбивает ощущение неправильности происходящего: — Наверняка, так и есть. Не подумал об этом. Капитана же подобный ответ более, чем устраивает — и пусть дьявольское создание явно заслужило наказания за свой проступок, его смерть в данный момент ничего не решит, а потому мужчина с трудом признается себе в том, что… Рад неведению подруги (признание дается с натужным скрипом). Кабинет вновь наполняется тишиной, вот только если полчаса назад та пахла морозной свежестью и гневом, теперь от нее веет сыростью неловкости и кислотой недосказанности. Майор продолжает покачиваться в кресле, расшатывая и без того еле живой каркас и нервно перебирая пряди хвоста между пальцами, Ривай же сидит чуть поодаль и выглядит в разы спокойнее, пускай в душе все отчетливее проступает непривычное смятение. Когда же молчание затягивается, а кислый аромат перетекает к языку и разъедает внутреннюю сторону щеки, мужчина с тяжелым вздохом решает начать разговор первым: — Что у вас с Эрвином стряслось?.. Не то, чтобы он — недалекий идиот, который не догадывается о причине очередной ссоры друзей (весьма плачевной, судя по виду Ханджи, однако не критической, судя по ее настрою), однако он решает подступиться к теме вопросом, а не шквалом информации, в котором обязательно перемешались бы претензии, оправдания и «ложь во благо», и, судя по трагичному вздоху слева, подруга одобряет его идею позволить выговориться, а после парировать. — Да все из-за вчерашнего, — скупо отмахивается девушка и, отвернувшись к окну, смотрит на чудный зимний пейзаж с тоской волка-одиночки, выбившегося из стаи, однако Ривай, понимая, что театральные выпады надолго не затянутся, поддерживает молчание подруги собственным. И действительно, не проходит даже минуты, когда Зоэ начинает говорить: — Я же ушла раньше Эрвина, ты помнишь?.. — Помню, — отрешенно кивает Аккерман. Ханджи — человек, крайне устойчивый к алкоголю, однако пара нервных суток, голод и невменяемое количество спиртного в короткий промежуток времени сделали свое дело, и спустя пару часов их мирной беседы, девушка уже с трудом могла составлять слова в предложения, из-за чего Смит отправил ее домой на такси, обязавшись проследить за тем, чтобы мероприятие прошло мирно, без лишних разногласий. Стоило ей скрыться из виду, под боком тут же нарисовался глава Северного отделения, и Смит, не переваривавший компанию генерала, поспешно ретировался для «важной беседы» (на деле же тот вклинился в первую попавшуюся компанию полицейских и, выцепив несчастного юнца, принялся беседовать с ним в своей сосредоточенной манере о чем-то неизвестном, но явно пугающем для новобранца). Ривай же, поняв, что отдуваться придется ему, первое время старался поддерживать беседу, как мог, однако, не выдержав и получаса рассказов о «былых временах», принялся пятиться в сторону коридора с твердым намерением выхватить из толпы коллег подопечного и отправиться домой — генерал, явно не понимая намеков, плелся следом. Оказавшись в безлюдном коридоре, Аккерман понял, что ситуация сложилась патовая, а когда генерал якобы невзначай завел разговор о недавно начатом деле, мужчина окончательно осознал, что конкретно влип. И пускай сначала предложение помочь не воспринялось, как нечто странное, чем дольше генерал не слышал вежливые отказы и чем сильнее настаивал, тем хуже картина выглядела в серых глазах. Вот только если до появления потерявшегося дьяволенка из-за угла ситуацию можно было бы вывернуть и подать, как «непрофессиональное поведение старших чинов» и «попытку нарушить закон о конфиденциальности», то, когда зеленоглазое нечто кубарем ввалилось в беседу с алкогольным амбре и стало, едва ворочая языком, сыпать оскорблениями, возможность выплыть на волне профессиональной этики рассыпалась на глазах… О том, что произошло дальше, Ривай предпочитает не вспоминать во благо собственного душевного спокойствия. Ханджи тем временем, так и не повернувшись к другу, продолжает: — Я приехала домой, мирно легла спать и думала, что утром Эрвин расскажет мне о том, как замечательно прошел вечер, как все были довольны и счастливы, бла-бла-бла, — нервно прыскает девушка, пальцы резко цепляются за рукава свитера и оттягивают их вниз — Ривай провожает дерганые движения хмурым взглядом, предчувствуя неладное. И пусть капитан не хочет показывать своего напряжения, его голос звучит строже и холоднее планируемого, когда он спрашивает: — Но вышло иначе? — И Ханджи, обернувшись, раздраженно всплескивает руками в ответ: — Естественно! Голос надрывный и крайне взволнованный, он в разы более громкий и хриплый, нежели в просто «беспокойном» или в «расстроенном» состоянии, а потому Аккерман неосознанно отклоняется, неприятно врезавшись лопатками в спинку стула. Взгляд карих глаз мечется между состояниями крайней обиды и гнева, в них плещется столько разочарования, сколько Аккерман не видел с его первого дня пребывания в отделе. Тогда, придя под крыло Ханджи с рекомендациями гения профайлинга и магистра дедукции, нахваленный преподавателями академии от и до, он в первый же день порушил все ожидания летавшей в облаках начальницы в пыль, подравшись с парочкой людей и выбив окно стулом в кабинете Эрвина. Тогда на ее лице — на лице человека, ждавшего прорыва в профессиональной сфере под ее руководством, а получившего гору сарказма вперемешку с небывалой яростью — было то же выражение, что и сейчас… Однако мысль о том, что то, прошлое разочарование было связано с визуальной некомпетенцией, а нынешнее — с чем-то куда более личным, здорово напрягает. Ханджи, явно считавшая примесь нервозности и вины на лице друга, в расстроенных чувствах хмурится, однако, решив повременить с выговором, старается спросить спокойно: — Ривай, — холодно говорит девушка, и стальные нотки в ее голосе ничуть не радуют. — Ты… Ничего не хочешь мне рассказать? Если говорить по душам, то ответом на ее вопрос будет однозначное «нет» — Ривай определенно не хочет что-либо рассказывать. Однако капитан знаком с Ханджи почти десять лет, а потому знает: молчание обойдется ему в разы дороже. Метод «игры в дурачка» и «выпадов вроде «не понимаю, о чем ты» мог бы сработать на ком-то примитивнее и доверчивее, на ком-то, кто не знал бы самого мужчину, как облупленного, а потому Аккерман прекрасно осознает, что попытка увильнуть от темы закончится скандалом, о котором после оба будут жалеть. То, что Ханджи позволяет высказать свою точку зрения, а не кроет матом все, что видит — уже небывалый прогресс, до которого друзья дошли относительно недавно методом проб и ошибок, так что… С бледных губ срывается усталый выдох, однако Ривай собирается с мыслями и, выразительно скрестив руки на груди, отвечает искренне: — Вчера произошел небольшой… Эксцесс. Вряд ли произошедшее попадает под категорию «небольших эксцессов» — генерал занимает высокую должность, его звание внушает многим ужас, а из его связей, если бы те были сантиметровыми ниточками, можно было бы сшить ровно столько форменных костюмов, сколько хватило бы на всех полицейских и учащихся академии города. То, что его, Ривая, подопечный, пахнущий смесью спирта и табачного дыма, ввалился в беседу, с трудом переставляя ноги, и принялся на собственнических правах отчитывать одного из влиятельнейших чинов за домогательства к подчиненным, можно смело назвать «катастрофой», и Ханджи, которая явно знает чуть больше правды, чем того бы хотелось, скептически выгибает бровь в ответ на неуместное определение случившегося, а потому Аккерман решает продолжить: — Когда ты уехала, к нам с Эрвином пристал Неваляшка, — решительно заявляет тот, — и так как у Смита априори больше возможностей слиться с невыгодных ему бесед, тот не преминул этими возможностями воспользоваться, и беседовать с генералом пришлось мне. Прозвище «Неваляшка» в узких кругах генерал получил неспроста. Во-первых, редкая фамилия Тамблин во многом говорила сама за себя. Во-вторых, глава Северного отделения был известен своей тактильностью, из-за чего на всех групповых фото склонялся то вправо, то влево, пытаясь приобнять ближайшего собеседника. И пускай Ханджи всякий раз отчитывала друга за его привычку упоминать высшие чины «неуважительными, безликими» кличкам, сегодня она лишь многозначительно хмурится при упоминании генерала (и Ривай надеется, что причиной тому служит сомнение в том, смогла ли общительность капитана соответствовать общительности генерала, а не тотальное знание случившегося). Когда же тишина затягивается, а подруга так и не решается перебить, мужчина продолжает рассказ: — Беседа была, в общем-то, мирная: он просто болтал о своих «героических» подвигах и о прочем самовлюбленном дерьме; но ты ведь знаешь — я такое плохо переношу, — нервно усмехается тот. Ханджи молчит и в этот раз: поджимает губы и хмурится, будто явно хочет вставить пару слов поперек и начать ругаться, однако терпит, ожидая развязки, что, вопреки ее надеждам, напрягает лишь сильнее. — В общем, я попытался повторить побег Смита, — спустя мгновение тишины устало выдыхает Аккерман, пальцы до боли сжимают плечи — отголоски неприятных ощущений резво возвращают в реальность в моменты, когда особенно хочется от нее скрыться. — Я понемногу вышел из зала и стал искать дьяволенка в коридорах, чтобы поехать домой, но Неваляшка явно не разгадал моих намерений и постоянно плелся рядом, продолжая трепаться о всякой херне… — Он не…! — Не выдержав, начинает гневно восклицать Ханджи, однако, напоровшись на спокойный, отчасти бездушный взгляд друга, который явно ожидал препирательств посреди рассказа, шумно выдыхает через рот и, с трудом вспомнив о данном себе же утром обещании сперва выслушать, а после убивать, через силу выдавливает: — Извини. Продолжай. Ривай благодарно кивает в ответ, и пусть в груди все ярче блещут лезвия тревоги, тот продолжает говорить с прежней отчужденностью: — Я понял, что дело дрянь, когда Неваляшка попросил меня остановиться в коридоре, где никого не было, под предлогом «серьезного разговора», — последние слова Аккерман говорит с ярким двойным подтекстом, отчетливо намекая на то, что «серьезный разговор» на деле оказался не безобидной беседой, а чем-то большим, и это срабатывает — подруга озадаченно вскидывает брови, явно не понимая, к чему тот клонит. Мужчина с трудом проглатывает привкус желчи с языка. Он не переносит ложь, даже если прикрыть ее фразой «так будет лучше». Он умеет врать — его работа предрасполагает к умению быть скрытным, умеет умалчивать факты и выставлять ситуацию под иным углом в особо выгодные моменты. Однако свои умения Ривай привык использовать исключительно в рабочих целях — едва тот делал шаг за порог отделения, ложь становилась для него злейшим врагом, с которым мужчина не то, чтобы иметь нечто общее — даже рядом стоять не желал. Убеждение в том, что именно тандем правды и искренности способен победить в любой, даже самой патовой ситуации, в свое время помогло ему вынырнуть со дна, а потому, какой бы ужасной та самая «правда» ни была, Аккерман всегда оглашал ее без сомнений, зная, что разберется с возможными последствиями за пару-тройку дней. Исключением было разве что сокрытие Джил — и то, ее присутствие в квартире Ривай намеренно не прятал: он просто… Не говорил. И одна лишь мысль о том, что причиной второго такого случая станет желание прикрыть спину ненавистного подопечного, здорово бьет по мозгам — голову простреливает приступом тупой боли, которую капитан, скрипя зубами, слепо игнорирует. Демон знатно наследил — оскорбил старшего по званию, угрожал ему физической расправой, заявил генералу полиции о правах на своего начальника, солгал о псевдо-отношениях, и сделал все это, будучи погребенным под литрами алкоголя. Однако его убийство или увольнение ничего не решит — только добавит проблем к уже имеющимся: предполагаемая убийца вышла на контакт именно с дьявольским созданием, и потерять такую ценную нить развития дела из-за одной пьяной выходки будет слишком глупо. Если же Ханджи не пожелает марать руки или увольнять, а захочет просто наказать, это тоже обернется бедой: как Ривай выяснил на личном опыте, оскорбления и моральная травля на адских отродьях не особо действует, физическая сила же лишь на время сбавляет пыл; так что попытка заставить одуматься обязательно закончится руганью и еще одной парой закоренелых врагов. Да и к чему прилюдная экзекуция, когда капитан самолично выписал пару «профилактических» ударов во избежание подобных эксцессов в будущем?.. Поэтому несколько безумная, и все же имеющая пару веских доводов идея дьяволенка о «домогательстве» становится для Ривая эдаким спасением — может, если преподнести произошедшее в ключе неподобающего поведения старшего по званию, удастся избежать катастрофы?.. К тому же, нездоровый интерес генерала к делу, о котором тот не должен был знать, тоже обязан сыграть свою роль… — Что ты имеешь в виду? — Ханджи, напрягшись не меньше мечущегося в сомнениях друга, спрашивает строго, отбросив последнюю тень личного оскорбления. — Ты сказал так, будто… — Он ко мне приставал, — холодно кивает Аккерман в ответ. Едкий привкус желчи, до этого блеклой тенью маячивший на языке, становится стократ отчетливее и противнее, однако мужчина старательно проглатывает его под шокированным взглядом не ожидавшей подобного поворота подруги. Он обязательно сожрет себя живьем и обругает последними словами… Однако это случится немногим позже. Когда ситуация разрешится, и майор перестанет источать ауру готовой к теракту смертницы, капитан обязательно закроется в комнате и, оставшись наедине со своими тараканами, решит, что недостоин своего звания и дружбы с прекрасной девушкой, однако сейчас нужно решить вопрос посерьезнее губительной саморефлексии. Зоэ, выпавшая в осадок от подобных заявлений, с детским недоумением пытается найти логичное объяснение произошедшему: — Он женат… — С трудом проговаривает девушка и, когда друг скептически пожимает плечами в ответ, глядя в стену напротив, нерешительно переспрашивает: — Ты уверен?.. Он, в конце концов, весьма тактильный — может… Ривай, вынырнув из прострации, решает довести дело до конца, а потому перебивает подругу, твердым жестом опустив руку ей на плечо. Со скрипом придвинув стул ближе, тот дополнительно склоняется к девушке, не внимая ее попыткам отстраниться, и, понизив голос, дословно цитирует генерала: — «Ваш кабинет ведь свободен? Мы могли бы обговорить все нюансы наедине, если Вас беспокоит реакция начальства». — Когда же лицо подруги искажается в приступе паники и отвращения, тот забивает последний гвоздь в табличку «пиздабол» продолжением: — «Если Вас смущает реакция майора, я могу Вас уверить: она не узнает»… — Говоря это, он решительно ведет рукой вниз, повторяя движения старшего по званию с чуть большей силой, и подруга, не выдержав, отталкивается и отъезжает в сторону с резким криком: — Прекрати! Ривая, впрочем, подобная реакция не удивляет, а потому он спокойно откидывается на спинку стула и, в привычном жесте скрестив руки на груди, скептично выгибает бровь. — Прекратить? — Холодно переспрашивает он. — Я терпел подобные выпады минут пятнадцать. На самом деле, чуть дольше: разговор в коридоре длился не меньше получаса, пока «мирную беседу» не разрушила пьяная пугань; однако первое время ничего из ряда вон не происходило, поэтому капитан уделяет внимание лишь той части, в которой генерал принялся переходить на личности. Ханджи, услышав об этом, теряется окончательно: на лице читается и недоверие, и злость, и обида за близкого человека; однако спустя пару секунд оглушительного молчания девушка заставляет себя задать вопрос: — Он и вправду говорил… Все это?.. — Дословно, — без раздумий кивает Аккерман в ответ. И пускай в процессе разговора эти фразы не казались ему унизительными, вырванные из контекста они и вправду вызывают отвращение. — Говорил все это, трогал — я проделал то же самое, что и он: можешь посмотреть по камерам. Последнее предложение — моральное самоубийство в чистом виде: если Ханджи и вправду решит проверить, насколько неоднозначной сложилась ситуация злосчастным вечером, она увидит не сухие обрывки произошедшего, а картину целиком, и о доверии можно будет забыть на ближайшие пару лет точно. Однако Ривай знает подругу достаточно хорошо, чтобы предугадать следующий тихий, ошарашенный ответ: — Да нет уж — я и без камер все поняла… То, насколько безусловно Зоэ верит его словам, убивает сильнее, однако мужчина решает перевести диалог в другое русло, откладывая саморефлексию до лучших времен. — К тому же, тот наседал по поводу нашего нынешнего дела: требовал подробностей, хотел вмешаться и якобы помочь, — равнодушно продолжает рассказ Аккерман, и Ханджи хмурится сильнее. — Когда я отказал, кажется, в сотый раз, он принялся давить на личное: мол, я угроблю и свое будущее, и будущее всего отдела, если «буду игнорировать таких доброжелателей, как он», поэтому… Ситуация и вправду сложилась отвратная. Чего майору не занимать — так это твердости в соблюдении законов. Слова «неприкосновенность» и «конфиденциальность» для нее — не пустой звук, а потому девушка, сосредоточившись, возвращается к рабочему настрою и спрашивает со свойственной начальству серьезностью: — Откуда он узнал? Дело не придается огласке. — Понятия не имею, — на сей раз со стопроцентной искренностью вздыхает Ривай и, отодвинувшись на прежнее место, позволяет подруге вернуться за стол — к почти опустевшей кружке чая и двум недоеденным кубикам шоколада, на которые теперь, впрочем, Зоэ не обращает внимания в ожидании продолжения рассказа. Капитан решает не тянуть и, убедившись в том, что заложил прочный фундамент, переходит к самому неприятному моменту: — В общем, весь этот цирк прервал демон. — Ханджи, услышав очередное адское прозвище, никак не реагирует, и мужчина решительно продолжает: — Он явно перебрал и, когда увидел то, что я тебе продемонстрировал, решил «помочь». — При упоминании условной «демонстрации» девушка нервно дергается, однако кивает спокойно, позволяя завершить мысль. — Если говорить коротко и без подробностей, адское отродье решило, что заявить генералу о том, что мы собираемся под венец на днях — классная идея, и… — То есть, вы на самом деле не вместе… Подруга говорит с сомнением, ее слова не похожи ни на вопрос, ни на утверждение, однако, вопреки ожиданиям, Ривай чувствует лишь желание утопиться при очередном упоминании возможности отношений с выходцем из преисподней (уже четвертом на этой неделе). — Ты издеваешься надо мной?.. — Его голос звучит куда холоднее и злее планируемого, что окончательно убеждает подругу, и та, вымученно вздохнув, обреченно качает головой. — Нет, я не издеваюсь, Ривай, — устало обрывает она и, подняв сухой взгляд, наконец, объясняет причину своего гнева: — Генерал после вашего рандеву влетел в зал, где была добрая половина отделения, и принялся орать на Эрвина за то, что в его отделе творится полный бардак. — Подобная новость порождает мерзкое предчувствие, заставившее чуть нахмуриться, однако Ханджи, явно интерпретировав выражение лица друга как-то по-своему, спокойно продолжает: — Он орал о том, что подчиненные Эрвина позволяют себе оскорблять и обвинять старших по званию, вопил, что под его крылом капитан его же отделения трахается со своим непосредственным подчиненным, и что вообще в нашем отделе Содом и Гоморра, бла-бла-бла… — Вымученно вздыхает подруга и, когда на лицо друга набегает отчетливая мрачная тень, уточняет: — Я так понимаю, это все он сказал после твоего отказа?.. Теоретически… Она права. Однако, если рассмотреть ситуацию более детально, то и генерал не сказал ничего, кроме заботливо преподнесенной лейтенантом «правды». И нет, Риваю плевать, что и кто думает о нем и о его отношениях в отделе: все боятся и ненавидят его ровно настолько, чтобы молчать и не возникать об услышанном; однако мысль о том, что Эрвину пришлось выслушивать дифирамбы о беспорядке в отделении под его контролем (и все благодаря адскому выродку), заставляет сполна прочувствовать все тончайшие привкусы чувства вины и безысходности… Однако, когда взгляд подруги начинает сквозить сожалением, капитан берет себя в руки и, мотнув головой, холодно кивает: — Да, после этого. — Желчь во рту теперь ощущается крупинками лимонной кислоты, однако Аккерман твердо продолжает: — Эрен, конечно, тоже внес свою лепту: оскорбил Неваляшку и все в этом роде, но, справедливости ради, дьяволенок не знал, кто перед ним, так еще и был пьяным вдребезги, так что… Повторюсь. Произошел небольшой эксцесс. На сей раз подруга с ним не спорит — вздыхает особенно тяжко, обреченно качает головой, однако не злится, что позволяет Риваю выдохнуть с облегчением. Одной проблемой меньше. — Йегер уже поплатился за свою выходку, не переживай, — решает закрепить результат капитан и, когда девушка удивленно оборачивается к нему, удовлетворенно поясняет: — Я врезал ему пару раз и высказал все, что думаю об идее отношений с посланниками ада. Не думаю, что впредь он решится вещать о подобном на широкую аудиторию. Если бы раньше майор, услышав о жестоком обращении с «горячо любимым» подопечным, обязательно взъерепенилась, сегодня она лишь с пониманием усмехается и подбадривающе похлопывает друга по плечу. — Правильно сделал, — устало улыбается она, на что мужчина твердо кивает. — Ну а если со стороны Северного отдела будут какие-то претензии… Направляй всех ко мне, — предпринимает последний запланированный шаг Аккерман, и Ханджи, услышав об этом, с непониманием уточняет: — Что ты имеешь в виду?.. Ривай… Ненавидит Эрена. После вчерашнего ненавидит в разы сильнее, однако осознает собственную причастность к произошедшему и потому решает, что разбираться с последствиями должен он сам, а не его начальство. — Эрен — мой непосредственный подчиненный. Его вина — моя вина, — спокойно, с холодной головой отвечает мужчина и, дотянувшись до кружки подруги, без лишних вопросов допивает остатки чая под гнетом удивленного взгляда. Когда же последняя холодная капля стекает по горлу, тот твердым жестом возвращает кружку на место и, пододвинув к себе ноутбук, продолжает: — Я его учу, а значит мне нести ответственность за его идиотизм, и мне же его наказывать. Так что не трать на Северный отдел свое время и сразу направляй всех ко мне, — закончив свою мысль, тот сворачивает «Джанго» и наводит курсор на поисковую строку. Когда же со стороны подруги доносится неуверенное: «Но…?», тот твердо перебивает девушку: — «Челюсти». Первая или вторая часть? Задав определенно самый важный и насущный вопрос из всех, что роятся в голове, Аккерман смотрит на майора с твердой решимостью, всем своим видом давая понять: развивать спор на эту тему он не намерен, и Ханджи лучше, отступив, сделать так, как он решил. И пускай первое время девушка смотрит в ответ с горой сомнений и недопониманий, спустя минуту напряженного молчания осознает серьезность намерений друга стоять на своем, а потому, тяжело вздохнув, безразлично отмахивается: — Давай вторую. Первая уже надоела. Капитан, скупо кивнув, вбивает в поисковую строку название нужного фильма.

***

Эрен просыпается с трудом, и дело не в будильнике (юноша не помнил вчерашней ночи примерно с момента возвращения в компанию еле живого Армина, заснувшего на капоте чужой машины, а потому сомневался, заводил ли злосчастный будильник вовсе) — его будит кот, нагло усевшийся на рвано вздымающуюся грудь и принявшийся усердно бить лапой по лицу с намерением высказать неизвестную лейтенанту претензию. Едва открыв глаза с третьей (четвертой?..) попытки, юноша с трудом фокусируется на расширенных зрачках зеленоглазого животного, которое, в свою очередь, заполучив желанное внимание, запрокидывает голову и начинает надрывно выть, будто Эрен всю ночь вместо сна прыгал по лохматому хвосту. Вопли одного животного вскоре сопровождаются какофонией воплей других: один за другим голодные питомцы принимаются мяукать и лаять — их крики провоцируют вспышку острой головной боли, и Эрен, дезориентированный в пространстве, сонный и с трудом понимающий, что происходит, едва ли успевает осознать, что все же не умер, уснув посреди сугробов в темном переулке, когда откуда-то из-под одеяла, с правой стороны, доносится злобный крик: — ДРУЖНО ЗАТКНУЛИСЬ, ИЛИ СПУЩУ С ЛЕСТНИЦЫ! Голос хриплый и сонный, приглушенный толщей пухового одеяла, однако водоворот гнева в нем заставляет, содрогнувшись, резво приподняться на трясущихся руках и рывком отодвинуться поближе к краю кровати — движение выходит слишком резким, и тандем его незапланированности и нервозности легким щелчком пробуждает чувство, позабытое со времен первой недели армии… Похмелье. Эрен не был слабаком, когда дело касалось спиртного — колоссальный опыт тайных вечеринок в подростковом возрасте (ради которых приходилось неоднократно выдумывать дополнительные занятия или уборку в школе) сделал свое дело. К семнадцати годам лейтенант уже знал, как напиться до состояния пьяной кашицы, а утром выглядеть бодрым и свежим, не вызывая ни малейших подозрений. К двадцати же похмелье стало скорее редким явлением — исключением, нежели правилом, а потому сегодняшний залп головной боли становится крайней неожиданностью. Сухость во рту появляется буквально из ниоткуда (она была с самого начала, однако обнаглевший кот, спрыгнувший на пол после ответной нападки хозяина, незнакомый интерьер и диссонансный хор животины не позволили обратить на нее внимание сразу) — язык прилипает к небу так, будто последний раз Эрен пил жидкий клей, и то было задолго до ледникового периода. Тело изнутри пышет жаром: духота комнаты, так и не снятый с вечера костюм и пуховое одеяло идеально скопировали идею финской сауны; однако кожа холодная от проступившего пота. Юношу бьет дрожь — мелкая, несущественная и едва ли заметная со стороны, однако изрядно действующая на нервы. Тупая, ноющая боль постукивает молоточками по вискам и щипцами обхватывает затылок с намерением раздавить мозг в кровавую кашу. Картина мира перед глазами то становится ярче, то бледнеет — она чуть покачивается из стороны в сторону, из-за чего живот скручивает мерзким спазмом… Когда с пухлых губ срывается непроизвольный болезненный стон, инкогнито под одеялом ощутимо бьет ногой в бедро и бормочет что-то неразборчивое, однако (судя по недовольному тону) крайне агрессивное, после чего решительно переворачивается на другой бок и проваливается в сон. Эрен, впрочем, на выпад никак не реагирует — попросту не замечает: зажмурившись и впившись побелевшими пальцами в виски, старается силой мысли материализовать перед собой стакан воды с разведенным абсорбентом. Однако проходит минута, вторая… Подушечки пальцев начинают неметь, в ушах зарождается мерзкий шум, напоминающий помехи телевизора, но трюк так и не срабатывает. Лейтенант едва успевает опустить руки и хочет, было, вновь упасть затылком на подушку и провалиться в сон, отложив телесные пытки до лучших времен, когда уставший, сонный и болезненный взгляд случайно замечает настенные часы в противоположном углу комнаты… Эрен понимает по часам со стрелками — ему хватает секунды, чтобы осознать, сколько сейчас времени, однако липкий страх, растекшийся под ребрами, не позволяет мозгу обработать поступившую информацию. Длинная стрелка показывает минуты, верно?.. Если она сейчас на восьмерке, значит, прошло сорок минут с… Короткая стрелка понемногу карабкается к пятерке, следовательно… Четырех часов?.. Вечера?.. Рассеянно моргнув, Эрен бросает неосознанный взгляд на зашторенное окно и, уловив в нем отблеск понемногу садящегося солнца, с ужасом принимает правду. «Вечера, твою мать!» Похмелье со всеми его симптомами, неосознанность и потерянность единым ударом отбрасываются в сторону охватившей тело безумной, животной паникой — Эрен подрывается на ноги и, словно адреналиновый наркоман, бросается в темень прихожей, проигнорировав гневный выкрик, прилетевший вслед хлопнувшей межкомнатной двери. Руки по-прежнему трясутся, головокружение, осознав, что его хотят нагло проигнорировать, цепляется за свое положение пуще прежнего, подстрекая липкий комок тошноты подобраться ближе к горлу, однако лейтенант не даром пропивал свою юность — он знает, как справиться с этим за десять-пятнадцать минут. Холодный (ледяной до боли) душ, одежда, еле-еле натянутая поверх мокрого тела, наспех опрокинутый стакан холодной проточной воды, сворованный из холодильника кусок жирной ветчины и ледяной зимний воздух — холод приводит в чувство лучше любых абсорбентов. Перед тем, как выбежать из чужой квартиры, Эрен догадывается лишь о том, чтобы оставить на холодильнике записку с благодарностью Армину (о том, что ночевал тот у новоиспеченного коллеги юноша узнал случайно, когда, в панике бегая по коридору в компании одичалых котов, сшиб плечом фотографию, на которой увидел друга в компании незнакомых ему людей — выпускников академии, судя по знакомой форме), содержание которой не передает всю степень благодарности за временное убежище, однако объясняет вынужденное бегство. «Спасибо за ночлег! Нужно на работу, иначе больше не увидимся. P.S. Надеюсь, все же увидимся. Эрен» Видимо, отсутствие практики в течение года здорово ударило по выносливости — прошедший вечер юноша вспоминает урывками (а ночные приключения не помнит вовсе), и, как назло, начало вечера и его бурные последствия в виде разгневанного капитана и моральных унижений за бескорыстную помощь (не ревность, нет, Эрен по-прежнему не согласен с пустыми обвинениями) лейтенант помнит лучше всего. Картина произошедших в коридоре и в кабинете событий яркая, насыщенная: юноша помнит и слова, и действия — даже ощущения в теле и мысли отображаются в памяти так, будто катастрофа случилась пару минут назад, в абсолютно трезвом состоянии, и это несколько… Нервирует. Он бежит к метро по безлюдным тротуарам, зимний ветер пробирается под куртку и холодит промокшую ткань одежды, а вместе с ней — дрожащее тело, лиловый кровоподтек на скуле не вызывает дискомфорта, если о нем не вспоминать, а прокушенная щека уже давно не болит. Однако, стоит незначительной мысли о произошедшем тенью мелькнуть в пустой голове, как картина вокруг резко меняется: пустой тротуар превращается в мрачный коридор, свежий, морозный воздух кажется спертым, горячим, тело вместо холода прошивает жар, сердце принимается бешено колотиться в груди, а на языке вновь отчетливо проступает привкус крови… Слова, брошенные холодным, гневным голосом, звучат в голове столь отчетливо, будто Ривай стоит прямо за спиной. «Между нами ничего нет и быть не может. Никогда». «С таким, как ты, я даже за руку не возьмусь без весомой на то причины». «Мелкие, неосознанные адские создания не в моем вкусе». «Ущербный из вас с генералом только ты». Произошедшее мелькает перед глазами калейдоскопом чувств и событий, происходящих в отличном от реальности порядке, и Эрен приходит в себя лишь в тот момент, когда, окончательно уплыв от реальности, решительно шагает в объятья к фонарному столбу. Боль, прошившая лоб и усилившая мерзкую пульсацию в висках, кажется не столько острой, сколько обидной, и юноша, инертно отшагнув назад, накрывает ушиб ладонью в совершенно детской манере. На лице застывает забавное выражение, смешавшее в себе жгучий стыд, обиду и злость на нечто неизвестное, но безумно могущественное, в зеленых глазах с трудом теснятся потерянность и решимость. К горлу подступает противный ком, и на этот раз он не имеет ничего общего с тошнотой… С минуту простояв так, дрожа на промозглом ветру, накрыв лоб ладонью и вперившись раздосадованным взглядом в фонарный столб, лейтенант рвано выдыхает и, встряхнув головой, широким шагом направляется вниз по тротуару — стыд, которому так и не уделили должного внимания, делает робкий шаг назад, и на пьедестал восходит злость. Да, произошла оказия — чудовищное недопонимание, повлекшее за собой ряд ужасных последствий, о половине из которых, Эрен уверен, ему лишь предстоит узнать, оказавшись в отделе. Да, он поспешил: вмешался не в свое дело, наговорил гадостей влиятельному человеку, занимающему высокий пост, а после радостно подтвердил предположения о собственной «ревности» идиотским поведением; однако он ведь, в первую очередь, хотел помочь! Со стороны казалось, что Ривай, испытывая крайний дискомфорт, был вынужден терпеть домогательства престарелого мужика в дорогом костюме — как Эрен, лейтенант полиции, человек, особенно ценящий чужую и собственную неприкосновенность, мог не вмешаться?! Как он — тот, кому капитан протянул руку помощи в трудную минуту, и тот, чьи выпады начальник был вынужден терпеть в силу сложившихся обстоятельств — мог остаться на месте?! Молча наблюдать за тем, как некто сомнительного вида пытается внедриться в тщательно охраняемое личное пространство?! Вот еще! «Почему сказал генералу, что мы трахаемся?.. Не проще было соврать, мол… Меня зовет Ханджи? Или сработала сигнализация в машине?» Нет, блядь, не проще! Эрен выпил слишком много — его молодая версия, с трудом державшаяся на ногах после половины бутылки водки, посмотрела бы на него с уважением, если бы узнала о количестве спиртного, выпитого в течение пары часов без особых усилий. После перенервничал из-за всплывшего воспоминания об обещании «тридцати минут». Потом ужаснулся, став невольным свидетелем двоякой беседы в безлюдном коридоре. Ситуация, казалось, требовала немедленного вмешательства — он просто выпалил первое, что пришло в голову! Да и пришло оно не случайно — не сам ли лейтенант весь день накануне вещал предполагаемой убийце о выдуманном парне, прототипом которого стал капитан?! Естественно, это было первым, о чем он подумал! Проходя через турникет метро, юноша прикладывает карту к терминалу с излишней резкостью, после чего нервно шагает навстречу эскалатору. Разве он заслужил подобные выпады в свою сторону?! Да, сглупил, но разве существует на свете такой человек, который ни разу в жизни не попадал в двоякую ситуацию, сложившуюся из-за чудовищных недопониманий?!.. Всплывший в мыслях образ капитана злит сильнее, а потому, заходя в пустой вагон состава, юноша резво мотает головой и убеждает себя в том, что «нет, таких людей не существует». Им движило желание помочь, а не «заявить свои права», как выразился Ривай! И он определенно не заслужил той порции гнева и унижений, которая выпала на его долю после… Щеки обдает огнем, и Эрен, мельком оглянувшись и убедившись в том, что единственный попутчик уставился в книгу, прислоняется лбом к холодному стеклу дверей, тяжело сглотнув и прикрыв глаза. Неважно. Он просто не заслужил подобного обращения, вот и все. За свой проступок он поплатился синяком на щеке и ноющими мышцами спины — в моральной экзекуции не было никакого смысла, и Ривай прибегнул к ней лишь для того, чтобы напомнить о собственной ненависти к подопечному… Впрочем, о том, почему слова напарника вызвали столько обиды и злости, Эрен предпочитает не задумываться. Вагон несется вдаль с предельной скоростью, то уходя глубже под землю, то вырываясь на поверхность, одна станция сменяет другую, заставляя лейтенанта периодически отходить от дверей, пропуская внутрь редких пассажиров, после чего возвращаться на свое законное место и вновь прислоняться лбом к холодному стеклу. К тому моменту, как роботизированный голос объявляет нужную станцию, злость окончательно покидает горячую голову, и юноша выходит на улицу в куда более спокойном и способном к разговору состоянии. И вот теперь, когда гнев вышел наружу шквалом злобных мыслей и обид, стыд, которому так и не дали выступить в яростном порыве, вновь делает робкий шаг вперед, возвращая от пустых попыток постоять перед собой за собственную честь обратно в мир без единорогов — к суровой реальности. События, воспринимаемые пьяным и разъяренным сознанием, как нечто разумное, начинают играть новыми красками — лейтенант решается робко посмотреть на ситуацию глазами капитана. Ривай — не самый разговорчивый человек, однако, не имея возможности сбежать, он был вынужден общаться с генералом — со старшим по званию, с начальником дружественно настроенного отдела, с человеком, чьего имени младшие чины страшились — о тяжелом, запутанном деле, которое легло на его плечи. Из него пытались выудить подробности, которые тот не имел ни желания, ни права разглашать по закону и по личным убеждениям — разумеется, тот чувствовал себя дискомфортно. Возможно, неоднозначное поведение генерала и вовсе не имело отношения к поникшему виду человека, нагло припертого к стенке под предлогом «бездействия»?.. Мужчина отчаянно отстаивал свою точку зрения и наверняка добился бы в этом успеха, если бы пьяный вусмерть подопечный не влез в напряженную беседу со своими «гениальными» выводами. (Да, Эрен был почти на восемьдесят процентов уверен в том, что его поведение не выдавало всю степень его опьянения, однако как он мог узнать точно?.. Может быть, его «твердая походка» на самом деле напоминала попытку младенца сделать первые шаги, а «трезвая речь» больше походила на речь больного, отходящего от наркоза… В конце концов, пьяным людям свойственно идеализировать собственное поведение, разве нет?..) Едва осознав, что «демоническое создание» делает в безлюдном коридоре, капитану пришлось пережить целый ряд потрясений, одно за другим: наглые прикосновения, собственнические фразы и оскорбления того, о ком принято говорить в исключительно положительном тоне во избежание катастрофических неприятностей… «Ладно», — Эрен тяжело вздыхает, переходя дорогу. — «Удар был заслуженный». И нет, юноша по-прежнему тверд в своих убеждениях: ревность, упомянутая напарником, не имела к произошедшему никакого отношения; однако осознание этого нисколько не помогает унять стыд за собственное поведение. Здесь еще можно поспорить, кто унизил Эрена сильнее: капитан — гневной тирадой, или же он сам — идиотскими поступками… Хватает одной лишь мысли о том, сколько гадостей лейтенант наговорил спокойному начальнику после своего же промаха, чтобы окончательно убедиться в том, что и злобный выговор после был… Отчасти заслуженным. Да, обидным, но в какой-то мере справедливым. С этим знанием юноша неуверенно открывает тяжелую металлическую дверь и робким, боязливым шагом заходит в отдел с видом щенка, погрызшего важный провод и справедливо за это наказанного, однако по-прежнему обиженного — когда его встречает пустой коридор, он выдыхает со вселенским облегчением. Шаг за шагом, с минимальной скоростью, лейтенант понемногу продвигается к центральному холлу — будто, если идти достаточно медленно, время пойдет вспять и скандала удастся избежать, как и… Всего, произошедшего после. И все же фокус не приходит к престижу — время продолжает безжалостно идти вперед, невзирая на мольбы жалкого человечишки, а потому по прошествии от силы пары минут, лейтенант оказывается в центральном холле в компании дежурного за стойкой и беззаботно болтающего с ним коллеги. Бывалые на вид полицейские лет тридцати-сорока, едва услышав шаги и обернувшись в сторону крадущегося по коридору лейтенанта, мигом меняются в лицах — над мирно болтавшими друзьями стремительно сгущаются тучи паники и злости, и Эрен, заметив диковинную смесь чувств в глазах тех, кто способен безучастно смотреть на гору трупов, застывает на месте, словно пойманный с поличным вор — ответный взгляд, мечущийся с одного коллеги на другого, излучает критический поток потерянности. Когда молчание затягивается, и взгляды коллег становятся предельно напряженными, а ситуация так и не спешит проясняться, лейтенант решает взять все в свои руки и, натянув на губы нервную улыбку (которая особенно сильно бесит капитана), приветливо машет рукой. — Эм… Привет? Я — Эр… — Однако юноша даже не успевает толком представиться, как тот полицейский, что не вынужден сутки сидеть за стойкой, даже не попрощавшись с другом, широким шагом направляется прочь, а другой — тот, которому повезло меньше, резво опускается на стул и утыкается взглядом в монитор компьютера, избегая зрительного контакта… В этот момент до Эрена доходит, что ситуация сложилась в разы хуже, чем он предполагал, и в мыслях проплывает мрачный, многообещающий вывод: «Дерьмо…» Связать поведение незнакомых коллег и вчерашнее происшествие пока не получается, однако лейтенант подозревает, что связь все-таки есть, а потому, не снимая «дружелюбной» улыбки с лица, бодрой походкой подходит к стойке — дежурный, спрятавшийся за ней, не подает признаков жизни, и юноша начинает разговор первым: — Привет, — радушно улыбается тот, однако, когда спустя пару секунд ответа так и не получает, нервно прочищает горло и решает попытаться вновь: — Капитан Аккерман ведь сегодня на службе? Или он взял выходной?.. Нет, не взял — Эрен уверен в этом. Устраиваясь в отдел, юноша наивно полагал, что будет работать, как все нормальные люди: у него будут тяжелые трудовые будни и веселые выходные — их количество могло меняться время от времени, однако и первая, и вторая часть были для него одинаково важными. Но, попав под руководство капитана и выяснив, что тот не знает значения слова «отдых», неопытный юнец в экстренном порядке изменил свои убеждения. Оказалось, что график начальника не подразумевает праздного времяпрепровождения, а потому лейтенант быстро смирился с тем, что раз у напарника нет выходных, то и у него самого таковые отсутствуют. И пускай рождество — веский повод прогулять работу (тем более с одобрения начальства), Эрен твердо знал, что капитан с этим не согласится, и по этой причине утром чуть не пережил инфаркт, увидев время на часах. Дежурный явно разделяет мнение незнакомца, а потому хмуро бросает, даже не выглянув из-за стойки: — Естественно, на службе. Как и каждый день. — Ответ суровый и холодный, в нем нет ни доли ответного радушия (что задело бы Эрена раньше, до знакомства с напарником, однако ни коим образом не беспокоит сейчас), и юноша уже хочет продолжить общение очередным глупым вопросом, как из-за стойки раздается нервный смешок, не предвещающий ничего хорошего. Когда же за ним следует саркастическое, крайне двоякое продолжение, сердце камнем прилипает к желудку: — Впрочем, тебе лучше знать, верно?.. Сам вопрос со стороны кажется безобидным, однако тон, которым тот был озвучен, явно намекает на двойное дно, что не может не вызвать напряжение, а потому Эрен, стерев глупую улыбку с лица, хмуро смотрит через стойку на седую макушку матерого полицейского. — Что ты имеешь в виду? — В этот раз вопрос звучит соответствующе грубо, без капли былой доброжелательности, и дежурный, до этого тщательно избегавший зрительного контакта, все же выглядывает из-за стойки. Тот явно отслужил в полиции не меньше десяти лет: морщины, мешки под глазами и ранняя седина явно указывают на ежедневные переизбытки стресса на протяжении долгого времени; однако тот, сидя за массивной стойкой, кажется и в половину не столь опытным и суровым, как возвышающийся над ним юноша, без капли сомнений направивший холодный взгляд в поблекшие карие глаза. Картина должна была быть пугающей, однако на коллегу она действует лишь вполсилы: тот не встает, наоборот — чуть отодвигается ближе к стене, и все же наглый взгляд не опускает, да и насмешки в голосе не убавляется, когда тот, скрестив руки на груди, говорит: — Знаешь, новичок, все здесь в курсе про капитана — история была громкая, но он — человек уважаемый и опасный, так что его никто не трогает. Однако это не значит, что такие, как вы, приветствуются в коллективе. Едкий голос, саркастичная улыбка и двоякие выражения наталкивают на определенные мысли, и Эрен сперва выпадает в осадок. Судя по всему, вчерашний инцидент не остался незамеченным — каким образом тот превратился в сплетню, когда в коридоре и за его пределами никого не было, юноша не понимает, однако факт, прямого подтверждения которого лейтенант так и не получил, почему-то не вызывает сомнений. Но даже необоснованная уверенность в огласке не убавляет количество вопросов, разом всплывших в голове. Во-первых, какого черта о произошедшем знает кто-то, кроме самого Эрена, капитана, полковника (который должен был узнать, судя по смутно вспомненной угрозе) и, наверняка, майора?.. (Этот вопрос кажется самым весомым, а потому всплывает первым). Во-вторых, (опять же) какого черта кого-то волнуют его взаимоотношения с начальником?.. Правда это или вымысел — какая разница? Какое отношение имеет его личная жизнь к мыслям совершенно посторонних людей? В-третьих… Сложно сказать, что вызывает больше внутреннего диссонанса, а потому вопросы налетают скопом, в котором отделить один от другого не кажется возможным. «Все здесь в курсе про капитана» — о чем речь? Про какую историю говорит дежурный? Про произошедшее на корпоративе? Вряд ли — фраза «история была громкая» звучит, как воспоминания о чем-то, что произошло весьма и весьма давно. «Так что его никто не трогает» — а это, блядь, о чем? Почему Ривая кто-то должен «трогать», как выразился коллега? «Такие, как вы» — это какие? И почему не приветствуются в коллективе?.. Впрочем, чем дольше лейтенант находится в ступоре, и чем наглее становится ухмылка дежурного, тем больше вопросов находят логичные ответы. Судя по всему, дифирамба была привязана к произошедшему накануне вечером, а значит, все факты стоит связывать с вымышленными отношениями, с дуру пришедшими в голову. Следовательно, «такие, как вы» — должно быть, геи?.. «Его никто не трогает» — имелось в виду, что Ривая боятся настолько, что держат свои гомофобные мысли при себе?.. А «все здесь в курсе про капитана» — должно быть, было сказано про ориентацию напарника?.. «Громкая история» же — судя по всему, скандальные отношения начальника с кем-то из подчиненных?.. Факты, никак не желающие укладываться в голове в нечто цельное, вызывают целую гамму противоречивых чувств и сомнений, однако презрительный взгляд дежурного снизу-вверх отчетливо подталкивает к мыслям о правдивости оных. Вопреки ожиданиям, скепсис в карих глазах вместо желания оправдаться вызывает лишь ярость — глухую, матовую, переливающуюся опасным алым. Последние остатки доброжелательности покидают красивое лицо, когда Эрен, перегнувшись через стойку, твердым жестом сжимает в кулаках грудки пиджака уставшего дежурного и рывком поднимает того со стула, притянув к себе в гневном жесте. Сам юноша не был геем — и пускай бурная молодость навесила на него ярлык «бисексуала», ему было гораздо комфортнее состоять в отношениях с противоположным полом. Ему нравилась и женская, и мужская красота в равной степени, однако характер феминных парней и их странные выпады в его сторону склонили к мыслям о том, что впредь пытаться построить нетрадиционные отношения лейтенант не будет. И, признаться честно, ему было плевать на гомофобов, как на явление в целом — когда те, узнав о его прошлых отношениях с парнями, принимались яростно сыпать презрением и оскорблениями, Эрен лишь загадочно улыбался, после чего двояко намекал на возможность провести время в более уединенной обстановке (даже если человек перед ним был откровенно ему противен), и собеседника как ветром сдувало. Однако факт того, что дежурный своим показным презрением затронул капитана — уважаемого профессионала, на плечах которого, по сути, держится весь отдел (мало того, что мужчина работает без выходных невесть какое количество лет, явно забирая бόльшую часть работы себе, так еще и время от времени умудряется регулировать баланс разумности и безбашенности майора, попадая под удар и тем самым спасая всех непричастных), мужчину с крайне противным характером, однако с (в той же мере) широким сердцем, человека, который никому искренне не желал зла, выводит из себя за секунду. Дежурный, не ожидавший столь резкой атаки, не успевает даже выдохнуть, когда Эрен, опасно приблизившись к лицу, застывшему в смятении, начинает говорить с непривычной ему грозностью: — Знаешь, почему капитан называет меня демоном?.. — Юноша говорит совсем тихо, однако каждое слово звенит в ушах отголосками мрачного эхо. Коллега, до этого мирно сидевший и плевавшийся сарказмом, оказывается в весьма плачевных обстоятельствах по собственной дурости: ростом тот на полголовы ниже оппонента, а потому, чтобы смотреть глаза в глаза, ему приходится встать на цыпочки, комплекция «демона» же намекает на критический провал в случае драки; а потому мужчина, сглотнув, нервно мотает головой, вместо стоящего ответа. — Потому что у меня в голове слишком много адских мыслей, — холодно бросает лейтенант. — И одна из них прямо сейчас уверяет меня в том, что, если я разобью тебе ебало, мне ничего за это не будет. Лицо дежурного, судя по всему, за всю свою долгую, но бесполезную карьеру так и не столкнувшегося с реальными проблемами полицейского, рангом равного или высшего капитана, искажается в совершенно незнакомой лейтенанту эмоции, и тот с отвращением отталкивает мужчину от себя — коллега тряпичной куклой валится обратно на стул. — Судя по всему, ты так все время и просидел за стойкой или в кабинете, да? — На сей раз приходит очередь Эрена саркастично усмехаться чужой потерянности, и дежурному явно приходится не по вкусу роль потерпевшего, однако вставить слово поперек тот не решается, и юноша, уперевшись в стойку локтями, подпирает ладонями подбородок с «миролюбивой» улыбкой. Судя по смятению в глазах оппонента, он попал в точку. — А вот капитан, знаешь ли, занят делом. Убийства расследует, грабежи, за преступниками бегает, в перестрелках участвует — все дела… — С большей уверенностью продолжает давить на никчемность коллеги тот. — Так тебе ли — никчемному ссыклу — упрекать его в чем-то? Тебе ли открывать свой рот и говорить о том, кто кого не приветствует в коллективе? — Ответа на вопрос не следует, и Эрен, раздосадованно цокнув языком, отталкивается от стойки. Выпрямившись, тот грозно смотрит на потерявшегося в чувствах дежурного сверху-вниз. Наверное, лейтенанту стоит сказать, что произошедшее — чудовищная ошибка и его вина, стоит, пригрозив, обозначить факт непричастности капитана. Возможно, он смог бы убедить коллегу в том, что его убеждения — не более, чем плод бестолковых слухов. Вот только какой в этом смысл?.. Скорее всего тот сделает вид, что поверил, а после продолжит распаляться и сыпать по сторонам бесполезным, глупым презрением — в общем, поступит, как и все остальные «специалисты в сфере традиционных ценностей». Большинство не может ошибаться — так что способен изменить Эрен?.. — Знаешь… — Выждав минуту томительного молчания, юноша все же находит нужные слова. Не обращая внимания ни на испуганные взгляды дежурного, вцепившегося в стул на случай повторной атаки, ни на кислый привкус вины и стыда на языке, тот поднимает задумчивый взгляд на карие глаза и продолжает с искренним спокойствием: — Быть геем не стыдно. А вот быть пидором, не уважающим свободу и чувства других людей — стыдно, еще как… — С этими словами тот разворачивается и решительным, твердым шагом направляется вглубь коридоров с твердым намерением исправить то, что еще можно исправить. Напоследок, перед тем как скрыться за поворотом, Эрен холодно бросает дежурному, не оборачиваясь: — Будете трепаться — выбью зубы. Передай всем, кто любит поболтать. Из этого диалога тот выходит победителем, несмотря на то что его оппонент не изменил своего мнения: он не стал оправдываться, не побоялся заступиться за наставника, невзирая на двоякую трактовку его поведения в глазах сплетников, напомнил о значимости капитана для отдела и ни слова не сказал про себя, теперь в разы отчетливее ощущая вину за произошедшее… Да, пожалуй, лучшего исхода быть не могло. Несмотря на изначальные намерения ворваться в кабинет капитана с извинениями за опоздание, а после развязать спор о произошедшем накануне и, оправдавшись, потребовать ответных извинений за горькие слова, теперь юноша, не видя в препирательствах никакого смысла, решительно направляется в кабинет майора — раз уж посторонние мужланы в курсе случившегося, значит, и начальницу эта новость не обошла стороной. В голове же звучат слова Ривая, сказанные позавчера поздно вечером, в безлюдном холле подъезда, после особо тяжелого во всех отношениях дня. «Она помешана на идее запрета отношений с коллегами, а тем более — моих отношений с коллегами…» Теперь, когда выяснилась возможная причина подобного помешательства («громкая история» вполне могла послужить основанием для подобного), злость напарника в тот момент начинает играть новыми красками. Стучась в массивную дверь, Эрен окончательно мирится с тем, что обратно в коридор выйдет либо без уважения к самому себе, либо без погон, либо и без того, и без другого, однако миролюбивое: «Открыто!» и убежденность в собственной правоте гасят любые отголоски страха, когда лейтенант открывает дверь и, решительно взглянув на развалившуюся в кресле начальницу, спрашивает: — Разрешите войти? Неважно, чем все закончится. Эрен — взрослый парень, пора бы уже начать нести ответственность за свои же идиотские решения. И если уж ему суждено утонуть в собственноручно созданном болоте, он хотя бы будет знать, что не утянул за собой капитана. Ханджи, до этого увлеченно печатавшая что-то на ноутбуке, удобно расположенном на острых коленях, слышит вежливый вопрос, и радость стремительно стекает с бледного лица, когда, узнав в вошедшем новичка, та поднимает взгляд на подопечного. В карих глазах сперва мелькает отчетливое удивление, секундой позже потерянность сменяется злобой, подчеркнутой сжавшимися в тонкую линию губами и строгим прищуром, после в них на мгновение проступает сожаление, однако калейдоскоп эмоций вновь возвращается к исходному непониманию, когда взгляд спускается ниже и наталкивается на штаны, промокшие в тех местах, где ткань облегала кожу (а таких мест было весьма много, учитывая, что брюки буквально приклеились к влажной после душа коже и, по ощущениям, застыли на морозе). Когда же взгляд, вновь наполнившийся удивлением, возвращается к зеленым глазам, пышущим решительностью и непонятной отвагой, Ханджи проглатывает желание съязвить о том, что юноша, едва заметно дрожа, с влажными волосами и мокрой одеждой выглядит, как взъерошенный кот, которого не заметили среди разросшейся ботвы и случайно окатили из шланга. И пускай от той злости, что смерчем одолела утром и снесла шаткие рамки разумности, после разговора с другом осталась лишь мелкая кроха, майор держится холодно, когда, вернув ноутбук на стол, тяжело вздыхает. — Что ж, — сурово говорит девушка и, откинувшись на спинку кресла со скрещенными на груди руками, кивает в сторону стоящего аккурат напротив стула, — проходи, присаживайся. О причинах вида утопленника Зоэ решает не спрашивать. Эрен же, пусть и осознает, что добровольно идет на смертную казнь, кивает с прежней твердостью и, прикрыв за собой дверь, широким шагом направляется к стулу. Опустившись на скрипнувшее сидение, тот вновь смотрит в карие глаза и не чувствует ничего, кроме глубинного спокойствия. «Так будет лучше», — вновь напоминает он себе и, глубоко вдохнув, собирается начать разговор, однако начальница, словно предугадав его намерения начать сыпать оправданиями, холодно уточняет: — Ривай подослал? — И пускай майор явно этого не планировала, ее вопрос загоняет в неуместный ступор. Сперва юноша не понимает, почему вдруг Ханджи решила, будто он пришел на висельницу по приказу капитана, однако пары-тройки секунд тяжелых рассуждений хватает, чтобы, осознав смысл вопроса, горько усмехнуться. — Нет, — устало качает головой лейтенант, — мы не пересекались с ним сегодня… Разумеется, начальница решила, будто наставник отправил своего подопечного за заслуженным наказанием — разве могло быть иначе?.. Ривай «карал» и за куда менее значительные проступки — двух ударов и шквала унижений после разве было достаточно?.. Обида, до этого мирно ютившаяся где-то под ребрами, недовольно выпускает когти, однако юноша решительно проглатывает мерзкое чувство, осознавая, что он заслужил того, что происходит. Какими бы ни были его намерения, их последствия разгребать не ему, а наставнику и майору: капитану предстоит быть центром сплетен ближайшую неделю, а майору с полковником — общаться с Северным отделом и приносить извинения за нерадивость сотрудников; они имеют право… — Хорошо, — нервно усмехается Ханджи, сбив поникшего подопечного с хода мыслей и, дотянувшись до ноутбука, вновь принимается что-то печатать. — А то я уже решила, что ты накосячил второй раз меньше, чем за сутки. Это любого бы довело до ручки, не то, что Ривая — он человек не особо терпеливый. Устремив задумчивый взгляд в монитор, девушка не замечает удивленного взгляда зеленых глаз, резко уставившихся на бледный профиль — увлекшись чем-то неизвестным, начальница даже не подозревает о том, что в (на вид) пустой голове лейтенанта в секунду клинят шестеренки. Сперва застревает самая маленькая: едва ли значимая мысль о том, что Ривай все равно развернул бы его прямо на пороге и отправил бы в кабинет майора, обрывается на середине, как и все заготовленные обидой самобичевания. Вслед за ней встает та, что побольше — со скрипом в слаженный механизм встревает новая, нежданная мысль. «Они уже виделись сегодня?..» Остальные же застревают по инерции. Да, Ханджи не говорила ничего подобного, однако Эрен делает из вскользь брошенных слов два наивных, совершенно глупых вывода. «Накосячил второй раз»?.. Значит, Ривай… Не злится за вчерашнее?.. То есть, он не собирался посылать лейтенанта на экзекуцию?.. Встряхнув головой, юноша резво отгоняет от себя бредовые домыслы. И пусть мысли внезапно становятся невесомыми, и сделать следующий вдох оказывается в разы проще, Эрен старательно игнорирует странное, ничем не подкрепленное воодушевление. Разумеется, Ривай злится: лиловый кровоподтек на щеке — явное тому подтверждение. Естественно, он все равно отправил бы напарника к майору (а, может, сразу к полковнику) — это было бы разумно и справедливо. Конечно, капитан не пошевелил бы и пальцем, чтобы помочь тому, кто, возможно, за минуту утопил дружественные взаимоотношения крупнейших отделов, конфликтовавших годами. Разве могло быть иначе?.. И все же, невзирая на логичность недовольства старшего по званию, подавить необоснованную улыбку выходит с трудом. Однако Эрен, справившись с неуместной радостью, прочищает горло и, вернув своему голосу былую строгость, решительно начинает: — Нет, капитан не посылал меня. Я пришел сам, чтобы извиниться и объяснить произошедшее. Когда же Ханджи, прекратив печатать, поднимает на лейтенанта странный взгляд, смешавший в себе нотки скепсиса, недовольства и удивления, Эрен расправляет плечи и вытягивает шею, стараясь выглядеть еще тверже в своих намерениях, чем жалкую секунду назад — это срабатывает. Начальница, увидевшая перед собой вместо виноватого, но пытающегося оправдаться щенка все еще виноватого, но гордого и готового к наказанию благородного пса (мокрого, но от того не менее внушающего), медленно кивает и, захлопнув ноутбук, отодвигает технику в сторону. Сцепив руки в замок на столе, та спокойно позволяет говорить: — Я слушаю. Это несколько приободряет — ее внешнее спокойствие и непредвзятое отношение добавляют несколько баллов к уверенности, увеличившейся вдвое после неоднозначных выводов о равнодушии к произошедшему Аккермана. И пускай Эрен не планировал оказываться на круглом столе в компании майора, а потому не подготовил ни слова для пламенной речи, он старается говорить размеренно и логично, не упуская ничего важного и грамотно расставляя акценты. — Я не уверен, как много Вы знаете о произошедшем на корпоративе, однако все случившееся — плод чудовищного недопонимания, — принимается спокойно объясняться лейтенант, и пусть на словах о «чудовищном недопонимании», явно расцененных начальницей за попытку прикрыть свой промах понятием случайности, майор нервно вскидывает бровь, юноша твердо продолжает: — Но это все еще моя вина и моя ответственность, и я готов понести за случившееся соответствующее наказание. Ханджи, уже явно заготовившая речь о «чести» и о «достоинстве», планировавшая развести многочасовую демагогию на тему признания собственных ошибок и готовности нести за них наказание, так и замирает в двояких чувствах, когда ее мысли озвучивает сам подопечный. Эрен же, расценив забавное выражение замешательства на уставшем лице, как знак одобрения, продолжает решительнее: — Я не уверен, насколько критичной сложилась ситуация, но, судя по… Реакции капитана, я наворотил дел, — нервно усмехается юноша и неосознанно касается кончиками пальцев синяка на щеке — прикосновение отдает фантомной болью, и лейтенант, прочистив горло, утыкается взглядом в пол. Самоуверенность, потеряв баланс, резко шатается, когда тот неуверенно опускает руки на колени, будто сейчас сидит не перед начальником, майором полиции, готовый выслушать выговор за глупый проступок, а перед учителем начальных классов, будучи провинившимся учеником. — И все же я хочу сказать, что Ри… — «…вай», — хочет договорить тот, однако, едва уловив странный прищур карих глаз боковым зрением, стремительно поправляет себя же: — Капитан Аккерман — он… — Следом за решительным началом следует километровая пауза, явно сбивающая прежний твердый настрой и портящая впечатление «готовому ко всему храбреца». Что сейчас стоит сказать? Что Ривай «ни при чем»?.. Чушь — напарник был, так сказать, центром происходящего — как он мог быть «ни при чем»? «Не виноват»? Это прозвучит так, будто Эрен думает, что майор Зоэ до этого считала начальника главным виновником, а лейтенанта — неудачником, случайно попавшим под горячую руку. «Сделал все, что мог»?.. Технически, это правда, но звучащая весьма неловко и помпезно… Голова вновь начинает болеть, и юноша, устало вздохнув, просто решает говорить — не важно, какой потайной смысл могут разгадать в его словах, и насколько жалко те будут звучать. — Капитан не имеет никакого отношения ни к моим словам, ни к моим действиям, — тяжело говорит лейтенант, уткнувшись пустым взглядом куда-то себе под ноги. — Это я накосячил: нажрался, влез в разговор, наговорил кучу гадостей старшему по званию — Ривай здесь ни при чем, он просто оказался невольным свидетелем, а теперь… — «О нем будут, в лучшем случае, неделю говорить те, кому не помешало бы сперва сделать хоть десятую часть от его ежедневных обязанностей, прежде чем открывать рот», — вертится на языке, однако, вспоминая собственный оскорбительный монолог вчерашним вечером, Эрен проглатывает справедливые слова и нервно мотает головой. — Неважно, — холодно обрывает свою же мысль тот. — Мне просто очень не хочется, чтобы… Капитан нес какую-то ответственность за мои проебы, — забывшись, юноша даже не замечает, как переходит на неформальный стиль общения, однако майор, слушая исповедь в смешанных чувствах, никак на это не реагирует. — Может быть… Есть какой-нибудь способ все исправить?.. — Вздернув на начальницу, лицо которой приобретает забавное задумчивое и подозревающее в чем-то выражение, обнадеженный взгляд, Эрен бросает первое, что приходит в голову: — Может, я могу поговорить с генералом? Принести личные изви… — У вас это взаимно, да? — Ханджи, сосредоточенно прищурившись, смотрит в упор — прожигающий подозрениями взгляд направлен не в зеленые глаза, а прямо в душу, и юноша, рассеянно моргнув, несколько теряется под его напором. Двоякий вопрос тоже не привносит ясности в ситуацию. «Взаимно»?.. Что у них с капитаном может быть взаимного?.. О чем идет речь?.. Идей в голове нет, как и разумных мыслей, и единственное, что выдают вновь заклинившие в мозге шестеренки — это потерянное: — А?.. Ханджи первое время не отвечает: подозрительно сощурившись, продолжает выжигать то ли угрозы, то ли вопросы, то ли вопросительные угрозы на уязвимом естестве подчиненного — ее взгляд кувалдой крошит былую твердость в поспешном решении разобраться с проблемой своими силами, не перекладывая ответственность на старшие чины, в мелкую крошку, и Эрен неосознанно ведет плечами, предчувствуя скорый ментальный крах. Однако спустя минуту напряженного молчания, майору удается разглядеть в зеленых глазах что-то неизвестное, и девушка, откинувшись на спинку кресла, вновь скрещивает руки на груди с крайне удовлетворенным видом — сейчас, сидя в позе сурового карателя, глядя на подопечного с прищуром, Зоэ кажется лейтенанту женской версией капитана, отчего по спине стекает мерзкий холодок, игнорировать который становится все сложнее. — Понимаешь ли, за сегодняшний день я слышу уже вторую просьбу, так сказать, «не карать», — выждав многозначительную паузу, двояко заявляет девушка и, не сводя глаз с подчиненного, с любопытством ждет реакции на свои слова. Однако проходит секунда, вторая… Никакой реакции не следует. Эрен продолжает неподвижно сидеть на месте и, медленно моргая, в потерянных чувствах смотреть на майора с полным непониманием происходящего. В голове лейтенанта — пустынный ветер и резво скачущее под его дуновениями перекати-поле. Удалось бы начальнице узреть картину его мыслей (в данный момент отсутствующих) — та однозначно убедилась бы в словах капитана о бездарности напарника. Нет, конечно, пара мыслей все же есть… Например о том, что Ривай, судя по всему, заступился за подопечного, или о том, что напарник загородил провинившегося лейтенанта собственным плечом по неизвестной причине… Однако они кажутся настолько абсурдными, что юноша не берет их во внимание и продолжает осоловело моргать, не понимая происходящего. Когда счетчик напряженной тишины отмеряет десятую секунду, а на лице Эрена так и не появляется новых эмоций, майор решает зайти с другой стороны. — Нет, Ривай, конечно, не говорил, что произошедшее — не твоя вина. Разумеется, ты накосячил — он не стал бы с этим спорить, — справедливости ради замечает девушка, и юноша облегченно выдыхает, поспешно решив, что сомнительные догадки — плод его похмельных бредней, однако начальница и не думает останавливаться на сказанном: — Однако он, как и ты, говорил о том, что произошедшее — его зона ответственности, и стоит сказать, что в его словах есть доля правды. Ты находишься в его подчинении, а значит твое наказание — его забота, а не моя. Поэтому мне стало любопытно: почему вдруг те, кто не дрался только из-за моего запрета, вдруг принялись так рьяно друг друга защищать?.. Облегчение, украсившее лицо юноши расслабленной полуулыбкой, стекает с лица вместе с кровью: в зеленых глазах вновь маской застывает растерянность, к лицу приклеивается забавное, однако начинающее раздражать удивление (на этот раз тесно граничащее с истерикой), а перекати-поле, унесенное ветром вдаль, с большей задорностью возвращается в кадр… Единственное, что выдает опустевшее сознание — твердое, решительное: — Нет. Эрен и сам не знает, к чему относится его отрицание. К тому, что они друг друга защищают?.. Возможно. И если он сам определенно сейчас занимался именно этим, то капитан бы уж точно не стал тратить свое время на то, чтобы прикрыть его пьяную задницу. Или, может быть, категоричное «нет» относилось к тому, что Ривай — вечный двигатель, работающий на топливе из гнева и холода, решил постоять за честь того, кто легкой рукой отправил дружбу отделов в помойное ведро?.. Это в разы более вероятно. Капитан — не тот человек, который стал бы покрывать Эрена. Он не потратит ни секунды на то, чтобы… «Скажи честно: есть что-то, что должен знать я, и чего определенно не должна знать Ханджи?» Слова, объяснения которым Эрен получил и расслабился, звенят в голове переплетающимися линиями мощных колоколов и сирен. Могло ли быть так, что тогда лейтенант… Понял все правильно?.. Но капитана задела его насмешка, и тот… Просто… Истерика подкрадывается ближе, и юноша твердо трясет головой, отвечая на свой вопрос вслух: — Нет. Нет, нет и еще раз нет, блядь. Ханджи, сидящая чуть поодаль, удивленно вскидывает брови, ее лицо приобретает чуть более суровое выражение, однако она, предчувствуя неладное, решает додавить окончательно потерявшегося подопечного, на вид готового броситься в окно — лишь бы продолжать жить в собственных убеждениях. — Не знаю, о чем ты, но до сегодняшнего дня Ривай никогда не останавливал меня, когда я собиралась убивать кого-то из подчиненных, — решительно заявляет майор, подбирая слова с точностью ювелира — ее выражения не оставляют ни шанса додумать иную трактовку произошедшему, и, судя по ошалевшему взгляду новичка, уставившегося куда-то сквозь пол будто с намерением вырыть себе могилу прямо в кабинете начальницы, Ханджи близка к своей цели услышать правду о взаимоотношении друга с «адским отродьем». — Он никогда не пытался перетянуть на себя одеяло, когда кто-то косячил, — продолжает безжалостно давить девушка. — И да, он, безусловно, прав: его вина в случившемся есть — все-таки он нес ответственность за тебя, и ему не следовало допускать даже шанса возникновения подобных ситуаций. Однако то, что Ривай — человек, который на дух не переносит извинения и ненавидит пустую болтовню — готов терпеть нападки Северного отдела, прикрывая того, кого называет «демоном», заставляет меня сомневаться в его словах о том, что вас ничего не связывает. Шестеренки, так и продолжающие бесполезные попытки сдвинуться с места, блокируют любые здравые мысли — свист ветра в голове отчетливый настолько, что Эрен не сразу осознает, что никто, кроме него самого, не слышит плачевные завывания. Юноша физически чувствует надвигающуюся на неподготовленное сознание лавину: ему кажется, еще одно слово, и прорванная плотина выльется в нешуточную истерику — голову заполнит такое количество внезапных открытий, что ему придется провести пару недель в мягкой комнате, обшитой белым войлоком, в трендовой рубашке с длинными рукавами, завязанными за его спиной. Однако, оправдывая звание идиота и суицидника, тот заставляет себя выдавить сдавленный, вымученный вопрос: — Ривай — он… Что именно он Вам сказал?.. И Ханджи, осознавая, что до разгадки остались считанные секунды, охотно удовлетворяет его интерес: — Дословно не скажу — не вспомню, но Ривай сказал направлять все претензии Северного отдела прямиком к нему, — самодовольно заключает девушка, с ноткой детского любопытства наблюдая за ментальным крахом подопечного. — Сказал, что сам тебя наказал, и этого достаточно, что твои проступки — его проступки, и что, конечно, ты накосячил, бла-бла-бла, но… Вроде как, все было «во благо», так что мне не стоит особо горячиться. Со стороны Эрен выглядит, как человек, который вот-вот либо разрыдается, либо начнет вопить в гневе — паника в зеленых глазах превышает разумные пределы, и едва различимое, задушенное: «Во благо?..», сорвавшееся с побледневших губ, явно намекает на то, что лейтенант как никогда близок к прыжку под поезд, однако майор, в этот раз не заметив подвоха, беззаботно пожимает плечами. — Да, оскорблять старших по званию не стоит, но Ривай — не бесчувственный чурбан, он понимает, что ты хотел защитить его, — спокойно отвечает девушка, за рассуждениями не заметив, что ее слова наносят последний, смертельный удар психическому здоровью подчиненного. — И он, конечно, сам мог бы постоять за себя — ему не впервой отшивать смельчаков, решивших попытать удачу в любовных делах, однако ему… Ханджи удивленно обрывается на полуслове, когда лейтенант резво подрывается на ноги и бросается к выходу с такой скоростью, будто за его спиной вот-вот взорвется бензоколонка, однако приходит в себя, стоит юноше распахнуть дверь с такой силой, словно тот намеревался сорвать ее с петель и утащить с собой. Кулак врезается в лакированную поверхность стола с гулким грохотом — канцелярские принадлежности подлетают в воздух и рассыпаются в разные стороны, усиливая шум, когда майор сердито подрывается на ноги и с присущей ей строгостью гневно рявкает: — СТОЯТЬ! Эрен же, потерявшийся и едва ли осознающий, что происходит, слышит ее слова весьма отдаленно, однако, приученный армией и полицейской академией, замирает по инерции. Сердце гремит в ушах то ли от похмелья (что весьма маловероятно, учитывая, что подобных реакций организма юноша никогда не замечал), то ли от переизбытка чувств. Шестеренки резво срываются с места, и мыслительный процесс возобновляется, однако, вопреки ожиданиям, вместо ясности тот привносит в размеренную жизнь лейтенанта лишь панику и ненависть к самому себе. Открытия, которых Эрен не ждал и не желал, влетают в голову одно за другим, и юноша не знал, стоило ему благодарить за них или начать крушить отделение по кирпичику. Ривай — Ривай, чтоб его! — рассказал Ханджи, что генерал приставал к нему! Он сказал ей, что Эрен заступился за него! Он потребовал, чтобы претензии направляли прямиком к нему! Сказал, что сам выберет наказание! Соврал подруге, заступился, так еще и подставился! Дыхание припирает — воздуха не хватает катастрофически, грудь обдает жаром вины и ненависти, злость на что-то неизвестное повисает над лейтенантом грозовой тучей, когда тот в смешанных чувствах оборачивается лицом к злобно настроенной начальнице. Однако, стоит лишь майору взглянуть на поникшее, застывшее в странной смеси паники и решимости лицо, как гнев в карих глазах рассеивается — золотую радужку заполняет странная потерянность. Эрен же едва ли обращает внимание на удивление старшей по званию — собственных эмоций хватает ему с головой. В памяти крутятся слова, сказанные напарнику перед поцелуем, воспоминания о котором блекнут в сравнении с губительной силой собственных выпадов в сторону капитана. «На дух не переношу». «Раздражаешь просто своим существованием». «Бесит буквально все». «Надменность». «Холодность». «Самооценка». «Бесконечная ненависть». «Грубость». «Отсутствие уважения». Блядь, да Эрен капитана с Гитлером сравнил, а тот…! Пожалуй, впервые за все время их знакомства, лейтенант искренне желает, чтобы напарник наказал его за каждое сказанное слово. Одна буква — один удар, и не вполсилы, а настоящий — такой, чтобы после пришлось ехать в травмпункт. Такое отношение было бы куда более ожидаемым и оправданным, нежели стремление защитить после шквала оскорблений (о том, что тот самый «шквал оскорблений» вернулся к нему в двойном объеме, Эрен решает не вспоминать, чтобы окончательно себя возненавидеть). Майор тем временем, вернувшись из кислотного мира удивления к серой реальности, нервно прочищает горло и, мешком плюхнувшись обратно в кресло, кивает в сторону свободного стула: — Сядь обратно, — в разы спокойнее приказывает та. — Мы еще не закончили разговор. Эрен едва ли ее слышит, однако та мелкая, едва заметная разумная частица, что умудрилась чудом выжить в смертоносный шторм, вынуждает сделать медлительный, давшийся титаническим трудом шаг назад, аккуратно закрыть дверь, на ватных ногах добраться до пункта назначения и, упав на стул кучей бесполезных эмоций, спрятать лицо в руках. — Я… Так сильно проебался… — Потерянно шепчет юноша, забыв о том, что сейчас перед ним не подруга детства, а его непосредственный начальник — человек старше по званию и выше по должности. — Боже… Я наговорил ему столько дерьма, а он… Защищает… Блядь… Еще и эти слухи… Какой же я… Идиот… Зоэ же, будучи не просвещенной о произошедшем в кабинете капитана, не до конца понимает, о чем говорит лейтенант, однако обрывки его фраз дают робкую надежду на то, что догадки о наличии личных отношений между подопечными — плод ее нервозности и излишней подозрительности. Поникший вид новичка, окончательно разочаровавшегося в чем-то неизвестном, сводит остатки злости на нет в считанные секунды и пробуждает ростки жалости — с усталым вздохом Ханджи убеждается в том, что Ривай был прав. Видимо, друг наказал подопечного достаточным образом, раз тот выглядит так, будто произошедшее — величайшая трагедия современности. Перегнувшись через стол, девушка робко похлопывает лейтенанта по плечу, то ли желая поддержать, то ли возвращая из мира самобичеваний к реальности, однако Эрен, погрязший в ненависти к себе, никак не реагирует на ее действия. — Ну… Ты особо не переживай об… Этом всем, — с долей неловкости пытается поддержать обычно улыбающегося и жизнерадостного, однако сейчас едва ли не плачущего подопечного Ханджи. — Ривай — не обидчивый человек, так что… Помиритесь. — В ответ на эти слова юноша убирает руки от лица и смотрит на начальницу с таким отчаянием, будто только что узнал точную дату взрыва солнца, и майор нервно усмехается в ответ вареву досады в зеленых глазах. — Ну… — Неловко почесывает затылок девушка, после чего, нервно поведя плечами, бросает правдивое: — Наверное. — Эрен в ответ вздыхает особенно тяжко, и Ханджи добавляет чуть тверже: — По крайней мере, мне хочется в это верить. Потому что вам придется довести дело с нашей загадочной подружкой-фотографом до конца, и мне не хотелось бы приставлять к вам отряд быстрого реагирования, чтобы вы… Ну… Не убили друг друга. Эрен, обреченно покачав головой, вновь устремляет уставший взгляд себе под ноги. Ситуация сложилась патовая, с какой стороны ни посмотри — и дело вовсе не в неизбежных проблемах с Северным отделом. Отношения с капитаном и без того держались на угрозах майора, а теперь, юноша уверен, они похоронены окончательно. Он старался — правда старался! — идти навстречу: слушал и говорил сам, пытался заботиться, как мог, следил за речью и за своим поведением, не желая провоцировать напарника на очередную вспышку гнева — он делал все, что мог, чтобы наладить непростые взаимоотношения с начальником. И теперь все пошло коту под хвост из-за его любви к алкоголю и неизмеримого эгоизма. Он вспылил, подставил напарника, наговорил ему кучу гадостей, стал причиной забывшейся с годами, а теперь вновь обострившейся волны презрения и слухов по отношению к Риваю — а тот?.. Да, капитан ударил. Да, он ответил на оскорбления пламенной речью, в которой сказал столько ужасных вещей, сколько Эрен не слышал за раз со времен переезда от родителей. Однако после соврал лучшей подруге, чтобы выгородить, защитил и добровольно потребовал направить удар на себя. Осознание этого… Угнетает. С пухлых губ срывается обреченный вздох, однако Эрен старательно берет себя в руки и, подняв взгляд, вновь смотрит на смутившуюся обилием эмоций начальницу — и пусть в его глазах по-прежнему много растерянности и обиды, на дне изумрудной радужки просыпаются редкие крохи уверенности. — Что я могу сделать? — Юноша старается говорить больше спокойно, нежели жалобно, однако голос предательски срывается на последнем слове — благо, майор этого не замечает, озадаченная сутью заданного вопроса. — Ты о чем? — С искренним непониманием переспрашивает девушка, и Эрен отвечает с бόльшей твердостью: — Как я могу извиниться перед ним? — Когда же Ханджи удивленно вскидывает брови, тот предлагает собственные варианты: — То, что «сказать словами» не обсуждается — это я и так понимаю. Может, ему нравится что-то, что я мог бы подарить? Или… Не знаю… Ему нужна помощь в чем-то? — Последнее предложение смешит даже его, а потому, не сдержавшись, Эрен прыскает и отводит взгляд в сторону. — Хотя от такого помощника он явно откажется, да и брать от меня вряд ли что-то станет… Эти слова, кажется, несколько отрезвляют шокированную Зоэ — та, нервно мотнув головой, вновь прочищает горло, привлекая к себе внимание и, когда лейтенант устремляет на нее уставший взгляд, позволяет себе улыбку — короткую и робкую, больше неловкую, нежели искреннюю. — Послушай… — Вдумчиво говорит она. — Ривай — не самый открытый человек, ему непривычно взаимодействовать с кем-то настолько эмоциональным, как мы с тобой, понимаешь?.. — Эрен, пусть и не осознает, к чему это было сказано, заторможенно кивает, и майор довольно продолжает: — Я могу понять причину ваших с ним конфликтов, потому что мы с ним тоже по началу… Не поладили, так скажем. — Это заявление искренне поражает, и юноша сам не замечает, как брови недоуменно взлетают вверх — Ханджи, заметив это, улыбается в разы более искренне. — Да, сейчас мы в прекрасных отношениях, и я считаю его третьим по значимости человеком в своей жизни после мужа и сына, — ласково, с теплом говорит она, — но на первых стадиях общения мы друг друга чудом не убили. — Эрен все еще сомневается в ее словах — это видно и по глазам, в которых с трудом теснятся недоверие и сожаление, и по лицу, застывшему в выражении крайнего недоумения, однако девушка продолжает говорить: — Проблема в том, что он с детства привык к ненависти и к презрению — любой жест и любое слово он воспринимает, как потенциальную угрозу, и неважно, есть ли таковая на самом деле — он за секунду накручивает себя до такой степени, что начинает искренне ненавидеть человека в ответ на малейший выпад в свою сторону, — мягко объясняет причину своих откровений Ханджи, и пускай ее слова были нацелены на обратное, Эрен начинает физически чувствовать ненависть к себе и ко всему происходящему. — Ну а если дать ему прямое подтверждение негативных намерений, он с ума сходить начинает, хоть и не замечает этого, — тем временем беззлобно усмехается майор. — И это не было бы проблемой, если бы Ривай сам не верил в то, о чем думает — но ему хватает косого взгляда в свою сторону, чтобы убедиться в том, что человек ненавидит его, и он сам ненавидит несчастного втрое сильнее. Понимаешь?.. Горечь заполоняет рот чем-то вязким, по структуре похожим на мед, а по вкусу — на лекарство от кашля, однако лейтенант заставляет себя вновь кивнуть и бросить безжизненное: — Понимаю… Ханджи удовлетворенно кивает в ответ. — Но это не значит, что он… Искренне ненавидит тебя или что-то в этом роде. Если бы он и вправду не мог терпеть тебя так сильно, как говорит об этом, его бы не остановили мои приказы держать руки при себе, и ты уже давно был прикован к кровати, поверь мне, — мягко улыбается она. Когда же Эрен вымученно прикрывает глаза, девушка коротко хохочет: — В конце концов, он бы не пустил тебя в комнату своей дочери даже не пять секунд — о том, чтобы позволить в ней жить, не шло бы и речи, даже если бы его отказ повлек твою смерть. — В ответ на подобный довод юноша может лишь обреченно кивнуть, не найдя слов в поддержку или в опровержение, и майор, кажется, это понимает, а потому не требует словесного подтверждения. — Так что, если хочешь наладить с ним отношения, дели его слова на тысячу — любое «ненавижу», «адское создание», «убью» воспринимай, как проявление скверного характера и… — Задумавшись на мгновение, спустя секунду она с детским весельем добавляет: — Относись к нему, как к бездомному коту! — Эрен же, не поняв, к чему это было сказано, бросает на начальницу вымученный взгляд из-под ресниц, и девушка охотно объясняет: — Никаких резких слов и действий — максимальная осторожность и сдержанность. И почаще напоминай ему о том, что у тебя нет дурных намерений — со временем он привыкнет и успокоится, проверено на личном опыте. — Лейтенант в ответ вновь обреченно качает головой и утыкается взглядом в сцепленные в замок руки, и Ханджи, окончательно растаяв и растеряв остатки былой злости, дает совет: — Ну а если хочешь загладить вину, лучше спроси у него прямо, как это сделать — он ценит прямолинейность и способность признать свои ошибки и поощряет стремление исправить ситуацию. Не думаю, что Ривай откажет — он не выглядел злым утром. Эрен неловко пожимает плечами в ответ и вновь поднимается на ноги — на этот раз, когда он подходит к двери, майор его не останавливает, однако юноша замирает сам. Обернувшись, он слабо улыбается подобревшей начальнице. — Спасибо за разговор, майор Зоэ. И еще раз прошу прощения за инцидент — я подумаю, как можно исправить ситуацию. Когда же Ханджи отвечает светлой улыбкой и твердым кивком, юноша, наконец, открывает дверь и скрывается в перипетии коридоров. Он медленно плетется вдоль стены, задумчиво касаясь кончиками пальцев венецианской штукатурки. Слова майора все еще эхом отдаются в голове: и злобные, сказанные с целью раздавить морально, и теплые, озвученные с намерением помочь и поддержать — ее речь закручивается в бесконечную спираль, вращающуюся в голове с бешеной скоростью. Девушка говорила искренне, и Эрен верил ей — начальнице не было смысла врать и выставлять друга героем, так что ее слова не вызывают сомнений, однако мерзкая гнида, просыпавшаяся в душе всякий раз, стоило напарнику появиться на горизонте, принимается нашептывать на ухо всякие гадости. «Он — ужасный человек, ты ведь знаешь. Тиран и деспот», — плюется ядом она. — «К чему сомнения? Даже если он заступился, у него были свои причины — он сделал это не ради тебя. Спроси у него, и он ответит, как сильно тебя ненавидит! Разве вчерашних слов тебе было мало?» И пускай во рту от ее «правды» вновь появляется кислый привкус, Эрен не может отделаться от чувства, что в словах твари есть доля истины, а потому, чем ближе подходит к кабинету напарника, тем тверже решается на трюк, который может только усугубить его и без того плачевное положение. Однако… Если все произойдет так, как должно было случиться (судя по словам майора и по его собственным сомнительным догадкам), тогда… Может, получится все исправить?.. С этими мыслями, решив, что хуже точно не станет, лейтенант твердым жестом стучится в знакомую дверь… Сперва из-за нее слышится усталый вздох и уже ставший родным скрип массивного кресла, затем — шорох колесиков по полу, и лишь за ним следует холодное: — Войдите. Голос капитана посылает волну мурашек по коже — Эрен чувствует, как сотня электрических разрядов пролетается по телу, оставляя за собой мелкие, едва заметные следы ожогов. Голос, которым Ривай разрешил войти, не похож на злобный крик в коридоре, задорный скепсис в кабинете перед поцелуем и гневный шепот, которым тот огласил полную ненависти тираду после. Сейчас тот звучит в разы спокойнее: в нем теснятся привычный холод и безразличие — капитан говорит, как старец, которого не волнуют ни мирские проблемы, ни вселенские тайны; и знакомый скепсис вселяет робкую надежду. С трудом подняв потяжелевшую руку, лейтенант неторопливо опускает ладонь на холодную ручку и, немного надавив, дергает дверь на себя — та, поддавшись, послушно порхает в сторону, предоставляя полный доступ к происходящему в кабинете. Капитан грозно восседает на кресле: нога привычно закинута на ногу, руки вальяжно скрещены на груди, лицо не выражает ничего, кроме желания поскорее избавиться от чужой компании, а застывший столетие назад лед в серых глазах отливает нотками необъяснимого презрения. На нем — привычные мешковатые вещи, волосы идеально уложены по бокам: мужчина выглядит так же, как выглядит каждый рабочий день, и вид начальника, способного убить одним ударом, в объемном свитере с облачками (том самом, который особенно запомнился своей беспечностью) приятно трогает сердце… Впрочем, когда начальник, узнав в вошедшем причину своих головных болей, недовольно хмурится и бросает презренное: «А… Это ты», после чего пододвигается к столу и, больше не проронив ни звука, придвигает к себе ноутбук, тепло стремительно рассеивается на промозглом декабрьском ветру, не дав Эрену времени задуматься, откуда вообще оно взялось. Когда же напарник, ударив пальцем по клавише пробела, возобновляет воспроизведение видео, и кабинет окутывают истошные вопли боли вперемешку с чавкающими звуками кровопролития, юноша нервно ведет плечом и, не ответив на бессмысленный выпад в свою сторону, нерешительно шагает в кабинет, прикрыв за собой дверь. Мразь, сидящая глубоко внутри, принимается радостно переминаться с ноги на ногу, когда юноша, нахмурившись, бросает взгляд на увлекшегося каким-то фильмом капитана через плечо. «Давай, спроси его!» — Радостно подначивает та. — «Убедись в том, что он тебя убить хочет, раз не веришь на слово!» Истошные вопли усиливаются, они становятся громче, подбадриваемые тревожной музыкой, и Эрен не знает, как на это реагировать. «То, что он смотрит резню…» — Нерешительно думает тот. — «Это… Хороший знак?» Однако, осознав, что мужчина, забывшись за происходящим на экране, не обращает на его присутствие никакого внимания, лейтенант нервно выдыхает и торопливо берет себя в руки. Убедиться в правильности его восприятия ведь будет не сложно, да?.. — Капитан, — холодно призывает к вниманию юноша и, когда Аккерман, не отводя глаз с экрана, неоднозначно мычит в ответ, нерешительно уточняет: — Мне… Нужно сходить к майору за наказанием?.. Сейчас, если мужчина скажет что-то вроде «нет, ты можешь вообще больше никуда не ходить — катись отсюда, я все ей рассказал, ты уволен», это будет означать, что и Ханджи, и сам Эрен мыслят в корне неправильно, и Ривай говорит именно то, что думает. Это даст понять, что капитан перетянул одеяло на свою сторону только потому что знает: сам он решит проблему быстрее и легче, нежели подопечный; а желание выбрать наказание самому нужно воспринимать не как попытку защитить перед начальницей, а как стремление самолично проследить за тем, как напарник будет погребен своими же руками заживо. Если же тот станет отрицать… Одна лишь мысль о подобном провоцирует новый поток электрических разрядов — на сей раз те не ограничиваются коротким путешествием по разгоряченной коже и стреляют прямо в сердце, вынуждая настрадавшийся орган сорваться на стремительный, рваный бег. Дыхание вновь припирает — Эрен и сам не замечает, как, глубоко вдохнув, замирает в ожидании ответа, готовясь к худшему. К разочарованию во всех поспешных выводах и надеждах на нечто большее, чем взаимная ненависть и вражда, которая никогда не закончится… — Нет, не нужно тебе никуда ходить, — холодно обрубает его мысли напарник, и Эрен отчетливо чувствует, как замершее сердце булыжником рушится вниз и прилипает к желудку. Глаза начинает неимоверно печь, когда юноша, горестно усмехнувшись, устремляет пустой взгляд куда-то себе под ноги. «Конечно», — медленно кивает своим мыслям тот. — «Разумеется, он не станет…» — Ханджи заходила с утра и сказала, что подумает о твоем наказании, — тем временем безразлично продолжает напарник, так и не оторвав холодного взгляда от монитора. — Так что, пока она думает, не попадайся ей на глаза: если она решит тебя убить, я не стану ее останавливать. Вопли стихают — за ними раздается плач и неразборчивые голоса, в реальности звучащие весьма отчетливо, однако едва ли долетающие до Эрена обрывками фраз. Потерянный, удивленный взгляд, в котором возрождается наивная, совершенно бредовая и болезненная надежда, впивается в холодное, скучающее лицо напарника, без особого интереса наблюдающего за происходящим на экране — тот не отводит взгляда с экрана и, кажется, ему плевать как на подопечного, стоящего на пороге, так и на ситуацию в целом. Ривай не выглядит злым или обиженным, уставшим или недовольным — внешне тот абсолютно спокоен, однако Эрен замечает, как тот принимается нервно теребить пальцами зацепку на свитере, будто смутно переживает о чем-то отдаленном, но не признается в этом даже себе самому… «Лжец из тебя так себе…» Сердце, подпрыгнув, вновь принимается бешено колотиться о ребра, а на губы просится идиотская, совершенно детская улыбка, когда юноша неторопливо тянется к собачке на молнии и твердой рукой тянет ее вниз, стаскивая куртку с плеч. Он старается говорить спокойно, не вызывая подозрений, однако лукавый тон удается подавить с трудом, когда юноша уточняет: — То есть, она выберет наказание, но позже? На что Ривай, нервно фыркнув, холодно бросает: — У нее сейчас хватает проблем и без твоей адской натуры. Она сказала, что разберется с этим, когда будет время. Эрен же искренне хочет расхохотаться и приняться радостно прыгать по кабинету, словно обезумевший пес, после долгого рабочего дня встретивший любимого хозяина на пороге, однако в реальности боится показаться капитану умалишенным, а потому держит в руках свои странные порывы. Юноша вешает куртку на плечики и, повернувшись к напарнику спиной, уже не прячет шкодливую улыбку, когда спрашивает, чтобы удостовериться окончательно: — А что насчет Северного отдела?.. — Сказала тебе не лезть, — устало обрывает капитан, и в ответ на холодность его голоса улыбка подопечного становится в разы шире. — Она — майор полиции, сама справится. Ты все испортишь. Внутренняя гнида, до этого уверенная в своей победе, однако теперь потерпевшая позорное поражение, прячется так глубоко, что достать ее наружу теперь будет большой проблемой, и Эрен чувствует небывалое облегчение — впервые за две недели юноша исполняется уверенностью в том, что не все потеряно. Ситуацию можно исправить. «Главное опять не накосячить», — холодно решает тот и, старательно подавив улыбку, оборачивается к напарнику с крайне серьезным выражением лица… Не хватало только того, чтобы Аккерман воспринял его радость за насмешку над случившимся. — Ривай, — холодно зовет Эрен, и пускай страх за скорую физическую расправу не утихает, юноша остается тверд в своих намерениях расставить все точки над «и». Когда же мужчина, продолжая скучающим взглядом наблюдать за происходящим месивом на экране, вновь неопределенно мычит (кажется, даже не заметив того, что подопечный обратился к нему по имени), юноша бросает короткий взгляд на скульптурные пальцы, нервно теребящие выбившуюся петельку, после чего решительно говорит: — Я только что был в кабинете майора — она рассказала мне о вашем разговоре. Пальцы, наматывающие растянувшуюся пряжу кольцами, замирают, так и не скрутив плотный жгут до конца — мужчина, пойманный за враньем с поличным, мрачнеет за секунду. На красивое лицо набегает многообещающая тень, а лед в серебристых глазах стремительно идет трещинами, предвещая стремительно надвигающуюся катастрофу. Эрен — не идиот, он понимает критическую опасность ситуации, однако также осознает неутешительный факт: «Это мой последний шанс», — а потому, взяв себя в руки и по возможности обуздав взъерепенившееся сердце, колотящееся где-то в районе горла, спокойно продолжает: — Она сказала мне, что ты настоял на том, чтобы самостоятельно решить проблемы с Северным отделом и выбрать наказание, — когда же капитан выдыхает как-то особенно гневно и тяжело, явно недовольный тем, в какое идиотское положение его вогнали, лейтенант продолжает говорить в разы быстрее: — И я сделал вид, будто не знаю о вашей беседе не для того, чтобы посмеяться или что-то в этом роде — я просто хотел убедиться в том, что твои вчерашние слова не значат так много, как я успел себе придумать. Решение перейти на «ты», не спросив о дозволенности подобных неформальностей, приходит само по себе: Эрен не думает, что обсуждать что-то личное, бросаясь мнимой вежливостью, — хорошая идея, а потому готовится к гневной тираде и уверяет себя в том, что с достоинством примет на себя гнев и обиды напарника, после чего извинится за все и скажет то, что хотел сказать все это время… Однако время идет: вторая секунда сменяет первую, третья — вторую, четвертая — третью; однако капитан продолжает стоически молчать — опустевший взгляд сверлит монитор ноутбука с намерением выжечь в экране внушительную дыру, пальцы сжимают несчастную петельку с такой силой, будто собираются распустить свитер по ниточке… Эрен, тяжело вздохнув, делает решительный шаг навстречу напарнику. — Пожалуйста, выслушай меня и не перебивай. — Он старается говорить спокойно, однако сбившееся к чертям дыхание, детское воодушевление, переполнившее трепещущее сердце, и необъяснимое счастье, крах которого явно не за горами, придают голосу странную, встревоженную интонацию. Когда же в ответ не прилетает даже ленивого мычания, и капитан так и не удосуживается поставить фильм на паузу и взглянуть на подчиненного, Эрен взволнованно начинает рассказ: — Тогда, в первый день… Я так взбесился, потому что когда-то давно отец сказал, что ни один уважаемый человек не пожмет мне руку — это будет пятном на его репутации… — Ривай в ответ не подает признаков жизни — его лицо не меняется, он не шевелится, не моргает и, кажется, даже не дышит, однако Эрен продолжает в разы тверже: — И я знаю, что поступил по детски, просто… Мне стало так обидно! — Не сдержавшись, юноша раздосадованно всплескивает руками в совершенно детской манере. — Я тогда так взбесился, потому что…! Я хотел бы, чтобы такой профессионал, как ты, хотя бы дал мне шанс… А когда ты посмотрел на меня, как на обузу, и отвернулся, я понял, что отец был в чем-то прав, и это было… Чертовски неприятно. — Последние слова лейтенант выдыхает совсем безжизненно, что все-таки заставляет напарника, отмерев, поставить фильм на паузу и обернуться лицом к подчиненному со странным взглядом, смешавшим в себе недоверие и сомнения. Воодушевившись заполученным вниманием Ривая, юноша продолжает решительнее: — И я решил, что каким угодно образом добьюсь уважения к себе — даже если придется ради этого вести себя, как мразь и идиот. И я знаю, что решение скинуть этот ебучий горшок с подоконника было дурацким — мне просто больше ничего не пришло в голову! Если бы я знал, что все выльется в… Это… — Эрен опечаленно обводит рукой пространство вокруг, сам не до конца осознавая, что именно имеет в виду, и капитан сурово хмурится в ответ — в серых глазах появляется волнение, объяснения которому юноша дать не может. — …Я бы тысячу раз подумал, — устало вздыхает тот, запутавшись рукой в волосах. — И мне было стыдно за тот поступок, когда тебе после нескольких суток без сна пришлось наматывать круги по городу и опрашивать семьи погибших. Было стыдно ровно настолько, что я попытался поддержать хотя бы просто своим присутствием, хотя и понимал, что делом помочь не смогу. Но я правда хотел помочь — может, как-то отвлечь от стресса?.. А ты опять начал ерничать! — В ответ на подобную претензию Ривай хмурится сильнее, и Эрен, интерпретировав его недовольство по-своему, спешит объясниться: — И нет, я понимаю, почему ты так себя вел, но я же не знал! Я тогда думал, что ты — бесчувственный мудак, и сейчас мне безумно стыдно за те выводы, но я уже ничего не могу с этим сделать. Мы неделю сталкивались лбами — я даже не помню, сколько ссор у нас было! Я… Настолько укрепился в мыслях о том, что тебе ненавистно просто мое существование, что, когда ты предложил переехать к тебе на время, я решил, что ты просто хочешь убить меня не на территории отдела, а где-то за ее пределами, чтобы майору было нечего тебе предъявить! — Надрывному отчаянию в голосе юноши вторит критическая степень недоумения на лице старшего по званию, и здравая часть разума просит замолчать на секунду и дать Риваю переварить услышанное, однако Эрен, заведясь с пол-оборота, уже не может остановиться: — Я настолько привык отбиваться от оскорблений и защищаться ненавистью, что даже не заметил, как сильно…! Неважно. Но после того случая с фотографией… Мне стало так легко! Боже, у меня будто гора с плеч упала, когда я понял, что ты не ненавидишь меня так сильно, как я думал! Я понятия не имел до того момента, что хотел бы не враждовать с тобой, а… Что б тебя, дружить! Непонимание на лице напарника сменяется мрачной тенью осознания, и юноша, восприняв ее по-своему, воодушевляется сильнее. — А когда ты после случая с долбанной «Ниа» сказал, что не простил бы себя, если бы не успел помочь, я вообще удавиться хотел! — В ответ лицо напарника мрачнеет сильнее, и Эрен, осознав двоякость своего заявления, спешит оправдаться: — Нет-нет-нет, не в этом смысле! Я имел в виду, что мне стало так обидно, что я считал тебя плохим человеком, что хотел из-за этого себя прикончить! И я был слишком уставшим, чтобы понять и обдумать это — я сам не заметил, как в тот вечер начал сомневаться в своих убеждениях сильнее, но сейчас, вспоминая, как долго не мог уснуть и как думал, почему меня так сильно тошнит от всего происходящего, я, наконец, понял! И мне обидно и стыдно, я злюсь на себя так, как ты на меня никогда не разозлишься — можешь поверить, и я хочу все исправить, но… Мое вчерашнее поведение вряд ли позволит это сделать. Ривай, слушающий душещипательные откровения, мрачнеет и хмурится с каждой секундой все сильнее, странная паника в его глазах виднеется все отчетливее, несмотря на по-прежнему холодное выражение лица. Эрен отчаивается с концами, однако решает завершить начатое и не оставлять недосказанностей хотя бы со своей стороны. — Я повел себя, как идиот, и мне очень жаль — клянусь! Я не знаю, что нашло на меня вчера вечером — ты не заслужил ничего из произошедшего: ни скандала с генералом, ни слухов в отделе, ни собственнического отношения, ни того дерьма, которое я наговорил после… Не суть! — Эрен нервно встряхивает головой, прогоняя неуместные мысли прочь — капитан провожает его нервозность сосредоточенным взглядом. — Просто… Твои слова про «ревность» меня задели, потому что я правда хотел помочь! А ревность я вообще не дух не переношу — моему пьяному «я» естественно не понравилось, что его упрекнули в подобном! И я знаю, что натворил столько дерьма, что уже глупо просить о чем-то, но… Пожалуйста… Прости меня. Мне ужасно стыдно, и я хочу все изменить. Я хочу начать с начала. — Взгляд зеленых глаз становится болезненным и жалким, уголки глаз наливаются краснотой, влажная пелена застилает взгляд, однако Эрен видит суровое лицо напарника отчетливо настолько, что может разглядеть каждую тонкую полосочку на серой радужке. Внезапно грудь переполняется варевом решимости, и юноша, расправив плечи, твердо спрашивает: — Скажи, что мне нужно сделать? — Когда же Ривай скептически выгибает бровь, так и не проронив ни слова, лейтенант предлагает свои варианты: — Я могу пойти на ковер к генералу и извиняться перед ним неделю, если это поможет исправить ситуацию! Или…! Хочешь, избей меня! Давай! Я даже не пискну — бей, сколько хочешь, я…! — Юноша обрывается на полуслове, когда капитан, устав слушать бред сумасшедшего, решительно поднимается на ноги и твердым шагом направляется навстречу. Когда тот, подойдя вплотную, решительно отталкивает подопечного в сторону, Эрен выдавливает потерянное: — А?.. — Капитан же, так и не проронив ни слова, твердым жестом впечатывает в грудь напарника его пуховик и, когда лейтенант растерянно принимает «подношение», рывком снимает свое пальто с вешалки. И пускай юноша не закончил с откровениями, он решает, что те могут немного подождать, а потому нерешительно уточняет: — Мы куда-то едем?.. На что напарник, не задумавшись ни на секунду, с присущей ему строгостью парирует: — В травмпункт. У тебя однозначно сотрясение. Подобный выпад вгоняет в ступор, по ощущениям, в сотый раз за недолгий день, и Эрен, переживший за жалкие два-три часа весь спектр эмоций, теряется с концами. Пока потерянный взгляд мечется между пуховиком в его руках и напарником, уверенно накидывающим на плечи пальто, мразь внутри, почуяв запах крови, вновь нерешительно выглядывает из тени. «Вот видишь, он даже сейчас издевается!» — Ядовито щебечет она, и Эрен невольно чувствует, как внутренности синхронно скручиваются в узел. — «Ты ему душу открываешь, а он опять насмехается над тобой! Этого следовало ожидать!»… Впрочем, Эрен даже не успевает толком расстроиться или разозлиться, все еще потерянный и не осознавший ситуацию до конца, когда напарник поворачивается к нему — нахмурившись, тот выглядит в разы строже и опаснее обычного. — Чего встал, как вкопанный? — Злобно выпаливает мужчина. — Ты думаешь, что сотрясение — это шуточки? Тебе слова «инсульт» и «эпилепсия» вообще ни о чем не говорят?! Гнев в его голосе, паника в глазах и брови, сошедшиеся к переносице в недобром преддверии, наталкивают на слабую, едва логичную мысль… «Он… Серьезно?..» На губы просится улыбка — мягкая и совсем уж идиотская, заметив которую капитан хмурится сильнее. — Что смешного я сказал? — Напарник спрашивает, не скрывая раздражения, однако его злость заставляет улыбнуться шире. — Тебя так радует возможность ранней деменции, или что? Сарказм и грубость, уже вошедшие в привычку, сегодня отдают чем-то родным и теплым: Эрен чувствует себя так, словно, спустя десятки лет странствий, вернулся домой (как бы это ни было странно в сложившихся обстоятельствах). Когда же капитан твердой рукой перевязывает пояс, выражая однозначное намерение направиться в больницу, Эрен мягко останавливает его, положив руку на плечо. — У меня нет сотрясения, — с улыбкой убеждает тот и уже хочет, было, повесить пуховик обратно на вешалку, как Ривай твердым жестом бьет его по руке и, дернув плечом, сбрасывает ладонь подопечного с особенным раздражением. — Естественно есть, ты посмотри на себя! — Гневно цедит тот и, выхватив куртку из рук подопечного, пытается сам накинуть ее на широкие плечи. — Ты белый, как бумага, стоишь, криво улыбаешься и несешь херню — что это еще может быть?! — Когда же разгневанный начальник все же умудряется косо набросить пуховик на плечи вяло сопротивляющегося подопечного, старательно пытающегося не захохотать в голос, и решительно направляется к двери, Эрен твердо обхватывает ускользающее запястье и чуть дергает на себя, пытаясь остановить. Улыбка на губах становится совсем уж бесстыжей — так радоваться злости капитана было попросту небезопасно, однако Эрен с трудом сдерживает рвущийся наружу хохот — улыбка его совсем не беспокоит. Боже, Ривай настолько не поверил его словам, что решил, будто Эрен ударился головой! Когда же напарник оборачивается с гневным: «Что?!», юноша с трудом удерживается от того, чтобы не сотворить какую-нибудь глупость (вроде того, чтобы беззаботно взъерошить аккуратную прическу или ткнуть пальцем в лоб, между нахмуренных бровей). — Ривай, — собрав последние остатки серьезности, спокойно призывает к разумности лейтенант, и пусть тот старается сдержать смех, озорство в его голосе не остается незамеченным нахмурившимся сильнее прежнего начальником. — У меня правда нет сотрясения — я говорил это, потому что правд… — Голова болит? — Строго обрывает его напарник, и душу заполняет тепло от осознания того, что напарник… Действительно беспокоится о нем. Даже после произошедшего накануне вечером. Эрен решает не лгать. — Болит, но… — Кружится? — Вновь перебивает Ривай, паника в его глазах набирает обороты, пускай выражение лица остается по-прежнему безучастным. Когда же Эрен с улыбкой отрицательно качает головой, капитан продолжает суровый допрос: — Тошнит? Эрен мягко вздыхает в ответ. — Тошнит, — твердо кивает тот и, не позволив начальнику задать очередной вопрос, наконец, объясняет причину: — Но все мои недомогания не имеют никакого отношения к сотрясению — я просто перебрал вчера, и у меня похмелье. Не нужно переживать — инсульта в ближайшее время не предвидится. — Ривай в ответ мрачнеет пуще прежнего, вспоминая минувший вечер, однако Эрен, поняв, что бояться больше нечего, продолжает спокойнее и увереннее: — Белый я, потому что мокрым после душа шатался на морозе и до сих пор не до конца согрелся. Улыбаюсь, потому что мне очень приятно, что после всех моих косяков ты все еще переживаешь за меня. И нет, я не говорю херню — я говорю правду и ничего больше, потому что, как я уже говорил, хочу начать все сначала, и… Ривай, не дослушав, вздыхает особенно нервно и тяжко, после чего рывком вырывает руку из плена холодных пальцев и резкими, недовольными движениями принимается развязывать пояс — видимо, аргументы сошедшего с ума подопечного тот посчитал достаточно вескими, чтобы отложить поездку в травмпункт до лучших времен. Нервным движением стянув пальто с плеч, тот слепо бросает его куда-то в сторону вешалки и решительным шагом направляется к столу, разозлившись невесть на что. Однако Эрен, с любопытством наблюдающий за подобием микро-истерики, замечает чуть заалевшие кончики ушей и остекленевший взгляд, что наталкивает на крайне диссонансную, нелепую мысль… «Ему… Неловко?..» Еще утром лейтенант посчитал бы свою догадку чистым бредом, однако сейчас, когда напарник бесится без весомой на то причины, решает обдумать эту теорию в ближайшее время. Ривай же тем временем, упав обратно в кресло, придвигает к себе ноутбук дерганым движением и, уставившись в монитор взглядом дикого зверя, сворачивает фильм, после чего принимается что-то раздраженно печатать. — Не знаю, что там тебе наболтала Ханджи, но если ты говоришь все это, потому что считаешь себя обязанным, то не нужно стелиться — твоя благодарность мне нахер не сдалась. У меня были причины за тебя вступиться, и рассказывать о них я не собираюсь, — холодно, с искренним гневом парирует мужчина, ударив по клавише пробела с такой силой, будто это она виновата во всем происходящем. Эрен же, наблюдая за привычным приступом бешенства, не чувствует ничего, кроме пряного тепла, залившего грудную клетку патокой. Робко, (по совету Ханджи) без резких движений, тот медленно направляется к рабочему столу, от которого веет убийственной аурой и небывалых масштабов злостью. — Нет, я сказал все это не из-за благодарности, — мягко, степенно объясняет тот, однако напарник продолжает что-то торопливо печатать, не отрывая взгляда от монитора. — Я… Хочу покончить с этой тупой враждой и подружиться, — искренне заявляет Эрен и, наконец, добравшись до стола, с улыбкой смотрит на сердитого начальника. — А ты?.. Палец, занесенный над кнопкой отправки сообщения, замирает в воздухе, когда лейтенант открыто спрашивает о наличии мирных намерений в заросшей терновником душе напарника. Однако проходит мгновение… Подушечка соприкасается с пластиком, и неизвестное письмо улетает какому-то несчастному, попавшему под раздачу. Закончив с внезапным порывом, Ривай вновь берет в руки мышку и клацает по кнопке, выводя фильм на монитор. — Ты ведь «ненавидишь меня так, что уму непостижимо», — холодно, но без былой ярости цитирует мужчина, и следом за его разумным замечанием кабинет вновь заполняют чьи-то болезненные вопли. — Зачем тебе дружить с таким отвратительным человеком? На первый взгляд тот говорит абсолютно спокойно, однако от юноши не укрывается блеклая тень боли в безразличном голосе — та иглой проникает в сердце, однако Эрен проглатывает мерзкий привкус вины и отвечает со всей искренностью, на которую способен в состоянии полуживой от переизбытка чувств субстанции: — Все, что я сказал вчера вечером — просто попытка задеть и оскорбить, чтобы защититься. Я… На самом деле так не считаю. Клянусь, — мягко говорит юноша, и от мужчины, вновь упрямо уставившегося куда-то сквозь экран ноутбука, не укрывается чистота его слов — в виноватом, болезненном голосе тот не слышит ни толики лжи — только угрызения совести и стремление исправить ситуацию, что вгоняет в состояние критической потерянности. — Ты ведь тоже наговорил много того, о чем теперь… — «…Жалеешь», — хочет, было, закончить лейтенант, однако, понимая, насколько самовлюбленно и самонадеянно прозвучит подобное заявление, проглатывает конец предложения и пытается выразить свою мысль иначе: — Ты… Действительно имел в виду то, что сказал тогда?.. Эрен не конкретизирует свой вопрос, предоставляя напарнику больше пространства для ответа, хотя отчаянно желает спросить по пунктам. Ему хочется узнать, действительно ли капитан считает его жалким и ущербным, по-настоящему ли тот не выносит даже мысли о том, чтобы «взять за руку без весомой на то причины», искренне ли называет его «адским созданием»… Вопросы в голове вращаются с такой скоростью, будто бы их насильно запихнули в ротор, однако юноша проглатывает каждый по очереди, не желая давить — судя по виду капитана, над головой которого скоро и вправду материализуются грозовые тучи, мужчине и без того некомфортно обсуждать нечто… Подобное. Ривай молчит. Молчит долго. Суровый взгляд направлен в монитор, и мрачные звуки фильма домножают его злобную ауру на сотню — сейчас, сидя в своей привычной позе, со скрещенными руками и ногой, закинутой на ногу, с выражением лица средневекового палача, тот и вправду напоминает Эрену древнего демона… — Думай сам, — спустя, по ощущениям, вечность мрачно бросает мужчина, не сводя глаз с происходящего на экране — впрочем, судя по стеклянному взгляду и напряженности напарника, юноша сомневается в том, что начальник улавливает хоть сотую долю смысла фильма. — На провокационные вопросы я не отвечаю. Эрен же, услышав, пожалуй, самую глупую попытку увернуться от неловкого вопроса, вздыхает с усталой улыбкой. «Это лучший ответ, который ты мог дать», — мягко решает тот и, сделав последний шаг навстречу широкому письменному столу, твердым жестом протягивает ладонь старшему по званию — тот, не осознавая, что происходит, сперва потерянно смотрит на вытянутую руку, а после поднимает на лицо напарника взгляд, явно сомневающийся в адекватности последнего. Однако лейтенант, давно привыкший к подобному, не стирает дружелюбной улыбки с лица и приветливо говорит: — Очень приятно познакомиться с Вами, капитан. Ему кажется правильным и символичным начать с начала с той же фразы, с которой запустилась цепочка взаимных недопониманий, однако наставник, вновь опустивший взгляд на протянутую ладонь, явно не понимает, что от него требуют, а потому многозначительно хмурится. Когда же тишина затягивается, и попытка вернуться к истокам даже самому Эрену начинает казаться дурной нелепостью, юноша неловко прочищает горло и объясняет шепотом, будто боится разрушить момент: — Это фигурально. Начинаем сначала, понимаешь?.. С того момента, когда все пошло под откос. Признаться честно, Эрен так и не получил словесного подтверждения того, что начальник желает «начинать сначала» — в ответ на душещипательный монолог тот не сказал ни слова, отреагировав лишь на слова после. Ривай не ответил на извинения, проигнорировал предложение подружиться и, в целом, не подал никаких знаков того, что ему нравится идея перейти от «ненависти» к «взаимному уважению». И только сейчас, стоя с протянутой рукой — с эдаким странным символом нового этапа во взаимоотношениях двух врагов, Эрен осознает, что он, возможно, единственный, кому хочется все исправить… Однако, стоит волнению узлом скрутиться внизу живота, Ривай вымученно вздыхает. — Идиот, — обреченно бросает тот, после чего, поднявшись со своего места, твердым жестом пожимает протянутую руку. Крепко сжав ладонь подопечного, тот сурово смотрит в зеленые глаза, что теснят в себе острую смесь счастья и паники, после чего сосредоточенно объясняет: — Я не пожал тебе руку тогда, потому что после двух суток без сна Ханджи устроила мне «веселые старты», и я носился, как подстреленный, на протяжении нескольких часов. К тому моменту, как я пришел в ее кабинет, мне хотелось убить и ее, и Смита, и когда они представили тебя, я не пожал руку из вредности — потому что хотел задеть их, а не тебя. Вечно ты все усложняешь, придурок. С этими словами капитан отпускает холодную ладонь и устало опускается обратно в кресло, даже не подозревая о том, что его опасения о скором инсульте вот-вот воплотятся в жизнь. Эрен так и продолжает стоять с протянутой рукой, потерявшись в происходящем. Сердце колотится в груди бешено и рвано — его удары неритмичны и быстры, практически болезненны. Шестеренки, что начали крутиться от силы десять минут назад, вновь застревают, не в силах обработать излишне большой поток информации (да, Ривай не сказал чего-то из ряда вон выходящего — он, в принципе, почти ничего не сказал, однако в голове Эрена его объяснение началу их конфликта мешается со всем сказанным майором незадолго до нынешней беседы, и его голова, и без того тяжелая от похмелья, начинает метафорически пухнуть от переизбытка мыслей). Боль в висках усиливается настолько, что свет заходящего солнца становится пыткой, тошнота напирает с новой силой, и лейтенант на секунду уверяется в том, что сейчас либо упадет в обморок, либо вытворит очередную бесноватую ересь. И как бы ему ни хотелось надеяться на первое, радость — совершенно детская и наивная, — делает выбор единолично. — Можно я тебя обниму? Юноша даже не успевает осознать, о чем хочет спросить, а, когда вопрос уже балластом повисает в воздухе, не сразу понимает, что именно он сказал. Однако, когда капитан медленно поднимает на него недоверчивый взгляд (именно такой, каким смотрят на глубоко психически больных людей) с явным намерением вновь развязать спор о поездке в травмпункт, лейтенант находит в себе критический запас нежелания забирать свои слова назад, а потому, неловко запустив руку в волосы, нервно улыбается: — Пожалуйста?.. Ривай отвечает взглядом, до этого момента незнакомым напарнику. Серые глаза смотрели на Эрена злобно. С отвращением. С желанием убить. С печалью. С недоверием. С насмешкой. Однако они никогда не смотрели с мечтой силой утащить в больницу и с осознанием невозможности эту самую мечту осуществить. Проходит около минуты напряженной тишины, разбавляемой кровавым чавканьем, разлетающимся по кабинету из динамиков ноутбука. Нервная улыбка юноши становится откровенно напряженной, а во взгляд серых глаз возвращается привычный скепсис, когда начальник, вновь опустив глаза в монитор, холодно обрубает: — Нет. Однако, когда по кабинету разносится вздох — настолько тяжелый и раздосадованный, что Эрену самому становится неловко, — тот вновь недовольно поднимает взгляд на подопечного. — От тебя разит перегаром, ты весь мокрый, холодный и грязный. Прикоснешься ко мне — сломаю руки, — безучастно объясняет свой отказ капитан, после чего, не желая больше наблюдать за ментальной истерикой подопечного, вновь возвращает все свое внимание происходящему на экране. — И я все еще злюсь, — с большей холодностью добавляет тот, в ответ на что, вопреки ожиданиям, юношу охватывает небывалое воодушевление, что переплелось с необъяснимым счастьем в единый неразборчивый клубок. — Что я могу сделать, чтобы загладить вину? Эрен и сам понимает, что просить о наказании радостным, задорным тоном — тотальный кретинизм, который лишь укрепит недовольство напарника, однако ничего не может с собой поделать, а потому продолжает глупо улыбаться происходящему. Ривай в ответ недовольно ведет плечами и хмурится, не сводя глаз с экрана. — Понятия не имею, — бесстрастно обрубает мужчина. — Делай, что считаешь нужным. Я не твой родитель, чтобы тебя воспитывать. Лейтенант в ответ кивает так активно, будто от этого зависит его жизнь. — Да-да-да, это понятно, — встревоженно тараторит тот, — но что бы тебе хотелось, чтобы я сделал? Капитана такой интерес к его мнению явно загоняет в состояние крайнего дискомфорта, и тот хмурится сильнее, когда злобно бросает: — Не знаю, отвали. Эрен же, как мантру повторяя про себя совет делить каждое слово на тысячу, вновь терпеливо кивает и пробует еще раз: — И все-таки, может, есть идеи? — С прежней твердостью настаивает юноша. — Может, тебе нужна помощь с чем-нибудь? — Когда же напарник с тяжелым вздохом поднимает на подопечного взгляд человека, всерьез раздумывающего о кровавой расправе над источником всех проблем, лейтенант нервно прыскает. — Ну… С чем-нибудь, что я не испорчу… Желательно. Вряд ли он вынесет вторую волну ненависти к себе, подобной сегодняшней. Ривай в ответ устало качает головой и, не желая больше смотреть на счастливую, абсолютно идиотскую улыбку, вновь обращает взгляд к кровавому месиву на экране. Помолчав какое-то время, безучастно наблюдая за тем, как кровь рекой разливается по съемочной площадке, мужчина понимает, что злиться и отнекиваться бесполезно, а потому бросает первое, что приходит в голову: — Дома нужно убраться. Поможешь. И, судя по умиротворенному виду, напарник явно надеялся, что на этом его оставят в покое и позволят, наконец, досмотреть фильм в тишине, однако раздосадованное: «И это все?», прилетевшее в ответ будто с претензией, быстро разубеждает в реальности наивных мечт. Эрен понимает, что разозлил наставника сильнее, когда тот медленно, с чувством разминает шею, словно с намерением полезть в драку, после чего поднимает взгляд с холодным, бездушным плевком: — Что в данный момент от меня требуется? Такой тон привычно холодного голоса юноша слышал всего один раз: когда четыре дня назад Ривай обнаружил подопечного, мирно посапывающего на лавочке в коридоре, и принял решение выделить тому свободную комнату. Капитан и в добром настроении говорил без лишней экспрессии, однако в тот момент его голос лишился всякой жизни — звучал тихо и ровно, из него в секунду выветрилось всякое желание продолжать скорбное существование на этой земле, и на месте привычного благородного безразличия появился холод, пославший табун мурашек в короткое путешествие вниз по позвоночнику. Тогда Эрен впервые по-настоящему испугался за свою жизнь… Сейчас же, вновь услышав тон, который тот предпочел бы стереть из своей памяти навсегда, лейтенант неосознанно поднимает руки в воздух в примирительном жесте и натягивает на губы самую доброжелательную и виноватую улыбку из своего арсенала. И пусть счастье в сердце стойко держит оборону, липкий страх вступает с ним в нешуточную битву за первенство. — Ничего! Абсолютно ничего! — С нарочитой легкостью выпаливает юноша, не желая ссориться в первую же минуту после примирения, и, когда напарник недовольно поджимает губы, спешит объясниться: — Просто… Уборка — это как-то слишком мало, тебе не кажется?.. Эрен и вправду думает, что за произошедшее его можно было бы и отстранить от службы, а потому «помощь в уборке» кажется ему несправедливо недостаточной карой — он не уверен, что сам до конца простит себя после того, как вымоет пол, что уж говорить про напарника?.. Однако тот, сидя напротив с видом смертника, явно не разделяет его мнение, а потому уточняет с прежней «мертвой» интонацией: — Хочешь, ремнем выхожу? И Эрен быстро убеждается в том, что уборки будет более, чем достаточно. — Не нужно, — тихо выпаливает тот, и капитан, неторопливо кивнув, вновь возвращается к просмотру фильма. Убийственная аура, окутывающая его фигуру, нисколько не теряет своей разрушительности, и Эрен, нервно сглотнув, решает попробовать немного сбить агрессивный настрой: — А что за…? — «…Фильм ты смотришь?..» — Хочет уточнить тот, однако Ривай явно не разделяет его благих намерений, а потому обрубает попытку завязать беседу мрачным: — Молча. И Эрен, поняв, что впредь каждое слово будет стоить ему неимоверно дорого, коротко кивает: — Понял. И пусть конец беседы едва ли можно назвать сносным, спустя пару минут, удобно устроившись на стуле рядом с креслом напарника за просмотром «Поворота не туда», Эрен выдыхает со вселенским облегчением и, едва заметно улыбаясь, бросает тайный взгляд на успокоившегося и смирившегося с его присутствием Ривая. «Как с бездомным котом, значит?..»