Черный лебедь

Кабинет окутал ночной сумрак: солнце скрылось за горизонтом около четырех часов назад, и в законные права вступила суровая зимняя ночь. Настольная лампа погашена, верхний свет не горит, монитор ноутбука потух около получаса назад, когда Ривай остановил воспроизведение очередного фильма и выключил жужжащую технику. Мертвенная тишина разбавляется лишь размеренным тиканьем настенных часов, приглушенным ревом машин, чудом просачивающимся сквозь плотный стеклопакет, и шумом ровного дыхания. Серые глаза переливаются в отблеске придорожных фонарей — они отрешенно смотрят на фигуру подопечного, утонувшую в ночной темени, пока в голове с трудом укладывается факт того, что Эрен и вправду заснул прямо так, сидя на стуле в кабинете, под аккомпанемент кровавой расправы на экране. То, что лейтенант уплыл в царство Морфея, Ривай заметил не сразу. «Поворот не туда» мужчина никогда не смотрел — его не особо привлекали триллеры, в которых актеры будто сорвались на съемку прямо со спектакля местного ТЮЗа, сюжет писался явно без особых усилий, а кровь едва удавалось отличить от дешевого кетчупа; однако этот фильм чем-то зацепил. Поэтому спустя полчаса просмотра, когда злость чуть отступила, и капитан смог вновь вникнуть в сюжет, тот принялся время от времени вставлять скупые мысли о происходящем на экране. Он говорил о реальности показанного, рассуждал о мотивах и психических отклонениях маньяков, и лейтенант, сидящий по левое плечо, каждый раз поддакивал и бросался ответными мыслями. Первый фильм франшизы сменился вторым, второй — третьим, и лишь в середине четвертого Аккерман заметил, что давненько не слышал ответов на свои рассуждения. Тогда, обернувшись к подопечному с саркастичным: «Все-таки инсульт?», тот столкнулся хмурым взглядом с весьма забавной картиной. Эрен, который раньше вальяжно восседал на дешевом стуле, точно император — на золотом троне, утратил напускную ауру величия, когда, забывшись, сильно сполз вниз — теперь тот сидел, согнувшись знаком вопроса, и едва удерживал баланс. Плечи инертно задрались, из-за чего длинная шея спряталась за задравшимся воротником рубашки, подбородок вжался в грудную клетку. На лице застыло забавное хмурое выражение, словно юноше снилось нечто неприятное, однако суровость сошедшихся к переносице бровей здорово сбивали пухлые губы, выпяченные будто в обиде. Картина удивила, при том удивила неприятно — первой мыслью, проскочившей в голове Ривая, было неутешительное решение: «Я не потащу его домой на себе». И пускай произошло это весьма давно, капитан прекрасно помнил тяжесть тела подопечного с того утра, когда ему пришлось тащить нерадивого демона с упавшим давлением в адское логово (на самом деле, в самую обыкновенную квартиру, мало чем отличавшуюся от его собственной, однако определенно пропитанную аурой преисподней). Кровавое чавканье, лившееся из динамиков ноутбука вот уже добрые четыре часа, стихло — его заменил встревоженный голос, однако капитан не обратил на это никакого внимания, продолжая с долей неприятной потерянности смотреть на мирно сопящего напарника. Второй неприятной мыслью стало сомнительное: «Он реально спит?..». Ответом на глупый вопрос стал тяжелый вздох и едва разборчивое бормотание, после которого Эрен, войдя в открытые воды океана сновидений, принялся нервно ворочаться, пытаясь устроиться максимально комфортно в сложившихся обстоятельствах. И тогда последовала третья мысль. «Надо его будить — мне эти проблемы не нужны…» Она звучала логично и крайне убедительно, Ривай был уверен в ее разумности, однако, несмотря на твердость своих намерений, мужчина продолжил бездейственно наблюдать за неосознанными попытками юноши усесться поудобнее. Около минуты прошло за странным наблюдением, а капитан так и не успел ничего предпринять, чтобы привести напарника в чувства, когда мирные голоса актеров сменились дикими воплями — отвлекшись от фильма, а потому не ожидав подобного, Ривай нервно дернулся и, резво обернувшись, быстрым жестом ударил пальцем по клавише пробела, и крики мгновенно стихли, повинуясь застывшей картинке… Сердце, дрогнув, запнулось и отбило пару неритмичных ударов по ребрам, после чего возобновило привычный ритм, мимолетный запал паники выстрелил и скрылся столь стремительно, что Ривай даже не успел его заметить, по кабинету же разлетелся шумный выдох, когда мужчина устало прикрыл глаза. Какое-то время тот просидел так: прижав подбородок к груди, зажмурившись, и следя за дыханием, Аккерман старательно убеждал себя в том, что лучшего момента разбудить напарника и отправиться домой в ближайшее время не предвидится; однако прошла минута, вторая… Вопреки своим мыслям, Ривай закрыл окно браузера и, выключив ноутбук, откинулся на спинку кресла в многообещающей тишине, так и не потревожив сон Эрена. Задумчивый взгляд зацепился за мигающий фонарь за окном, холодное выражение лица сменилось спокойным и несколько умиротворенным, мысли же стремительно утекли далеко-далеко от реальности — они тотчас же змеями обвили события минувшего дня, и отделаться от них оказалось не так уж просто. Ханджи сбежала из кабинета капитана спустя, примерно, сорок минут просмотра второй части «Челюстей» — ей позвонили, и девушка, перебросившись с инкогнито парой-тройкой общих фраз, приняла неохотное решение вернуться на рабочее место, потому что «прошло от силы полтора часа, а меня уже потеряли?!». Ривай остался один. Смысла нахождения в отделе мужчина не видел: с работой он закончил, с Ханджи поговорил, фильмы не исчезли бы из интернет-пространства за полчаса дороги до дома — там, в своей квартире, он смог бы продолжить их просмотр в куда более комфортной и уютной обстановке; однако факт того, что демон не сможет попасть домой, если капитан прямо сейчас отправится в дорогу, заставил досмотреть вторую часть франшизы до конца и включить новый фильм. В конце концов, как бы сильно Аккерман ни был зол, оставлять юношу на произвол судьбы вторую ночь подряд тот не мог — мало ли, что могло случиться?.. От нового фильма (включенного в слепом порядке из рекомендаций к просмотру) прошло десять минут. Затем пятнадцать. Двадцать. Двадцать пять… Следов демонического присутствия в отделе так и не появилось, и мужчина тяжело вздохнул, взглянув на часы — те показывали неутешительные шесть вечера, что, вопреки ожиданиям, вместо глухой ярости вызвало приступ дурной нервозности. Фильм был интересным, однако Ривай то и дело отвлекался на таймлайн, отслеживая, сколько времени прошло с момента бегства подруги. Сама же Ханджи перестала отвечать на его скупые сообщения в мессенджере за десять-пятнадцать минут до этого, проигнорировав последнее сообщение — сперва девушка начала что-то печатать, однако, видимо, отвлекшись, забыла отправить ответ и оставила друга в гордом одиночестве, без единого намека на какую-либо компанию (даже виртуальную). И вот тогда, когда сюжет триллера окончательно потерял смысл, а беззаботная беседа с майором подошла к концу, в голову стали закрадываться мысли — мрачные и непривычно тревожные. Вечером Ривай отказался пускать Эрена на порог своего дома, потому что знал: окажись они наедине на длительный срок, случится катастрофа — один обязательно убьет другого (и, вспоминая уморительные навыки борьбы лейтенанта, мужчина был почти на сто процентов уверен в том, что сам окажется за решеткой, а подчиненный — в гробу). Однако чуть позже, вернувшись в кабинет после десяти минут на морозе и двух выкуренных сигарет, стал сомневаться в решении, принятом на горячую голову. Денег у юноши не было (те, что были отложены «на черный день», демон явно тратить не стал бы) — в отель тот не пойдет, друзей у него нет (этот факт капитан вспомнил из короткого спора четырехдневной давности, в котором он сам же пытался устроить чертенка под крыло друзей до зарплаты) — ночевать Эрену не у кого. Ночи нынче были весьма холодными, на улицах было небезопасно — могло случиться все, что угодно. Возможно, если за шкирку закинуть пьяное тело в демоническую комнату и запереть до утра, ничего не случится?.. Однако, когда, вернувшись в кабинет, Ривай обнаружил в нем лишь отголоски зимнего ветра, тот осознал, что требование проваливать было воспринято всерьез, а значит в изменении твердого решения не было необходимости — переживания стремительно сошли на нет. И вот прошло чуть меньше суток, и дурные мысли вернулись в голову Аккермана в двойном объеме. Пьяницы и дебоширы, дерзкие компании, убийца, которая с легкостью могла воспользоваться рождественской суматохой и завершить то, с чем не удалось покончить два дня назад, даже обычный гололед мог представлять опасность для еле державшегося на ногах подопечного… Однако, когда по кабинету разлетелся нерешительный стук в дверь, а затем комнату заполонила энергия преисподней, нервозность стремительно потеряла свою значимость — ее первенство в секунду присвоила злоба. Одного взгляда в зеленые глаза хватило, чтобы вспомнить все косяки дьяволенка за прошедшие сутки в мельчайших подробностях: начиная с пьяного камео, заканчивая девятичасовым опозданием (до которого раньше, в общем-то, капитану не было никакого дела); и поспешно убедиться в том, что решение не пускать адское отродье домой было верным — было бы крайне приятно узнать, что тот все-таки сдох в темной подворотне, и Риваю не придется марать руки самому. Мужчина был уверен в том, что чертенок с минуты на минуту развяжет спор, в котором будет отстаивать свою позицию оскорблениями, обвинениями и требованиями. Он не сомневался: напарник за ночь не растерял ни сотой доли своего адского происхождения — еще одна секунда тишины, и юноша примется в саркастично-гневной манере убеждать Ривая в собственной праведности и невинности, а когда провернуть подобное не выйдет, вновь начнет истерить, и убийство все-таки свершится, несмотря на попытки Аккермана его предотвратить… Когда же вместо гневных оправданий последовала тирада, полная самобичеваний, губительной саморефлексии и горестных воспоминаний, Ривай едва не подавился подобравшимся к горлу желанием убийства. Эрен говорил торопливо и чувственно, в его голосе, казалось, теснилось не меньше сотни противоречивых эмоций — капитан не заметил лжи ни в одной из них, что заставило поставить фильм (на который тот не обращал внимания с самого начала) на паузу и взглянуть на подопечного еще раз — теперь взгляд был в разы пристальнее, он торопливо искал причину подобного поведения и вскоре ее нашел. Картина сложилась в голове сама по себе — Риваю не пришлось напрягаться, чтобы осознать, что произошло: бледность лица, нервная дрожь по телу, сбивчивая, торопливая речь, у которой не было ни причин, ни смысла, обилие неприсущих демону эмоций — паззл сложился быстро, и, было, ушедшая тревога вновь стала набирать обороты. «Я вроде несильно ударил…» — Мелькнуло сомнение в опустевшем сознании, однако подчиненный все продолжал и продолжал говорить, и чем дольше тот вещал о том, насколько ненавидит себя и происходящее, тем сильнее Аккерман убеждался в вероятности сотрясения. «В конце концов, он всю ночь шлялся неизвестно где», — хмуро решил капитан. — «Мог попросту поскользнуться и упасть…» Эрен же все продолжал говорить. О моменте их встречи, о двух неделях после, о произошедшем накануне вечером — и через предложение демон умудрялся вклинить мысль о том, насколько он жалеет о своем идиотском поведении, или о том, как сильно тот хотел бы извиниться и покончить с враждой, начав эру «дружбы и понимания». Ривай слушал его вполуха, попутно вспоминая адрес ближайшего травмпункта, и все же слушал, и с каждым новым словом чувствовал себя все более дискомфортно — в тот момент он воспринимал слова дьяволенка, как бред ударившегося головой, и оттого грудь затопило мерзкое варево обиды и злости. Его выводило из себя буквально все в происходящем: собственная дурость и своенравность, из-за которой пострадал подчиненный (к тридцати годам уже пора бы научиться держать свой нрав в узде хотя бы в те моменты, когда от скверного характера могут пострадать посторонние), необходимость в очередной «задушевной» беседе, которые мужчина с трудом переносил, очевидное влияние на демона Ханджи, которая лезет, куда не следует, оправдываясь «благими намерениями», и сам Эрен — бестолковый идиот, который, наслушавшись сказок от дурной подруги, решил устроить капитану очную ставку. Ривая раздражало то, что четвертый день подряд его силой усаживают на эмоциональные качели и не позволяют с них слезть, бесило, что взрослый парень ростом под потолок умудрился найти приключения за жалкие десять часов без присмотра, вгоняло в состояние крайней неловкости обилие «похвалы» и «оправданий» в свою сторону от человека, прошедшегося по всем негативным аспектам его личности жалкие пятнадцать часов назад, пугало, что, вероятно, когда юноша замолчит, ему самому придется говорить… К тому моменту, как лейтенант торжественно предложил избить себя, Аккерман убедился в двух вещах. Во-первых, юноша явно поскользнулся и ударился головой, и визит в больницу теперь стал острой необходимостью, а не привычной издевкой. Во-вторых, Ханджи — трепло, совершенно не умеющее держать язык за зубами, и в истеричных повадках подопечного явно есть львиная доля ее вины; так что, чем бы ни закончился сегодняшний вечер, капитан обязательно уделит десять минут тому, чтобы напомнить подруге о своем возрасте и об отсутствии необходимости убеждать всех прохожих в том, что он — святой человек. Злость и решительность переплелись в душе во что-то крайне увесистое и острое, и мужчина, направляясь к вешалке с намерением запихнуть подопечного в пуховик и направиться в больницу, прочувствовал вес не самых приятных чувств во всей красе — те впились в ребра, распирая, и капитан с трудом контролировал желание удавиться поясом собственного пальто. Когда же подопечный, криво улыбаясь, принялся убеждать в том, что сотрясение — последняя вещь, о которой стоит беспокоиться в данный момент, Ривай не хотел его слушать. Во-первых, потому что больной человек далеко не всегда осознает, что он болен. Во-вторых, потому что, если оглашенная тирада — не плод столкновения затылка Эрена с бордюром, то ее придется обдумать не в ключе «бреда сумасшедшего», а в ключе «искренних переживаний». И капитан не знал, что напрягало его сильнее. Однако доводы юноши были здравыми и логичными. Спорить с ними было бы глупо — Ривай не был истериком, а потому к версии похмелья отнесся рационально, и вскоре неохотно согласился с ее выигрышным положением в сравнении с гипотетическим сотрясением (в конце концов, состояние критического пьянства он видел своими глазами, и пройти без последствий оно не могло, а вот удар головой был лишь слепым предположением — при том, судя по несогласию Эрена, беспочвенным). Дальнейший ментальный переворот стал для капитана полной неожиданностью — ряд выводов промелькнул в голове за мгновение, и каждый из них вызывал разные, диаметрально противоположные чувства. Первым выводом стало то, что инсультов в ближайшее время не предвидится — эта мысль успокоила, помогла унять, было, разбушевавшуюся тревогу и притупить чувство вины. И пускай Ривай считал удар в челюсть заслуженным, а поиск ночлега — необходимым, мужчине никак не удавалось искоренить беспричинные угрызения совести (как они умудрялись ужиться с бешеной ненавистью к подчиненному — большая загадка, однако ютились в сердце они весьма спокойно и действовали складно, нисколько не конфликтуя). Вторым выводом стал неоспоримый факт искренности слов подчиненного и глупость собственной реакции — в ответ на душевные терзания получить предложение съездить в больницу (искреннее, однако в контексте взаимоотношений двух врагов звучащее весьма саркастично), должно быть, не очень приятно?.. В секунду стало неловко, в голове тускло загорелась идея извиниться и объяснить, что переживания были искренними, однако неловкость стремительно сгорела в пламени злости, спровоцированной третьим выводом — тот дословно вторил мыслям пятиминутной давности. Ханджи — трепло. Факт причастности подруги к озвученной тираде почему-то не вызывал сомнений, и на сей раз, понимая, что юноша говорил правду, Аккерман разозлился по-настоящему. Его бесило, что с ним «захотели подружиться» из-за слов подруги, раздражало, что недалекому демону нужно было породить хаос, чтобы получить повод обсудить происходящее, выводило из себя, что извинений он заслужил из-за наставлений майора, а не из-за того, что Эрен самостоятельно понял свою ошибку и захотел ее исправить. Ему ни к черту благодарность и жалость, он не нуждается в «друге», который «осознал все» после пинка под зад от начальства. Ривай не был гордецом, однако в нем было достаточно самоуважения, чтобы не радоваться подачкам вроде «извинений из чувства долга» — налаживать отношения с человеком, который сравнивал его с предводителем фашистов, просто потому что лейтенанту «стало стыдно» после подзатыльника Ханджи, он не собирался. Все это промелькнуло в мыслях и отразилось в сердце за секунду, и Ривай сам не заметил, как захотел вновь использовать пояс от пальто, как орудие убийства — вот только в этот раз явно не на себе. Вернувшись за стол, он высказал только финальную часть собственных мыслей, параллельно набирая Ханджи красочное сообщение. «Я говорю об этом в последний раз, очкастое чудовище. Еще хоть раз ты решишь «помочь» мне наладить с кем-то взаимоотношения — пеняй на себя. Я ценю тебя, как подругу, но…» Допечатать мужчина не успел, потому что материализовавшийся возле стола демон вновь продолжил свой полный искренности монолог, и в его словах о непричастности к происходящему благодарности мужчина вновь не услышал фальши… В голове всплыли слова юноши, сказанные накануне вечером. И пускай вчера они скорее веселили, чем злили, да и с некоторыми оглашенными недостатками Ривай был согласен, почему-то именно в тот момент некоторые озвученные претензии неприятно укололи. Когда же Аккермана напрямую спросили о наличии в его голове желания исправить ситуацию, тот окончательно смирился с тем, что сегодняшний вечер стократ перебил предыдущий по уровню дискомфорта сложившихся обстоятельств. «…иди в задницу», — завершил свое сообщение тот, после чего твердым жестом отправил его не подозревающей о надвигающейся буре подруге. И пускай эмоциональный накал разрешился мирно, а бестолковое рукопожатие, по ощущениям, обрезало канаты, державшие на плечах капитана многотонный балласт неделями, Ривай чувствовал себя неловко весь оставшийся вечер. И, стоит сказать, он чувствует себя подобным образом до сих пор, в тишине наблюдая за ворочающимся во сне демоном. Мужчина ненавидит «душещипательные» разговоры в основном из-за того, что не умеет их вести. Его не смущают чужие эмоции (даже в те моменты, когда собеседник мог бы вести себя спокойнее) — Ривай попросту не знает, как на них реагировать. Аккерман не умеет поддерживать беседу и высказывать собственную точку зрения так, чтобы она не звучала саркастично, с издевкой. Мужчина не умеет успокаивать и поддерживать — его попытки заботиться всегда выглядят, как проявление агрессии, и, пожалуй, только Ханджи не видит в них ничего опасного. Он абсолютно не умеет проявлять собственные чувства — ни в действиях, ни в словах. Ему тяжело говорить, тяжело слушать и тяжело разбираться с последствиями неудачных бесед, после которых люди уверяются в том, что капитан попросту смеется над их горем и никак не желает помочь. Так что теперь, пережив еще один «задушевный» разговор, Ривай не знал, как стоит себя повести. Нужно ли рассказать, как прошедшие две недели выглядели с его стороны, или подобный порыв будет выглядеть глупо, учитывая, что разговор, вроде как, подошел к концу несколько часов назад? Стоит ли обсуждать, что теперь делать со… всем этим? И нужно ли что-то делать вовсе? Чего от него ждут? И ждут ли вообще? Что он должен сделать в обязательном порядке, а чего делать не следует?.. С бледных губ срывается усталый выдох. Мужчина неопределенно качает головой. Когда же часовая стрелка минует отметку десяти, и ночь, не стесняясь, пропитывает воздух мертвенным холодом, капитан аккуратно захлопывает ноутбук, накрывает пепельницу крышкой, чтобы за ночь кабинет не пропитался едким запахом табака, накидывает на плечи пальто и, забрав с вешалки пуховик подопечного, подходит к мирно посапывающему Эрену. Тот окончательно согнулся знаком вопроса, будто собирается во чтобы то ни стало влезть в раковину улитки. Хмурая складка между бровей разгладилась — к лицу вернулось привычное светлое, спокойное выражение, едва отдающее нотками задумчивости. Волосы, наконец, высохнув, распушились и окончательно растрепались — резинка, и без того с трудом сдерживавшая пучок на затылке, сползла и теперь едва держится на озорно завившейся кольцом прядке сбоку… Ривай вновь устало вздыхает и все же, подойдя ближе, аккуратно стягивает резинку вниз — та с легкостью отцепляется от локона и ложится в ладонь так, будто ее место всегда было в ней. «Потеряет ведь», — мелькает скупое в голове, однако капитан едва ли уделяет этой мысли внимание. Бросив резинку в карман пальто, тот перехватывает пуховик напарника в левую руку, а правую кладет Эрену на плечо и трясет — несильно, чтобы не напугать, однако достаточно весомо, чтобы спящий человек почувствовал прикосновение, — на что лейтенант вновь многозначительно хмурится и, не открывая глаз, отвечает сонно и чуть неразборчиво, и все же твердо: — Да-да, я уже… Уже готов. Ривай скептически выгибает бровь в ответ. «Готов к чему?» Сжав чужое плечо сильнее, мужчина трясет подопечного вновь — всего один раз дергает демона на себя и тут же вновь впечатывает в спинку стула, однако вкладывает в этот жест немало силы, из-за чего напарника шатает, точно болванчика на приборной панели, и тот, явно неприятно впечатлившись столь грубым обращением, вздрогнув, распахивает дрожащие ресницы. В первую секунду уровень осознанности во взгляде лейтенанта едва ли достигает нормы трехлетнего ребенка — зеленые глаза пустые настолько, насколько это возможно: кажется, в них нет ни понимания происходящего, ни интеллекта. Эрен растерянно озирается по сторонам, попутно осоловело моргая, пока взгляд, наконец, не фокусируется на ладони капитана на его плече: зеленые глаза мельком изучают длинные пальцы, после медленно прослеживают линию шва на рукаве пальто, по ней подбираются к плечам, а затем резво перепрыгивают на лицо капитана. С неосознанностью младенца юноша медленно моргает. — А?.. — Срывается глупое с пухлых губ. Ривай же, сверху наблюдая за интеллектуальным кризисом подчиненного, расслабляется за считанные мгновения — неловкость уходит в сторону, и все вопросы быстро находят свои ответы. Никто от него ничего не ждет, и делать ничего не требуется — вряд ли человек с отрицательным коэффициентом интеллекта настолько глубоко продумал свой эмоциональный порыв высказаться, так что подвоха искать не стоит. Да и зачем влиять на реальность, если круговорот событий в ней и без того складывается по-своему, вопреки попыткам Аккермана предотвратить нежелательное и поспособствовать необходимому?.. В зеленых глазах — февраль, лейтенант выглядит, как взъерошенный попугай, потерявший смысл существования, да и в целом картина происходящего вызывает лишь одну мысль — беззлобную и отчасти веселую: «Дебил». Поняв, что молчание затянулось (что совершенно не беспокоит бестолково моргающего подопечного, однако явно напрягает самого Ривая), мужчина твердым жестом бросает пуховик хозяину — Эрен, так и не пришедший в себя за прошедшую минуту, на уровне инстинктов пытается поймать куртку в полете, однако в итоге бестолково хлопает ладонями в воздухе, когда пуховик врезается в тупое лицо. Когда же куртка торопливо сползает на колени, и лейтенант провожает ее растерянным взглядом, капитан окончательно убеждается в сделанном ранее выводе. «Точно дебил» — С добрым утром, — холодно бросается сарказмом мужчина и, когда юноша непонимающе смотрит сперва в окно (сумрак за которым окончательно сожрал остатки дневного света), а после на лицо напарника, нехотя исправляется: — С доброй ночью, если тебе так будет угодно. — Эрен в ответ зачем-то кивает и бросает потерянное: — С-спасибо?.. — Голос подчиненного хриплый, от него так и веет сонливостью, в интонациях же без труда прослеживается крайняя степень отчаяния, однако капитан решает не реагировать на кратковременную деградацию, а потому, развернувшись, направляется к окну. — В любом случае, просыпайся, — отрешенно приказывает тот и, захлопнув створку, с силой проворачивает ручку вниз. — Надо ехать домой. Ривай едва успевает заметить, как фонарь на парковке начинает мигать чаще обычного, и подумать о том, что нужно будет намекнуть Ханджи на необходимость починки, когда сзади раздается последовательность звуков, не предвещающая добра. Тяжелый вздох и шорох, скрип металлического каркаса, скрежет ножек стула по полу, сопровождаемый задушенным вскриком, грохот, керамический треск, секунда тишины и глухое «ой», звоном колокольчика завершившее симфонию. Пальцы, сжимающие оконную ручку, цепляются за нее мертвой хваткой — ладонь намертво приклеивается к холодному пластику. Мысли о вызове электрика стремительно улетают вдаль под дуновениями зимнего ветра — в голове остается лишь нежелание поворачиваться и воочию наблюдать за очередным косяком демонического создания, что остро конфликтует с необходимостью это сделать. Пока в сознании вырисовываются возможные сценарии, которые теоретически могли бы повлечь столь специфическое звуковое сопровождение, Ривай устало прикрывает глаза и набирает в грудь достаточно воздуха, чтобы холод зимней стужи потушил едва заискрившееся в груди пламя. Проходит секунда тишины — долгожданной и нервирующей одновременно, после чего неопределенная возня за спиной продолжается, а мужчина так и стоит, расслабленно прикрыв веки в бесплодных попытках вспомнить, не сохранился ли где-нибудь номер экзорциста, которого он самолично усадил за решетку около года назад за мошенничество в особо крупных размерах. «Может, он не был мошенником?» — Мелькает скупое в голове. — «Может, это — наказание за неверие в потустороннее?..» Тем временем возня за спиной прекращается — за ней следует глухой треск столкновения чего-то керамического. После — мгновение трагичного молчания и задушенное, виноватое: «Я приклею…», прилетевшее в спину предательским кортиком. «Приклеишь что?..» — Мысль проносится в голове столь стремительно, что Ривай даже не успевает осознать ее губительность, когда резво оборачивается лицом к Эрену. Картина развернувшихся перед серыми глазами событий вводит в ступор. Лейтенант сидит на полу. Стул, на котором тот спал от силы пару минут назад, валяется рядом. В руках юноша держит кружку: ручка зажата в левой, а сама чашка — в правой. Виноватый взгляд зеленых глаз же, направленный на наставника в ожидании суровой кары, напоминает мужчине взгляд ребенка — провинившегося, однако осведомленного о неведении родителей. Взгляд серых глаз сперва изучает разбитую кружку — каждую ее часть по отдельности, затем медленно поднимается к виноватому лицу дьяволенка — явно чуть приободрившегося приземлением на холодный пол, однако по-прежнему потерянного. В голове капитана свистит промозглый декабрьский ветер, в душу проворными змеями проскальзывают отголоски злости — холодные, мрачные, не сулящие добра… «С горшками ты закончил — решил на кружки перейти?..» — Как… Это произошло?.. Вопрос срывается с бледных губ непроизвольно, Ривай даже не успевает подумать, прежде чем его озвучить, однако адскому созданию стоит лишь нервно глотнуть воздуха с желанием начать оправдываться, чтобы мужчина быстро оборвал его запланированную речь: — Стоп! — Капитан резко выставляет ладонь вперед, и чертенок так и замирает, набрав в грудь воздуха и приоткрыв губы. И пускай в бездне зеленых глаз сейчас, по ощущениям, тонет не меньше сотни разношерстных страданий, Ривай безжалостно обрывает попытку их вылить хладнокровным: — Молчи. Я не хочу об этом знать. — Я…! — Все же пытается возразить юноша, однако Ривай, схватив с подоконника пачку сигарет, перебивает его скупым вопросом: — Сколько ты учился в академии? — И Эрен выпадает в осадок. Не меньше десятка секунд проходит в гнетущем молчании, пока лейтенант пытается осознать смысл вопроса, и еще пара добавляется сверху, когда юноша принимается обдумывать ответ. Однако спустя пропасть тишины, так и веющей слабоумием, дьяволенок выдавливает сомнительное: — Три месяца, как… все?.. На что Ривай скептически уточняет: — И за три месяца ни у кого не возникло вопросов? Эрен же, кажется, окончательно теряет нить разговора — в зеленых глазах неоном переливаются мольбы о пощаде, когда лейтенант выдавливает замученное: — Каких вопросов?.. — О твоем наборе хромосом, — холодно обрубает капитан и, не желая больше видеть источник всех неприятностей, решительно направляется к выходу из кабинета. Ответа же не следует ни через секунду, ни через две — мужчина успевает распахнуть дверь и решительно шагнуть в коридор, а в спину так и не прилетает ответный сарказм, что вынуждает остановиться и, обернувшись, холодно глянуть на напарника. Эрен так и продолжает сидеть на полу, сжимая в руках части некогда красивой кружки так, будто, если прижать ручку к корпусу с достаточной силой, чашка срастется сама по себе. Густые брови сошлись к переносице, однако в выражении лица подчиненного не прослеживается ожидаемой злости — лейтенант выглядит скорее задумчиво, нежели опасно, будто бы тот изо всех сил пытается осознать, о чем идет речь, но не может в силу сложившихся обстоятельств. Такой вид дьяволенка — едва пришедшего в себя после сумбурного сна, взъерошенного, неосознанного и совершенно неготового к атаке, — веселит и бесит одновременно, и все же лицо капитана не меняется, когда тот ядовито спрашивает: — Так и будешь на полу сидеть, или, может, поедем домой? Это несколько приводит в чувства. Эрен явно все еще не до конца понимает, к чему был тот короткий разговор об академии, и продолжает об этом думать, однако знакомый сарказм в голосе напарника вынуждает ненадолго вынырнуть из прострации и, неловко кивнув, подняться на ватные ноги. Лейтенант встает с пола торопливо, двигаясь быстро, нервно и крайне неловко. После дарит короткий взгляд разобранной по частям кружке и, виновато вздохнув, бережно кладет две части (пару минут назад) прекрасного целого на стол, неподалеку друг от друга, будто бы и вправду собирается с утра заняться починкой. Убедившись в том, что ручка не укатится на пол, юноша сосредоточенно кивает своим мыслям и широким шагом направляется к выходу из кабинета. То, что Эрен продолжает плавать в дебрях собственных мыслей, Ривай (все это время молчаливо наблюдавший со стороны) понимает, когда, бросив короткое: «Куртка?..», видит, как лейтенант стремительно разворачивается в противоположном направлении и возвращается за оставленным на полу пуховиком. То, как торопливо юноша подбирает забытую вещь и выходит из кабинета, одеваясь на ходу, вновь наталкивает на мысль о ранней стадии идиотизма, однако мужчина лишь недовольно цокает языком и оставляет поведение подчиненного без комментариев. Ривай запирает кабинет на ключ в сопровождении задумчивого молчания, в той же тишине напарники покидают участок, и лишь когда Эрен усаживается на переднее сидение автомобиля, а сам капитан заводит двигатель, настроившись на трудную дорогу (вести машину в снегопад — не самое беспечное занятие), лицо лейтенанта светлеет, и тот с радостной улыбкой восклицает: — Я ПОНЯЛ! Ривай, по прошествии пяти минут тишины расслабившийся и не ожидавший громогласных возгласов из темноты, нервно дергается. Гневный взгляд, прилетевший подчиненному в ответ на внезапное стращание, выбил бы почву из-под ног любого здравомыслящего человека, однако лейтенант таковым, как выяснилось, не является, а потому, без страха глядя в злобные глаза Аккермана, юноша, беззаботно посмеиваясь, уточняет: — Это была шутка о том, что я — даун, да? «Это была констатация факта, кретин», — мелькает злобное в подсознании, и мужчина запоздало осознает, что по привычке бросился оскорблением вслух, когда легкий смех резко обрывается. Ночь выдалась темная: тучи утянули луну и звезды в мрачный застенок, и небо окрасилось в иссиня-черный; единственный источник света, даривший надежду, — мигающий фонарь, дышащий на ладан последний месяц, однако и тот вскоре с натужным треском гаснет окончательно. Лицо Эрена утопает во мгле ровно в тот момент, когда салон автомобиля падает в бездну тишины, и для Ривая становится открытием, что молчание подчиненного может быть не только желанным, но и нервирующим. Казалось бы, не произошло ничего из ряда вон: напарники перманентно перекидывались взаимными оскорблениями — саркастичные перепалки не были для них чем-то диковинным; однако, если тщательно обдумать все предыдущие склоки, злость в них не воспринималась инородно, а ядовитые комментарии не вызывали внутреннего диссонанса — все выглядело, как затянувшаяся злобная шутка, как ежедневный саркастичный обряд. Сейчас же, вспоминая случайно брошенное оскорбление (привычное и вполне безобидное, если взглянуть на него со стороны предшествующих ссор), Ривай и сам удивляется количеству искреннего, неприкрытого презрения в нем. Короткая фраза (которая и вовсе не должна была прозвучать в реальности) не звучала, как привычная шутка — гнева в ней было в разы больше негласной нормы, а потому воспринималась, как нечто противоестественное, настораживающее. Будто бы Ривай и вправду хотел задеть и оскорбить, а не сыронизировать, как это обычно бывает. И пускай подобных мыслей и в помине не было, Эрен, многозначительно молчащий вот уже почти минуту, об этом вряд ли догадывается, а утонувшее во мгле лицо и полное отсутствие возможностей увидеть его бестолковое выражение нисколько не помогает вернуться к привычному скептицизму. Ривай понимает, что, наверное, стоит что-нибудь сказать… Что-то менее злобное и агрессивное, но по-прежнему саркастичное — что-то, что намекнет на крайнюю утрированность предыдущего оскорбления. Или, в конце концов, перестать сидеть болванчиком и тронуться с места — отправиться, наконец, домой. Да, день был не особо тяжелым, однако это не мешало чувствовать себя вымотанным и хотеть поскорее оказаться в родных стенах (и Эрен, несколько часов назад уснувший прямо на стуле, явно поддержал бы эту идею). Однако проходит секунда, вторая… Тишина в салоне принимается назойливо звенеть, переливаясь напряжением, а автомобиль так и не двигается с места. Одно мгновение отделяет Ривая от того, чтобы приложиться лбом о руль, послать все и всех нахер, а после выйти из машины и отправиться домой пешком, бросив подопечного на произвол судьбы вторую ночь подряд, когда справа раздается нерешительное: — Предлагаю… Снизить процент сарказма в нашем общении со ста хотя бы до пятидесяти. Ривай по-прежнему не видит лица подопечного — и пускай глаза понемногу привыкают к кромешной мгле, считать эмоции напарника по взгляду или по оттенку идиотских наигранных улыбок все еще не выходит, что вгоняет в состояние раздражающего напряжения. Однако знакомый голос звучит спокойно — в нем много нерешительности, однако совсем нет яда, злости или обиды, что определенно обнадеживает. Когда молчание вновь затягивается, а капитан так и не отвечает на оглашенное предложение, юноша нервно прыскает. — Просто… — Неловко, с трудом подбирая слова, начинает тот. — Не знаю, как ты, но я уже с трудом понимаю, что ты говоришь серьезно, а что… Типа… Из вредности?.. Ривай не хочет отвечать на подобный пассаж. Во-первых, потому что ответить ему, в общем-то, нечего. А во-вторых, потому что одна половина его сознания — та, что контролируется здравым смыслом, а не пустыми предрассудками — считает эту идею весьма здравой и уверяет в том, что снижение количества яда в общении поможет не только наладить взаимоотношения с подопечным, но и восстановить душевное равновесие; однако другая — та, что успела привыкнуть плеваться сарказмом на каждую фразу напарника и не желает переучиваться — яростно негодует, предчувствуя вероятность потерять единственную радость рабочего дня: взбешенный вид дьяволенка, который очень бы хотел ответить на очередную колкость, однако не находил нужных слов сразу, а потому выглядел крайне глупо. И все же, когда тишина вновь начинает накаляться, переливаясь фантомным звоном в ушах, Ривай устало встряхивает головой и, все же вернувшись в реальность, нервно бьет по кнопке включения фар — резкий свет, отразившийся в сугробах на обочине, неприятно бьет по глазам, однако мужчина игнорирует дискомфорт и, наконец, кладет руки на руль, а ногами упирается в педали. Устремив взгляд на дорогу, тот холодно бросает: — Если бы я использовал сарказм в режиме ста процентов, ты бы рыдал каждый день, — после чего плавно вжимает педаль газа в пол, и авто, наконец, трогается с места. Эрен, впрочем, явно не впечатлившийся подобным ответом, стоит на своем: — Это значит «принято»? Секунда тишины, последовавшая за его вопросом, нешуточно напрягает, однако, когда автомобиль выезжает с парковочного места и сворачивает на припорошенную снегом дорогу, молчание разбивается усталым вздохом и тихим: «Принято», в ответ на которое пухлые губы трогает легкая улыбка. — Хорошо, — степенно кивает юноша в ответ и, откинувшись на спинку сидения, расслабленно прикрывает глаза. Дорога до дома проходит в тишине, однако она воспринимается совсем не так, как обычно. Напарники молчат, не потому что вынуждены (никто не обижен и не зол, никто не пытается сдержать агрессию, и никто не вымотан настолько, что не находит в себе сил сказать ни слова), а потому что не чувствуют необходимости в бестолковых разговорах. Полное безмолвье ощущается комфортно, что становится открытием для обоих. Лишь однажды, когда до дома остается около десяти минут дороги, Эрен обрывает тишину виноватым: «Эта кружка была чем-то важным, да?..», однако, когда капитан бросает язвительное: «О да, это — наследство от прабабушки по отцовской линии. Не знаю, как мне без нее жить», потребность в беседе вновь сходит на нет, и остаток пути проходит в глубоком молчании. По приезде, напарники в той же тишине выходят из машины, поднимаются по ступенькам к подъездной двери и заходят в дом. Лишь оказавшись в лифте, Эрен вновь решается посягнуть на комфортное молчание. Пару секунд помявшись и дождавшись полного закрытия створок, юноша неловко прочищает горло и, бросив короткий взгляд на расслабленного напарника, откинувшегося спиной на холодную стену с прикрытыми глазами и выражением тотального умиротворения на красивом лице, тот с сомнением бросает: — Ты… Сильно устал сегодня?.. Лейтенант намеренно заходит издалека, прощупывая почву — решение заговорить об уборке дается ему с трудом. Эрен сам спросил, как он может загладить вину, а когда Ривай отказался отвечать, настоял. Кроме того, уборка сама по себе не была чем-то страшным и трудным, и в моменте юноша даже не задумался о том, чтобы обговорить точную дату. Однако сейчас, по прошествии двух нервных, бессонных дней, он с трудом стоял на ногах и держал глаза открытыми — горячий душ и теплая постель еще никогда не были для него настолько привлекательными; а потому данное ранее обещание помочь теперь вызывает сомнения. И нет, Эрен вряд ли заснет прямо посреди процесса, но одна лишь мысль о том, что кровать будет в шаговой доступности, а лейтенант не сможет взглянуть на нее без чувства вины еще несколько часов, вгоняла в состояние крайнего отчаяния. Ничего страшного ведь не случится, если они уберутся завтра, правда?.. Ривай, впрочем, явно не догадывается об истинных причинах подобного интереса к его состоянию, а потому нервно усмехается. — Ну я ведь не такой слабак, как некоторые, — язвительно бросает мужчина, — так что жить можно. Ответного интереса по поводу своего состояния юноша не получает ни через секунду, ни через две, однако холодное «жить можно» внушает робкую надежду — человек, не вымотавшийся прошедшим днем, вряд ли ответил бы подобной фразой, верно?.. Не отводя взгляда от расслабленного лица капитана, Эрен пытается намекнуть жирнее: — Я с ног валюсь, — нервно посмеивается, по привычке запустив руку в волосы, тот. — День был тяжелый… Капитан же, услышав об этом, лениво приоткрывает веки и бросает на напарника скептический взгляд снизу вверх. — Ты сегодня вообще не работал, — справедливо замечает тот, на что Эрен с нервной улыбкой исправляется: — День был эмоционально тяжелый, — чуть тверже говорит юноша, и Ривай вновь бесшумно усмехается. — Сложно быть психически нестабильным, правда? — Едко уточняет тот, на что лейтенант незамедлительно парирует: — Пятьдесят процентов, будь добр. — Я израсходовал только один, не жалуйся. Усталый вздох разлетается по просторной кабинке, когда юноша недовольно качает головой и отводит опустевший взгляд в сторону. Тонкий намек напарник не уловил, увесистый и максимально прямой — тоже, и возможность по возвращении домой привести себя в человеческий вид, а после упасть лицом в подушку и не просыпаться следующие десять часов, тает на глазах, однако Эрен пробует в последний раз. — У нас дома и вправду так сильно грязно, что уборка нужна сегодня?.. — Отрешенно спрашивает тот, однако в ответ получает многозначительное молчание. Первое время кажется, будто Ривай обдумывает масштаб работ, систематизирует необходимые дела и составляет план, однако, когда лифт прибывает на нужный этаж, а ответа так и не следует, Эрен замечает подвох в выразительном молчании. Он оборачивается ровно в тот момент, когда створки лифта с шорохом разъезжаются в разные стороны. Вопросительный взгляд зеленых глаз уверенно встречается с холодным, отчужденным, крайне скептическим, и слова, брошенные без задней мысли, эхом отскакивают от черепной коробки… «У нас дома…» И миллисекунды не успевает пройти, прежде чем в голове безумным ревом принимаются завывать тревожные сирены, а грудную клетку прошивает мертвенным холодом — паника вздымается в душе чем-то мрачным и внушающим благоговейный ужас ровно в тот момент, когда все слова, как назло, вылетают из головы, оставляя Эрена тет-а-тет с собственной дуростью и двоякостью ситуации… Однако юноша не успевает похоронить себя заживо — Ривай, недовольно покачав головой, отталкивается от стены и твердым шагом выходит из лифта в подъезд. Оборвав зрительный контакт, тот холодно резюмирует: — Я с первого раза понял, что ты собираешься спать — необязательно намекать об этом всеми возможными способами. Мужчина не возмущается громкому заявлению и явному посягательству на свою территорию, не акцентирует внимание на двоякости вопроса и, кажется, специально огибает тему некоторой интимности во избежание ссоры. Его голос не пышет злобой или презрением — в нем безусловно присутствует львиная доля сарказма, однако это не мешает Эрену выдохнуть со вселенским облегчением и, опомнившись, торопливо шагнуть из лифта следом за напарником. — То есть, уборка переносится?.. — Обнажеденно интересуется юноша и пристраивается под боком Ривая, исподтишка наблюдая за тем, как мужчина ловко выуживает ключи из кармана пальто и вставляет нужный в замочную скважину. Аккерман же, получив очередную неловкую просьбу провести сегодняшний вечер в компании одеяла и подушки, а не швабры и пипидастра, вновь тяжело вздыхает и недовольно качает головой, однако не спорит — в тишине открывает дверь и первым шагает в квартиру. Эрен с радостью принимает его молчание за согласие и, заметно приободрившись, радостно перешагивает через порог следом. — Тогда можно я пойду в душ первым? — Воодушевленно интересуется тот и, захлопнув за собой дверь, уверенно бьет по выключателю кулаком — коридор заливает приятный теплый свет. Ривай же, попутно снимая пальто, безразлично пожимает плечами: — Иди. И Эрен убеждается в том, что вечер удался. — Господи, спасибо, — облегченным полушепотом выдыхает тот и рывком расстегивает молнию на пуховике. Ривай же, по привычке прицепившись к словам, саркастично парирует: — Ты мне льстишь, — и, разобравшись с собственным пальто, слепо протягивает руку в сторону напарника — тот, с ходу смекнув, что от него требуют, торопливо стягивает пуховик с плеч и с улыбкой передает его капитану. — Гордыню, случайно, не ты гордой сделал? — Беззлобно усмехается лейтенант и, когда Ривай, сбросив кроссовки, направляется к уборной, принимается в спешке снимать собственную обувь. — А тупость, случайно, не ты затупил? — Прилетает безразличное в спину, и Эрен, согнувшись вдвое, чтобы дотянуться до молнии на ботинках, коротко хохочет в ответ. Веселое: «Один — один!» тонет в шуме полившейся из крана воды. Разувшись, юноша мельком бросает взгляд в сторону захлопнувшейся двери, и улыбка непроизвольно становится мягче. Ляпнув бездумное, совершенно бессмысленное «у нас дома», Эрен и вправду не собирался проявлять собственнических намерений — квартира напарника не была его домом в прямом смысле этого слова, он был в гостях и прекрасно помнил о том, что через неделю, получив аванс, переедет в новое место, которое по праву сможет называть своим пристанищем (наверняка, временным, и что с того?). Его фраза была скорее об атмосфере: пять дней, проведенных в этой квартире, и множество ситуаций, связанных с ней, сформировали определенные чувства к скучным бежевым обоям и к полному отсутствию уюта — возвращаясь в холодный коридор, юноша ощущал инстинктивное спокойствие сродни тому, что накатывает волной, когда, казалось, потерянный телефон находится в заднем кармане. Именно здесь заканчивался стресс и начинался будничный вечер — так было пять дней подряд, и сегодняшний вечер ничем не отличается от предыдущих… За исключением одного. Сегодня ночью Эрена точно не задушат подушкой. Ну и, вероятно, не прогонят на улицу — оскорблений, приуроченных к фразе «у нас дома», юноша так и не услышал, а значит, он и вправду вернулся домой спустя пять лет скитаний. Мотнув головой, лейтенант широким шагом направляется в свою комнату, хватает из шкафа полотенце и комплект чистой домашней одежды, ставит умерший вечером телефон на зарядку и, когда возвращается в коридор, обнаруживает ванную комнату абсолютно пустой. Обернувшись в сторону спальни Ривая и заметив проблеск света в щели между дверью и полом, Эрен зачем-то констатирует, повысив голос: — Я в душ! Когда же в ответ прилетает приглушенное, но от того не менее скептичное: «Зачем мне эта информация?», юноша театрально закатывает глаза и, включив свет, скрывается в ванной. Лишь оказавшись в душевой кабине, под мягким потоком теплых капель, лейтенант узнает о том, что, оказывается, можно без литературных преувеличений скучать по душу после суток без него. Не по ледяным струям, болезненно впивающимся в тело с проворностью саранчи. Не по крутому кипятку, ошпаривающему нежную кожу при первом же соприкосновении. Не по холодному поддону под ногами и не по запаху чистящих средств, витающему в воздухе. По теплым, ласковым каплям, оглаживающим напряженные мышцы трепетными прикосновениями и смывающим грязь прошедшего дня. По мягкому, непритязательному запаху шампуня с ароматом ландышей, по зубной пасте с привкусом какой-то сладости и по мягкому ковру под ногами. По запаху стирального порошка от чистой одежды, по теплой ткани согревшейся на батарее майки. По распаренной коже и по свежему дыханию, по тому, с какой легкостью зубчики расчески пролетают сквозь влажные пряди. По чувству свежести и приятной усталости после тяжелого, но продуктивного дня… Эрен понимает, что бестолково радуется обыкновенной воде, сроднившись с выдрами, однако заставляет себя выйти из ванной комнаты с большим трудом. И все же, шагая в холодный коридор, тот чувствует себя абсолютно чистым, удовлетворенным и спокойным. Стресс прошедшего дня вместе с грязной водой скрывается в трубах, напряженные мысли растворяются под веянием прохладного сквозняка, и на душе становится спокойно… Однако, стоит сонному взгляду мельком увидеть обувницу, которая обычно стояла на полу, под вешалкой, а теперь горделиво возвышается на консоли, нерушимая стена спокойствия дает трещину, и со спины подкрадывается мерзкое предчувствие — такая перестановка добра не предвещает. Либо Ривай сошел с ума и решил затеять наиглупейшую реорганизацию жилого пространства на ночь глядя, либо он… Мрачные мысли обрываются шумом включившегося крана на кухне, и Эрен, потерявший последние остатки жизнерадостности, неторопливо направляется в его сторону. Чем ближе тот подходит к (с виду) безобидной белоснежной арке, отделяющей кухню от прихожей, тем отчетливее слышится шорох тряпки по подоконнику, и тем ярче юноша осознает, насколько горькими могут оказаться пустые надежды. К тому моменту, как юноша оказывается в арке, легкое настроение окончательно покидает тяжелую голову — на плечи валуном ложится прежнее чувство усталости, будто получасовой медитации в душе и в помине не было. Безрадостный взгляд сразу же находит напарника. Ривай уже успел переодеться: на смену безразмерным джинсам пришли не менее безразмерные домашние штаны, удерживающиеся на тазовых косточках лишь чудом (и завязанным мертвым узлом шнурком), а на смену свитеру — неожиданно подходящая по размеру майка, плотно облегающая натренированные мышцы рук и собирающаяся в складки на спине в те моменты, когда мужчине приходится вытягиваться, вставая на цыпочки. Руки до локтя скрывают нитриловые перчатки, в правой руке зажата тряпка, а в левой — пульверизатор с неизвестным содержимым. Сам мужчина стоит на табуретке, пододвинутой вплотную к батарее, и неизвестно зачем натирает пластиковую панель над окном до скрипа. Эрен ни разу до сегодняшнего дня не видел, чтобы кто-либо протирал пыль в этом месте… И пускай произошло это две недели назад, почему-то именно сейчас юноша вспоминает вопрос начальника, которому не уделил должного внимания на второй день знакомства. «…Ты хоть представляешь, как долго я убирался вчера?» Тогда, насколько Эрен помнил, в кабинете было предельно чисто — идеальный порядок нарушил лишь опрокинутый с подоконника фикус. Да и будь в кабинете полный погром… Разве на уборку комнатушки в двадцать квадратов понадобилось бы много времени?.. Только сейчас в мыслях всплывает тот факт, что и дома всегда царил идеальный порядок: за пять дней нахождения в квартире Эрен не заметил ни старого пятна на полу, которое не получится оттереть даже магией, ни крохотной паутинки под потолком, ни даже пыли… В мыслях водоворотом закручивается одна-единственная мысль — мрачная, многообещающая, вселяющая неподдельный ужас. «Пиздец. Он педант». Уборка, на которую в мировоззрении юноши не должно было уходить больше часа, и вправду была достойным наказанием… Особенно сейчас, когда ото сна лейтенанта отделяют лишь чувство вины и находящийся в поле зрения напарник. Эрен в трагичном молчании наблюдает за тем, как Ривай тщательно вымывает наличник сверху и слева от окна — за две минуты тишины он успевает мысленно похоронить крепкий сон и последнюю нервную клетку. Лейтенант не шевелится и, кажется, даже не моргает. И лишь когда капитан, заметив, что тряпка сильно загрязнилась, ловко спрыгивает с табурета и, обернувшись, нервно дергается, боковым зрением уловив мрачную тень в арке, юноша находит в себе силы выдавить раздосадованное: — Мы вроде договорились перенести… Однако, когда Ривай, отложив чистящее средство и тряпку в сторону, достает из уха спрятавшийся за разлетевшимися по бокам прядями наушник, осознает, что остатки сил были потрачены в пустую. — Что тебе нужно? Ты вроде спать хотел. Капитан, держа наушник в правой руке (словно с намерением вот-вот вновь вставить его в ухо и оградиться от болтовни напарника), спрашивает сухо, без малейшего интереса, будто и вовсе не собирается слушать. От взгляда серых глаз же веет таких масштабов флегматизмом, что мужчине в пору бы начать писать трактат на тему «как послать человека нахер без единого слова», что вызывает инстинктивное, за две недели приевшееся раздражение — Эрен глубоко вдыхает, старательно облегчая его тлетворное влияние. Юноше требуется пара секунд тишины, нарушаемой лишь приглушенными отголосками музыки, чтобы обуздать привычную реакцию и, шумно выдохнув, спросить с напускным спокойствием: — Что ты делаешь?.. Ответ капитана тот угадывает по взгляду — стоит лишь мужчине бегло осмотреть комнату в поисках чего-то, за что можно было бы зацепиться, лейтенант тут же осознает, что услышит в следующую секунду, а потому скептичный ответ Ривая и злобное требование Эрена звучат одновременно: — Кормлю бобров. — Пятьдесят процентов, Ривай! Мужчина, получив второе напоминание о договоренности за последние полчаса, бесшумно усмехается и выразительно скрещивает руки на груди. Во взгляде серых глаз зарождаются презрительные смешинки, стоит тому посмотреть на злобное лицо подчиненного, да и в голосе сарказма не убавляется, когда тот «вежливо» уточняет: — Ты на каждую мою фразу теперь будешь так отвечать? И Эрену не приходится долго думать. — Да, — злобно, на выдохе выпаливает тот. — Потому что за всю дорогу до дома ты сказал только ОДНО слово без пассивной агрессии. «Иди»! И то (я уверен) только потому, что сказать его с агрессией попросту невозможно! Ривая, впрочем, подобная претензия нисколько не смущает — тот парирует абсолютно равнодушно: — Может, я за всю дорогу сказал только одно слово без «агрессии», потому что ты постоянно даешь повод сыронизировать? Но и Эрену есть, чем крыть этот козырь. — Может, я «постоянно даю повод сыронизировать» не специально? — Может, тогда тебе стоит вернуться в детский сад и получить образование хотя бы там? — Может, тогда тебе стоит чуть снизить уровень токсичности по отношению к людям, которые пытаются наладить с тобой взаимоотношения?! — Может, тогда тебе стоит перестать тыкать меня носом в мои недостатки, и я тоже шагну навстречу?.. Последний вопрос балластом повисает в воздухе, оставшись без саркастичного ответа. Ривай по-прежнему стоит возле табурета, руки вальяжно скрещены на груди, в правой ладони зажат наушник. Его поза статична, а взгляд предельно холоден. Голос, по обыкновению, не отличается обилием эмоций: в нем только скепсис, сарказм уровня социального психопата и дерзкое презрение, явно указывающее на довольство одержанной победой. Эрен тоже не сдвигается со своего места — по-прежнему маячит в арке мрачной, злобной тенью. В его голосе прослеживается куда больше экспрессии, нежели в голосе напарника — в интонации есть место не только сарказму, но и едкой, плохо контролируемой злости. Взгляд же мечет молнии — юноша смотрит на Аккермана так, будто вот-вот собирается либо броситься в драку, либо разразиться оскорбительной тирадой подобной вчерашней… И все же последний довод Ривая здорово сбавляет запал — в мыслях вновь мелькают слова Ханджи о крайне агрессивной реакции в ответ на любое движение, которое в теории можно интерпретировать, как жест ненависти, и с пухлых губ срывается вымученный выдох. Устало прикрыв глаза, Эрен по привычке путается пальцами во влажных кудрях и, вернув голосу прежнюю спокойную, мирную интонацию, пытается по совету майора напомнить, что у него нет дурных намерений: — Ладно, — тяжело бросает юноша. — Я постараюсь задавать… Меньше глупых вопросов. И больше не буду напоминать о «пятидесяти процентах». Прости. Если быть честным, Эрен не считает себя виноватым: да, возможно, он и вправду часто ведет себя наивно — задает риторические вопросы, озвучивает очевидные факты, делает примитивные выводы; однако в отношениях с капитаном он никогда не строил из себя дурачка намеренно, чтобы позлить. И все же обещание чаще следить за словами звучало в голове лейтенанта слишком иронично — его можно было бы с легкостью извратить и воспринять, как продолжение предшествующей перепалки, а потому вымученное «прости» показалось Эрену самым логичным завершением мысли. Открыв глаза, тот поднимает уставший взгляд на напарника… Короткий, каркающий смех разлетается по кухне помимо его воли, и лейтенант тут же, отвернувшись, принимается старательно отыгрывать роль поперхнувшегося воздухом человека. Ривай по-прежнему стоит возле табурета, не меняя позы, вот только на его лице теперь читается столько диссонанса, будто бы тот, проснувшись будничным утром, увидел, что небо и земля поменялись местами. И если вымученный изгиб бровей и потерянный взгляд у других людей лишь слегка намекнули бы на их взволнованность, то, заметив подобное выражение на лице капитана, Эрен уверяется в том, что мужчина всерьез раздумывает о прыжке в окно. Впрочем, когда изобразить кашель не выходит, и юноша, сдавшись, закрывает лицо ладонью в попытке смеяться беззвучно, забавный диссонанс в секунду сменяется холодным скепсисом. — Пошел нахер отсюда, пока я не пустил в ход ножи, — бездушно бросает Аккерман и, отвернувшись к окну, рывком хватает отложенную тряпку левой рукой, пока правой тянется, чтобы вернуть наушник на его законное место. — Нет-нет-нет-нет-нет! — Поняв, что его собираются гордо игнорировать весь вечер, встревоженно тараторит юноша и, сорвавшись с места, в два шага достигает напарника. Пальцы уже привычным жестом обхватывают запястье Ривая, вот только делают это с не дюжей силой — сжимают нитриловую перчатку и тянут вниз, не позволяя заслониться стеной музыки, пока сам лейтенант, игнорируя критический напал гнева в серых глазах, взволнованно оправдывается: — Я не над тобой смеюсь, правда! Просто сама ситуация довольно нелепая! — Мне плевать, над чем ты смеешься, убожество, — едко огрызается Аккерман в ответ и, ловко вывернув руку из захвата, решительно указывает пальцем в сторону коридора. — Я сказал: проваливай! — Ну, пожалуйста, не злись! На идиотов злиться бесполезно, правда ведь?! — Отчаявшись, юноша прибегает к технике осознанного принижения себя и не позволяет напарнику броситься ответным сарказмом, когда видит стальной блеск в серебристых глазах. — Вот и я о том же! — Взволнованно восклицает тот. — Я просто услышал на кухне какие-то шорохи… — И решил выбесить меня перед сном?! — Злобно перебивает оправдания Аккерман, но Эрен решительно игнорирует повод завязать новую перепалку: — И решил проверить, чем ты занимаешься! — Твердо поправляет напарника он. Ривай даже не успевает набрать в грудь воздуха для ответа, когда юноша встревоженно продолжает: — И я, честно говоря, не в восторге от твоей идеи мыть окна в одиннадцать ночи! — Да, точно. Я совсем забыл уточнить твою степень восторга перед тем, как решить, чем мне заниматься в свободное время. Прошу меня простить, — едко огрызается капитан в ответ и, стрельнув в демона гневным взглядом, решительно шагает вбок — из тесного пространства между табуретом и напарником к свободному проходу между столом и зоной для готовки. Широким шагом направляясь к раковине, тот холодно бросает: — Твоя помощь мне не нужна, так что говорю в последний раз: вали спать. — Что значит «не нужна»?! — Возмущенно восклицает лейтенант в ответ. Взгляд зеленых глаз загорается не то отчаянием, не то крайней степенью негодования, когда Эрен справедливо напоминает: — Ты только днем сказал, чтобы я помог! Ривай же, резким движением ударив по вентилю крана и подставив загрязнившуюся тряпку под поток воды, даже не оборачивается, когда злобно парирует: — Я так сказал просто, чтобы ты отстал от меня, и уже трижды об этом пожалел. Этот выпад нервирует сильнее. — Я не приставал, — с не меньшей злобой обрывает Эрен. — Я пытался выяснить, как загладить вину и при этом, блядь, не разозлить тебя еще сильнее! — Поздравляю. У тебя, как всегда, не получилось, — холодно бросает Ривай в ответ и, выключив кран, нервным движением выжимает тряпку — излишки воды с грохотом врезаются в металлическую поверхность раковины. — Впрочем, стоит ли удивляться?.. Выплюнув последние слова новой порцией яда, мужчина решительно вставляет наушник в ухо, так и не взглянув в сторону раздражающего напарника, и, спрятавшись от реальности за плотной стеной музыки, с прежним умиротворением разворачивает тряпку и встряхивает ее, после чего принимается неторопливо, с присущей ему педантичностью, складывать ее напополам, пока та не умещается в ладони — Эрен отчаянно наблюдает за эдакой медитацией со стороны, пока в груди стремительно взрываются атомные бомбы. Юноша, безусловно, не был идиотом, коим его часто считают — он не рассчитывал, что взаимоотношения с напарником наладятся сразу же, стоит ему выговориться и объяснить ситуацию. Он понимал, что пройдет какое-то время, прежде чем сотни разговоров приведут к пониманию и к теоретически возможной симпатии на уровне «ладно, мне повезло с напарником». Однако наивности в нем хватило, чтобы понадеяться на то, что разговор принесет какие-то (даже самые малые, едва заметные) плоды сразу! Однако, по ощущениям, все стало только хуже — если раньше на то, чтобы трижды поругаться, напарникам требовалось трое суток, то теперь понадобилось полтора часа, и две ссоры из трех произошли за последние пять минут!.. Гневно выдохнув, Эрен холодно бросает: — Ладно. Раз моя помощь не нужна, я пошел спать, а ты можешь здесь хоть до утра торчать. Удачи! — Однако начальник, увлеченный музыкой и складыванием тряпки в идеальный квадрат, игнорирует как саркастичное пожелание, так и нервный взмах рукой на прощание. Не собираясь ни секундой дольше находиться на кухне в опасении лишь усугубить и без того плачевное положение собственной злостью и обидой, юноша стремительным шагом направляется в коридор. Грудь затапливает мерзкое варево раздражения и раненной гордости, пока в голове крутится один и тот же вопрос. «Какого черта?!» Какого черта Ривай так себя ведет?! Раньше он был саркастичным и холодным, но хотя бы не злым! Да, он мог выйти из себя, однако обычно его гнев хотя бы имел подоплеку, а что теперь?! На каждое слово тот реагирует, как на личное оскорбление!.. Та частичка разума, что ответственна за здравый смысл, неловко предполагает, что Ривай может чувствовать себя дискомфортно из-за всего случившегося за последние сутки, а потому излишне остро воспринимает реальность и ищет любые пути вернуть происходящее в привычный режим пассивной агрессии, однако Эрен, злобно хлопнув межкомнатной дверью, возмущается этому лишь сильнее. И что с того?! Юноша тоже чувствует себя странно и не до конца понимает, как теперь строить взаимоотношения с напарником, однако он, почему-то, не ведет себя, как отморозок! Наоборот, Эрен пытается действовать осторожно: по возможности не реагирует на провокации, подбирает слова, извиняется — да он буквально прыгает по минному полю, боясь подорваться на очередной кочке, когда Ривай вальяжно идет по прямой, с насмешкой наблюдая за взрывами за своей спиной!.. Однако именно в тот момент, когда злоба захлестывает лейтенанта ровно настолько, что тот хочет, вновь распахнув дверь и выглянув в коридор, послать напарника нахер, гневный взгляд улавливает странный отблеск на поверхности учебного стола, придвинутого к окну… Негативные эмоции, уже вошедшие в привычку, тухнут так же быстро, как и загорелись, когда лейтенант, неловко шагнув в сторону стола и приглядевшись, понимает, что именно блестит в свете тусклого фонаря. Металлическая бусина на резинке для волос. В голове за секунду становится пусто — мысли, скооперировавшись, бодрыми прыжками покидают сознание, оставив юношу, неосознанно коснувшегося волос, один на один с суровой реальностью. Резинки, как считал Эрен, — бич современного мира. Само по себе изобретение было полезным и важным, и для юноши имело сакральную ценность: еще с подросткового возраста, после просмотра «Аквамена», он мечтал отрастить волосы по плечи, чтобы быть похожим на культового героя, однако был вынужден регулярно стричь кудри после унижений отца — когда же отрастить нужную длину получилось, настырно лезущие в глаза волосы стали проблемой, которую без проблем решали именно резинки для волос. Однако помимо полезности и ежедневной необходимости они имели еще одно дурацкое, чертовски раздражающее свойство — как бы старательно ты за ними ни следил, они постоянно терялись. И если первое время Эрен тщательно бдел за тем, чтобы все резинки возвращались в специально отведенную для их хранения коробочку, то со временем сдался и начал регулярно покупать новые, когда запас старых иссякал, а потому, еще в машине заметив, что волосы снова лезут в глаза, даже не расстроился очередной пропаже. Сейчас же на столе лежит именно та резинка, которая была на волосах вчера — Эрен в этом нисколько не сомневался, потому что именно металлическая бусина на ней показалась юноше идеальным завершением образа. И факт того, что резинка потерялась где-то в отделе, а теперь спокойно лежала на краю стола, не оставлял сомнений в том, кто именно проследил за тем, чтобы она вернулась домой вместе с юношей… Тяжело вздохнув, лейтенант устало прикрывает глаза и заставляет парочку мыслей вернуться в голову, подбадривая их теплом, приятно разлившимся в грудной клетке. «Ладно», — в разы спокойнее решает тот, — «никто не говорил, что будет легко». Твердо кивнув подобному настроению, Эрен собирает волосы в привычный пучок найденной резинкой и решительно возвращается в коридор (на этот раз дверь он закрывает куда тише и спокойнее). В конце концов, если прыгать по минному полю у него получается лучше, чем у напарника, почему бы не попробовать в последний раз?.. Проходя мимо спальни Ривая, тот вновь замечает полоску тусклого света между дверью и полом и, остановившись, прислушивается… Когда же на кухне вновь раздается характерное трение тряпки о пластик, тот с недовольным вздохом качает головой и решительно направляется в комнату напарника, чтобы выключить свет — счета за электроэнергию не подразумевают ее праздного использования; однако, едва открыв дверь с целью найти выключатель и тут же выйти, застывает в дверном проеме потерянной тенью… В комнате капитана и вправду горит свет, вот только мрачную спальню освещает не лампа под потолком, а отставленный на прикроватную тумбу ночник. Выбирая подарок, Эрен искренне не верил в успех — он не сомневался в том, что прогадает, и, скорее всего, что бы он ни выбрал, первое время оно полежит в коробке, а затем, даже не распакованное, отправится на свалку; и все же юноша постарался придумать что-то, что «полежит в коробке» не неделю, а хотя бы месяц — возможно, напарник даже когда-то воспользуется его подарком?.. И даже слова Ривая о том, что он разберется с ночником позже, не переубедили юношу — Эрен не решился поверить в то, что суровый капитан действительно станет тратить свое время на возню со светильником, который тот (судя по взгляду и холодной реакции) явно посчитал бесполезным… Однако вот он — тот самый ночник. Стоит на прикроватной тумбе и выполняет свою работу. Ривай не выкинул его и даже не бросил пылиться к остальным коробкам (десяток которых лейтенант увидел, когда стал искать отпариватель), хотя мог бы — Эрен бы даже не обиделся. В конце концов, он не знал интересов капитана, а потому выбирал вслепую — к чему было надеяться на успех?.. И все же… Пухлые губы трогает усталая, но мягкая улыбка, когда тепло в груди становится в разы отчетливее и принимается отогревать замороженные злобой намерения исправить ситуацию. И пускай нечто неизвестное, но предельно честное подсказывает лейтенанту, что последняя попытка прыгнуть на минное поле будет вовсе не последней и, вероятно, она вновь приведет к краху, тот выходит в коридор и закрывает дверь с намерением прыгать по минам сколько потребуется — до победного конца. Напарника тот ожидаемо находит на кухне — Ривай, закончив с окном, перешел на зону для готовки и теперь, вооружившись все тем же пульверизатором и губкой, усердно оттирает что-то от столешницы (судя по количеству силы, вкладываемой в процесс, тот либо отмывает со столешницы задуманный производителем деревянный рисунок, либо представляет на месте древесно-стружечной плиты лицо нерадивого подопечного, что заставляет Эрена нервно повести плечами). Мужчина стоит боком к арке, однако вновь мелькнувшую в коридоре тень упрямо игнорирует, с выражением крайней сосредоточенности продолжая полировать столешницу до блеска. Тонкие брови сошлись к переносице, хмурый взгляд чуть сощуренных глаз сверлит несчастный кусок щепок будто с намерением прожечь в нем внушительную дыру, однако капитан не выглядит злым — задумчивым, по обыкновению недовольным, и все же не раздраженным, что несколько приободряет. Эрен неловко шагает через арку, показавшись свету — не заметить высокую фигуру боковым зрением теперь стало невозможно, однако Ривай, закончив с пятном и, отбросив губку в сторону раковины, вернувшись к тряпке, умудряется ее игнорировать. То, как мужчина ловкими зигзагообразными движениями за пару взмахов очищает столешницу от пыли, по-настоящему завораживает, однако Эрен не уделяет грациозности и четкости действий должного внимания. Неловко прочистив горло, юноша пытается намекнуть о своем присутствии — мужчина продолжает отыгрывать роль слепоглухонемого злобного духа. Закончив со столешницей, Ривай аккуратно отставляет пульверизатор в сторону и, прихватив с собой тряпку, вновь возвращается к раковине — так и не отреагировав на возвращение напарника, капитан поворачивается к нему спиной, явно обозначая факт неготовности начинать диалог. Впрочем, лейтенанта это не удивляет и не отпугивает. Неловко подойдя ближе, тот решает не оставлять напарнику шанса игнорировать собственное присутствие и, набравшись решимости, тычет пальцем в плечо — крайне аккуратно и неуверенно, стараясь привлечь внимание и при этом не разозлить вновь. Жест выходит пускай ребяческим и наивным, зато миролюбивым и безобидным — как бы Ривай ни старался, разглядеть в нем нечто оскорбительное не выйдет, однако прилетевшее через плечо: «Что опять?» от этого не звучит менее холодно. Мрачная интонация и лаконичное содержание вопроса явно намекают на безрадостность ситуации, однако Эрен старательно игнорирует оповещения о надвигающей буре, надеясь на лучший исход из всех возможных. И даже если случится четвертая ссора за два часа, он хотя бы попытается проявить мирные намерения. — Ты меня слышишь?.. Обещание задавать меньше глупых вопросов звенит в ушах мерзкими сиренами, однако лейтенант уточняет об этом, памятуя о наличии у капитана наушников, за которыми тот спрятался от силы пять минут назад, и потому надеется на толику ответного понимания в свой адрес. Ривай же, выключив кран и отжав тряпку, бросает в ответ суровое: — К сожалению, — и, не сказав больше ни слова, принимается протирать столешницу по правую сторону от встроенной плиты. Холодный тон и крохотная, едва слышимая толика раздражения в знакомом голосе нисколько не радуют Эрена, и тот продолжает неловко топтаться на одном месте, больше мешая, нежели помогая, однако находит в себе силы уточнить: — Злишься?.. Шорох тряпки по столешнице в мгновение стихает — рука в перчатке замирает на повороте, так и не дособирав пыль с закругленного края. Секунда бездействия ощущается вечностью — кажется, пока Ривай торопливо размышляет над ответом, прекращается не только внезапная уборка, но и жизнедеятельность всей планеты. Из-за закрытого окна в помещение не проскальзывают звуки засыпающего города, темень за стеклами сжирает пространство и порождает ощущение кромешного вакуума, который существует лишь в открытом космосе, мертвенная тишина квартиры же ощущается могильным молчанием… Однако эта самая секунда проходит быстро, и мужчина, обдумав ситуацию, устало вздыхает. Тряпка вновь проскальзывает по столешнице, собирая остатки пыли, когда Ривай скупо бросает: — Нет. Тот, высказав лаконичную мысль, разворачивает тряпку и складывает в обратном порядке, освобождая чистое пространство прежде, чем приступить к новому этапу. Бездушный ответ приятно обнадеживает, а тишина, последовавшая за скептичным опровержением, дает возможность увести разговор от взаимной вражды к уборке и попытаться обсудить причины нарушенной договоренности переноса, однако Эрен не успевает придумать следующий неловкий вопрос, когда Ривай спрашивает первым: — На что мне злиться? — Схватив со столешницы пульверизатор, мужчина неторопливо подходит к холодильнику и, так и не удостоив напарника взглядом, устало бросает: — Не ты же ведешь себя, как мудак. Последние слова повисают в тишине кухни многотонным балластом, держащимся на хиленьком тросе прямо над головой лейтенанта… Вопрос «на что мне злиться?» спровоцировал мерзкий холодок, стремительно пролетевший от ступней к позвоночнику и коротким разрядом стрельнувший в сердце — не задумавшись ни на секунду, Эрен сразу же разглядел в нем несуществующие саркастичные нотки и решил, что следующей фразой будет нечто язвительное или оскорбительное. В голове юноши «на что мне злиться?» звучало не как риторический интерес, а как издевка — с той же целью обычно бросают саркастичное «да неужели?» в разгар ссоры. Однако последовавшее за ним «не ты же ведешь себя, как мудак» звучало как-то… Тяжело?.. Напряженно и почти что грустно, что четким выстрелом поразило возможность списать слова капитана на очередной приступ саркастичной бесноватости. Сверчки принимаются стрекотать в голове на утроенной громкости, когда вымотанный мозг нехотя начинает проявлять признаки жизни, и в голове вновь зарождаются мысли. «Не ты же ведешь себя, как мудак». Если Эрен окончательно не свихнулся после пережитого за последние сутки стресса, эта фраза могла означать только одно — мужчина винит в ссорах не его. Взгляд зеленых глаз становится бесстыже растерянным, когда юноша, наблюдая за тем, как Аккерман тщательно натирает дверцу холодильника до блеска, осознает диссонансную правду. Ривай винит себя. И, судя по разбитому виду (по замедлившимся движениям, хмурому выражению лица и пустому взгляду, направленному куда-то сквозь пространство), винит достаточно сильно — тот, пусть и продолжает следить за маской холодности на лице, да и от уборки не отвлекается, выглядит… Расстроенным?.. Осознание этого вгоняет в состояние критического ужаса. Хочется то ли схватиться за сердце, то ли вцепиться в волосы. То ли начать тараторить так, чтобы в ушах зазвенело, то ли взять обет молчания на пару-тройку лет. То ли вывести напарника из себя очередной едкостью, то ли приняться тщательнее следить за минами под ногами в опасении спугнуть подобное настроение обычно отстраненного мужчины… «Не ты же ведешь себя, как мудак». Ладно. Пускай в голове идея смирения с принятием вины капитаном звучит крайне сомнительно, Эрен готов солгать себе о том, что способен с ней жить. Однако то, что Ривай — человек, гордостью которого можно было бы спокойно подпереть облака в случае обрушения небес на землю и не беспокоиться об апокалипсисе ближайшие три века, — осознанно, добровольно (и пускай завуалированно) оскорбил сам себя… Вопреки ожиданиям, факт того, что мужчина осознает губительность своего поведения и ядовитых слов, вместо того чтобы облегчить ношу и удовлетворить непомерное эго маленькой победой в череде проигрышей, лишь приближает инфаркт — и без того измученное обилием эмоций сердце окончательно сдается и принимается колотиться в груди хаотичными, сильными рывками, лишенными какого-либо ритма. Взгляд зеленых глаз становится окончательно, бесповоротно потерянным — в нем с трудом теснятся шок и паника. Мысли в голове закручиваются вихрем, а все подходящие слова застревают в горле и образуют плотный ком, мешающий вдохнуть полной грудью. И как бы сильно Эрен ни хотел сказать что-то, любая (даже самая уместная) фраза так и не добирается до языка — множество идей тонут в могильной тишине кухни, убитые небывалых масштабов растерянностью. Капитан же, закончив со створкой холодильника, вновь направляется к раковине, чтобы ополоснуть тряпку. И пускай тот так и не удосуживается хотя бы мельком взглянуть в сторону напарника, Эрен, пораженно вскинув брови, боится даже моргнуть — следит за каждым шагом Ривая напуганной тенью… Однако, забывшись за приступом шока и ужаса, юноша совсем забывает о том, как мужчина, должно быть, чувствует себя в данный момент, и потому замечает раскалившуюся до предела неловкость слишком поздно — когда Аккерман, подставив тряпку под поток холодной воды, вновь начинает говорить: — Прости. Я… Не знаю, что происходит. Голос, и без того по обыкновению лишенный экспрессии, сейчас звучит совсем сухо и безжизненно — в нем без труда считывается как критическая усталость после чрезмерно эмоционального дня, так и тяжесть принятого решения попросить прощения. Эрен же убеждается в необходимости визита кардиолога в ближайшее время, когда сердце, сжавшись в комок, болезненно врезается в ребра будто с намерением пробить крепкие прутья костяной тюрьмы. — Меня бесит каждое твое слово, и я не знаю, почему. Раньше такого не было, — тем временем тяжело, с трудом проталкивая слова, продолжает мужчина и, отжав тряпку резким движением, вновь принимается складывать ее в идеальный квадрат. Заметив несостыковку в собственных словах, Ривай спешит исправиться: — Нет, конечно, ты бесишь меня перманентно — одной твоей тупой наигранной улыбочки мне обычно хватает сполна, чтобы захотеть тебя пристрелить, — холодно возвращает подопечного из мира розовых пони к суровой реальности тот, — но… Раньше эта злость не была… Такой. По крайней мере, я мог ее контролировать и понимал, когда она заслуженная, а когда просто… Инертная. Последние слова тот бросает совсем уж холодно — Ривай говорит так, будто сейчас готов, поддержав напарника, залезть на стену следом за собратом по несчастью, однако выглядит по-прежнему отстраненно, когда, сложив тряпку, направляется к столу. И лишь в тот момент, когда мужчина, филигранно обогнув подопечного полукругом радиусом в метр на узкой кухне, проходит мимо, Эрен понимает, что капитан ни разу не взглянул на него не случайно — тот явно избегает встречи взглядами намеренно: по мнению лейтенанта, в хлопковой тряпке нет ничего настолько интересного, чтобы столь пристально разглядывать ее всю короткую дорогу от раковины до обеденного стола… Осознание этого окончательно вгоняет юношу в состояние окаменелости эпохи динозавров. Мужчина тем временем, так и не получив ответа ни на одну из своих мыслей, почему-то не замолкает, как это бывало раньше — и пускай голос становится совсем уж поникшим, тот, принявшись протирать стол, завершает свою мысль: — И я — не идиот, ладно? — Вопрос выходит чуть раздраженным, а движения теряют прежнюю грациозность и становятся более нервными, резкими, однако злость явно направлена не на замершего в проходе статуей напарника, так и не решившегося вставить ни слова поперек. — Я понимаю, что веду себя некрасиво, и нескольких сегодняшних выпадов ты не заслужил, но в моменте я ничего не могу сделать с желанием тебя поддеть — раньше мог, но сегодня… Редко получается. — Последние слова Ривай выдыхает вымученным полушепотом, и сердце в груди юноши вновь сжимается в неопределенных чувствах — колких и определенно неприятных, крайне нежеланных. — В моменте я даже не замечаю, как это происходит — я просто… Говорю. — Замерев, так и не дотянувшись до края стола, мужчина задумчиво хмурится и пару секунд многозначительно молчит, прежде чем, с большей силой принявшись уничтожать пыль на всех горизонтальных поверхностях, продолжает с львиной долей раздражения: — Я злюсь на то, что говорю херню, не подумав, и продолжаю говорить херню, не подумав, потому что злюсь — это замкнутый круг. И мне определенно нужно какое-то время, чтобы понять, как его разорвать, или хотя бы осознать причину его появления. Эти слова, наконец, возвращают в реальность — Эрен, пусть и боится подавиться воздухом из-за сбоев барахлящего сердца, хочет вставить неловкую догадку о том, что неопределенность будущего их взаимоотношений явно играет в появлении замкнутого круга не последнюю роль, однако не успевает сказать ни слова, когда Ривай, закончив со столом, вновь направляется к раковине и, по-прежнему избегая встречи взглядами, продолжает убийственный монолог: — В машине, — мрачно бросает тот, резким ударом прокрутив вентиль холодной воды. — Я вообще не собирался ничего говорить — оно просто вырвалось, и я даже не сразу это понял. В лифте. Я и задуматься не успел, что именно собираюсь сказать, когда уже ляпнул про «психическую нестабильность»… Но оно хотя бы прозвучало не так злобно. — Тщательно промыв тряпку под протоком воды, мужчина одним движением отжимает излишки воды и, забывшись, даже не собирает тряпку в привычный квадрат, прежде чем (непонятно, по какой причине) принимается вновь протирать столешницу. — И мы действительно договорились перенести уборку, но Ханджи опять, блядь, поругалась с Эрвином — второй раз за два ебаных дня — и потребовала, чтобы завтра я пошел с ней в бар и потратил весь вечер на то, чтобы слушать нытье о том, какие мы, мужики, отвратительные создания, а я не смогу два дня спокойно спать, зная, что каждую секунду нахождения дома дышу тонной пыли. — Каждое новое слово звучит злее предыдущего — эдакая меланхолия стремительно выветривается из уставшего голоса с каждым резким взмахом тряпки, за которыми юноша потерянно наблюдает со стороны, не зная, смеяться ему или плакать. — И я без твоих «шедевральных» подсказок понял, что ты устал (когда ты, придурок, отрубился в кабинете под слэшер о каннибалах), и поэтому решил тебя не беспокоить — твоей вины в том, что у меня появилась новая головная боль, нет, как и в том, что я умудрился развести дома свинарник. Так что я решил, что всем будет лучше, если ты ляжешь спать и нормально отдохнешь, а я в тишине уберусь и подумаю… Обо всем. Но ты зачем-то притащился на кухню, и я… Речь, тяжелая и для говорящего, и для слушающего в равной степени, обрывается так же внезапно, как и началась — окончание фразы повисает в воздухе пластом горных пород, что внушает и страх, и трепет одновременно, когда Ривай, вновь забывшись, перестает полировать столешницу до скрипа и на пару секунд замирает, обдумывая, что именно хочет сказать в следующее мгновение… Тишина отрезвляет лучше купания в проруби — Эрен запоздало вспоминает, что нужно хоть изредка дышать и моргать чаще одного раза в час. Взгляд, направленный на напарника, постепенно теряет критическую потерянность и приобретает приятную встревоженность. В животе же скручивается нечто неизвестное — болезненное, но приятное, а тепло в сердце становится стократ отчетливее, когда юноша убеждается в том, что резинки для волос — действительно великое изобретение. Ривай же, так и не подобрав подходящую формулировку, отбрасывает тряпку в сторону и, уперевшись руками в столешницу и прижав подбородок к груди, выдыхает тяжелое: — Блядь… И впервые за весь вечер Эрен полностью согласен с его мнением. Действительно, лучше не скажешь. Наконец, отмерев, юноша решает все же ничего не говорить — в кричащей тишине тот неторопливо подходит к раковине (встает бок о бок с напарником, но не нарушает личное пространство), аккуратно поднимает отброшенную в сторону тряпку и, настроив теплую воду, принимается вымывать измученный кусок ткани под потоком ласковых капель. Мягкую, расслабленную улыбку, украсившую юношеское лицо нотками счастливой беспечности, Эрен решает не прятать, потому что знает — сейчас она не разозлит напарника своей наигранностью или беспричинностью. Она искренняя настолько, насколько это возможно, и имеет вескую подоплеку. Картина взаимоотношений с Риваем вновь предстает перед лейтенантом в доселе невиданном свете, когда юноша принимает банальную истину. Он не один прыгает по минам. Вот только если Эрен, за трудное детство приноровившись к далеким и четким прыжкам в опасении быть униженным или избитым, прыгает аккурат между бомб, то напарник, не привыкший быть деликатным и вежливым, как бы ни старался и ни вглядывался в землю в поисках взрывчатки, каждый раз умудряется прыгать прямо в центр ловушки. И взрывы за спиной мужчины явно того не веселят, как показалось лейтенанту… — Почему проблемы всегда создаешь ты, — тяжело, крайне вымученно выдавливает из себя мужчина, так и не взглянув в сторону складывающего тряпку в идеальный квадрат подопечного, — а злодеем чувствую себя я?.. Уловив идеальный момент для того, чтобы свернуть с душещипательного настроения к беззаботно-саркастичному (более привычному хладнокровному напарнику), Эрен, не снимая мягкой улыбки с лица, пожимает плечами. — Потому что мне, как выходцу из ада, очень нравится сеять хаос, — беззаботно бросает тот. Когда капитан вздыхает совсем уж тяжко и неопределенно качает головой, юноша с приятным весельем толкает напарника плечом в плечо — совсем легко и безобидно, с целью приободрить и намекнуть: Эрен услышал и понял, больше нет нужды переступать через себя и говорить о собственных чувствах. В ответ на совершенно детский жест, веющей непосредственностью и легкостью детсадовцев, Ривай все-таки бросает косой взгляд в сторону зеленоглазого бедствия — то бесстыже улыбается чужим страданиям и озорно подмигивает в ответ на тяжесть, залегшую на дне серебристой радужки слоем вечной мерзлоты, и мужчина, не выдержав, театрально закатывает глаза. Вырвав тряпку из рук довольного дьяволенка, тот собирается заняться плитой, когда справа раздается мягкое, непривычно вежливое: «Какой фронт работы?», и то ли приятность тихого, бархатистого голоса, наконец, не пышущего наигранными эмоциями, то ли неуслышанная просьба скрыться с глаз долой во избежание конфликтов, заставляют, обернувшись, впервые за последние пять минут посмотреть в зеленые глаза дольше сотой доли секунды. Эрен смотрит в ответ твердо — во взгляде изумрудных глаз Ривай не замечает ни злости, ни обиды, ни желания силой заставить говорить больше, чем того бы хотелось, зато отчетливо видит то самое радушие и воодушевление, которое в последний раз видел в первый день знакомства, в кабинете Смита, в тот самый момент, когда совсем незнакомый новичок протягивал руку в знак уважения и надежды на плодотворное сотрудничество… В сердце откликается нечто неизвестное, но определенно приятное — то странно запинается, однако мужчина не придает этому никакого значения. И пускай тяжесть неловкости и угрызений совести, весь день ощущавшаяся титановыми доспехами, мешающими сделать полноценный вдох, стремительно теряет свой вес под магическим воздействием теплой улыбки (не натянутой, какой капитан привык ее видеть, а искренней), Ривай не позволяет себе расслабиться, а потому нервно ведет плечами и делает решительный шаг в бок — к плите. — Ты устал, — холодно бросает тот и, взяв в руки пульверизатор, разбрызгивает средство по эмалированной поверхности. — Можешь отдыхать, я справлюсь сам. И пускай развязывать спор в данный момент — явно не лучшая затея, Эрен все же решается рискнуть. — Я не сомневаюсь в том, что ты справишься сам, — спокойно резюмирует тот, — но и проворонить единственное выторгованное наказание я не могу, так что… Какой фронт работы? Стоит отметить, что лейтенант выбрал не лучшие формулировки для того, чтобы выразить твердость благих намерений — большинство из фраз походили на приевшийся сарказм, однако монотонность голоса и мягкость интонаций не позволили извратить их смысл даже Риваю, весь вечер проведшему на пропановой бочке — взгляд серых глаз, вновь столкнувшийся с приятной улыбкой, переливается искренним, приятным удивлением. Капитана не удивляет настойчивость и твердолобость напарника (с его упертостью могли посоперничать, разве что, дикие бараны), почти не впечатляет решимость человека, уснувшего прямо на рабочем месте, драить полы вместо крепкого сна, и совершенно не огорошивает стремление поспорить в самый неподходящий момент. Однако акцент на желании получить наказание поражает искренне. В тот момент, когда лейтенант, разгорячившись, требовал избить себя, Ривай не воспринимал слова Эрена всерьез. Чуть позже, когда напарник пытался выяснить, как именно капитан хотел бы, чтобы тот извинился, Аккерман чувствовал себя слишком дискомфортно, чтобы вовремя проанализировать столь мощное рвение получить наказание за случившееся. Однако сейчас, когда опасений за скорый инсульт больше нет, а эмоциональный накал значительно спал, уступив место чему-то более аккуратному и менее острому, капитан впервые осознает, что… Демон и вправду чувствует себя виноватым, а потому столь яростно отбивает свое право исправить ошибку. Возможно, это открытие весьма глупо (учитывая, что Эрен не меньше пяти минут распинался о том, как сильно он жалеет о случившемся), однако его наивность и неуместность нисколько не конфликтуют с привычной рациональностью. Сердце вновь простреливает неизвестное чувство — охарактеризовать его (или же дать ему толковое определение) Ривай не может, однако в том, что следующий вдох оказывается сделать в разы проще, явно есть львиная доля участия именно пресловутой щекотки под ребрами… Нервно прочистив горло, Аккерман возвращает свое внимание к плите — поудобнее схватив тряпку, принимается круговыми движениями полировать эмалированную поверхность, попутно прикидывая, на какие задачи уйдет меньше всего времени и сил. Эрен же, стоящий по правое плечо и внимательно наблюдающий за скучным процессом, молчит — не торопит и не навязывается, в тишине ожидая распоряжений в компании легкого, томного тепла домашней атмосферы. — Можешь протереть пыль в комнатах и в коридоре, — спустя минуту тишины отрешенно говорит напарник и, получив решительный кивок в ответ, продолжает чуть тверже: — Возьми новую тряпку из пенала в ванной — упаковка лежит в нижнем отсеке. Как закончишь, можешь отдыхать — с полами и сантехникой я разберусь сам. Юноша, получив указания, улыбается шире, кивает активнее и, в целом, выглядит в разы бодрее, нежели десять минут назад, когда тот, недовольный и уставший, маячил тенью в арке. — Если я закончу раньше, помогу с остальным, — уверенно заявляет тот, явно не намереваясь слышать возражения по этому поводу, после чего, не желая тормозить процесс, широким шагом направляется в коридор и останавливается лишь, когда в спину прилетает: — Только окна мыть не надо — я тоже не в восторге от этой идеи. Обернувшись, Эрен улыбается начальнику с детским озорством, однако тот, достав кейс с наушниками из кармана и вновь расторопно спрятавшись от неудобных разговоров за стеной музыки, этого не замечает, как и не слышит прилетевшего в спину: «Ха! Я знал, что правда на моей стороне!»… Тяжелый рок заполоняет собой опустевшее сознание и расслабляет, позволив переключиться с душевных терзаний на размеренное, рутинное занятие, полностью посвятить себя быту без опасений утонуть в вареве самобичеваний, а мелькнувшая в отражении окна тень радостного дьяволенка провоцирует улыбку — короткую и едва заметную, бесследно исчезнувшую спустя долю секунды. «Да. Так определенно лучше». Последняя мысль вылетает из головы дуновениями сквозняка, и Ривай погружается в приятный процесс уборки. Пока Тиль Линдеманн кричит о солнце, как о символе свободы, мужчина неторопливо заканчивает с плитой, натирает раковину до блеска и, вооружившись подаренной подругой шваброй, принимается за мытье полов (швабра оказывается и вправду замечательной — легкой и удобной, с ее помощью убрать полы на кухне удается за пару-тройку минут, и блеск влажной плитки благоприятно действует на расшатанные нервы). Аккерман никогда не был фанатом метала: музыку он слушал крайне редко, однако, когда находилось настроение или повод, капитан предпочитал нечто спокойное и тихое, несильно раздражающее — что-то вроде инди-фолка или неоклассики. И все же несколько тяжелых, критически вызывающих песен в формате рока заняли свое законное место в скучном плейлисте — грубое звучание, раскатистые вопли и бешеная громкость выбивали из головы любые, даже самые назойливые мысли помимо его воли. Слушая о душевных терзаниях незнакомых артистов, Ривай совсем забывал о собственных, и спустя пять-десять минут медитации, сопровождаемой сольными партиями бас-гитар, умудрялся убедиться в бесплодности и беспочвенности нервирующих проблем. И пускай (по сравнению с началом уборки) необходимость прекратить думать о насущном несколько потеряла свою значимость, капитан позволяет следующей песне окончательно сбить самокритический настрой. Эрен не злится на излишнюю нервозность и, кажется, не воспринимает ее всерьез — бесится по привычке (злобное «а ты можешь здесь хоть до утра торчать», прилетевшее в спину в тот момент, когда лейтенант не догадывался о том, что мужчина убавил громкость до минимума, явно указывало на негативное восприятие случившегося), но после приходит поговорить. И это, наверное, должно радовать?.. Учитывая тот факт, что сам Ривай не пришел бы первым ни в коем случае — даже если бы прекрасно осознавал свою вину и понимал, что совесть сожрет его живьем в течение часа. Рок сменяется привычными тихими, ненавязчивыми мелодиями, когда Ривай, закончив с кухней, переходит к остальной квартире. Убедившись в том, что пыль в коридоре и в комнате Джил тщательно протерта со всех горизонтальных поверхностей, мужчина вымывает полы и там. Периодически он пересекается с Эреном в ванной, когда сам меняет воду в ведре, а юноша залетает на пару секунд, чтобы ополоснуть тряпку и посетовать на собственную усталость, однако встречи не длятся долго — нытье обрывается радостной улыбкой, и лейтенант убегает доделывать свою часть работы быстрее, чем Аккерман успевает ответить. Когда же неубранной остается лишь спальня, Ривай неловко останавливается посреди коридора с ведром и шваброй в руках. Факт того, что Эрен сейчас протирает пыль именно в его, капитана, спальне, не вызывает сомнений — тихая, ненавязчивая музыка на минимальной громкости не перекрывает шорох тряпки и периодические ругательства, направленные неизвестному адресату; а потому необходимость сиюсекундно заходить в комнату и приниматься за дело вызывает сомнения. И дело вовсе не в том, что Ривай не хочет видеть напарника — он просто не знает, о чем им теперь говорить, да и обсуждать что-либо, в общем-то, не горит желанием. Да, капитан в своей квартире. Да, он априори не должен сомневаться, прежде чем заходить в любую комнату — что уж говорить о собственной спальне. Да, он надел наушники, и Эрен это видел — Аккерману не придется говорить самому, да и сделать вид, будто не слышит напарника, если тот решит завести очередную беседу, не составит труда. Однако… Душевные терзания обрывает дьяволенок, который, широко распахнув дверь, твердо шагает в коридор со сбившимся дыханием и чуть раскрасневшимися щеками. Кажется, от былой усталости не осталось и следа: плечи широко расправлены, голова приподнята, глаза горят чем-то предельно притягательным, а бодрый шаг закрепляет образ, в общем-то, окончательно проснувшегося человека. Когда же Эрен замечает стоящего столбом напарника, вновь улыбается и говорит с неуместным воодушевлением: — Я та-а-ак заебался, пока шкаф протирал! Будто на йогу сходил! И пускай подобранные слова не подразумевают обилия радости, юноша выглядит предельно довольным собой, когда решительно направляется в сторону ванной комнаты. Ривай, так и не отпустив ведро со шваброй, делает незаметный шаг в сторону, позволяя демону пройти — взгляд, наполненный необъяснимыми сомнениями, провожает взбодрившегося напарника. Когда же лейтенант, зайдя в ванную и включив воду, принимается вновь отмывать тряпку от пыли, Аккерман невольно задумывается о смысле бахвальства. Протирал шкаф?.. Имеется в виду, внутри (полок в нем было порядочное количество) или снаружи (до верха, как бы Ривай ни старался, добраться никак не получалось, — шкаф едва ли не упирался в потолок, — и пыли там за десять лет, должно быть, скопилось немало)?.. Впрочем, Эрен, как обычный человек, не умеющий читать мысли, а потому не понявший безмолвного любопытства, вскоре выключает воду, выжимает тряпку и, оставив ее сушиться на батарее, возвращается в коридор с довольным: — Я все! Что дальше нужно делать? Ривай в ответ окидывает юношу медленным взглядом снизу-вверх, пока сомнения в голове начинают звучать стократ громче, вот только теперь мужчина хотя бы понимает, к чему они приурочены. Выбирая задание, тот остановился на пыли, потому что знал — на ее уборку не уйдет больше получаса (и то, при условии, что лейтенант подойдет к делу с должной ответственностью). Эрен быстро закончит и уйдет спать — все будут счастливы: дьяволенок, наконец, укутается в одеяло и насладится нормальным сном, а не короткой дремой на стуле в кабинете, а сам Ривай побудет наедине с собственными мыслями и с любимым занятием. Однако сейчас, глядя на бодрого и готового на подвиг юношу (раскрасневшегося и запыхавшегося, но предельно довольного проделанной работой), мужчина нехотя мирится с правдой: окажись демон в кровати в ближайшие пару минут, все равно, перевозбудившись, не уснет в ближайшее время. Первый порыв — броситься сарказмом вроде «жить долго и счастливо», однако в этот раз Ривай, на удивление, успевает проглотить готовую сорваться с языка порцию яда прежде, чем умудряется вновь все испортить. «Он предлагает помощь», — злобно напоминает себе капитан, окидывая коридор изучающим взглядом в попытках придумать новое поручение. — «Перестань его травить». Впрочем, как бы старательно Ривай ни обдумывал план уборки, ему так и не удается вспомнить ничего, кроме натирания зеркал (этим он любил заниматься самостоятельно и отдавать лакомый кусочек довольному демону не собирался) и уборки сантехники. А потому, спустя минуту неловкого молчания, мужчина отрешенно пожимает плечами. — Можешь залить душевую кабину средством — оно в ящике в уборной, — сухо бросает тот (трезво оценив собственные силы и поняв, что не осилит дополнительного часа уборки санузла) и, наконец, отмерев, направляется в спальню. Не оборачиваясь, Ривай добавляет немного мягче: — Больше ничего делать не нужно. Спасибо за помощь, — после чего скрывается за межкомнатной дверью, так и не обернувшись в сторону притихшего напарника. Лишь оказавшись в собственной спальне, за закрывшейся дверью, тот выдыхает с облегчением. Да. Определенно, благодарность была более уместна, нежели привычная язвительность. Поставив ведро на пол, а швабру прислонив к стене, Ривай прячет наушники в кейс (понадеявшись на отсутствие необходимости в ближайшее время вновь притворяться глухим), тщательно проверяет подоконник, тумбы и висящий напротив кровати телевизор на остатки пыли и, не обнаружив следов грязи, удовлетворенно кивает (он даже, подпрыгнув, мажет ладонью по крыше шкафа, однако под подушечками пальцев чувствует лишь влагу и мысленно благодарит Ханджи за решение выдать ему напарника на две головы выше — должна же быть хоть какая-то польза от этого сотрудничества, верно?..). Убедившись в том, что можно приступать к мытью полов, мужчина берется за швабру и начинает уборку с дальнего угла возле окна. Он успевает протереть примерно десятую часть спальни, когда слышит робкий скрип двери и, даже не выпрямившись, удивленно оборачивается в сторону потревожившего его покой дьяволенка — тот неловко улыбается, и мягкий свет ночника делает ямочки на щеках более выразительными, а блеск глаз — менее раздражающим и более завораживающим. Вид статного полицейского, неловко мнущегося в дверном проеме в опасении сделать что-нибудь не то, должен скорее забавлять, нежели выводить из себя, однако неконтролируемые вспышки злости вновь дают о себе знать приступом раздражения, и Ривай едва успевает проглотить едкое: «Какого черта ты опять здесь делаешь?», готовое вот-вот сорваться с языка. Вместо очередной порции яда, тот лишь невыразительно вскидывает бровь, и Эрен, коротко прочистив горло, нерешительно мямлит: — Я… Залил. Сколько нужно ждать, чтобы… Ну… Средство подействовало?.. «Ты столько не проживешь, если будешь под ногами путаться». Ривай решительно затыкает рот дурному характеру, успокаивая себя тем, что теперь хотя бы успевает притормозить в случае необходимости. — Пятнадцать-двадцать минут, — спокойно отвечает мужчина и, поняв, что разговора все-таки не избежать, возвращается к мытью полов. — Я закончу к тому времени, как оно схватится, и вымою сам. — «Ты можешь идти спать» Аккерман предусмотрительно не говорит: знает, что Эрен все равно не послушает (как не послушал трижды до этого), и не допускает возможности развести четвертый спор за день. Юноша, не получивший ожидаемого пинка, заметно приободряется, но выглядит по-прежнему неуверенно, когда с сомнением, то и дело запинаясь, уточняет: — Хорошо… Можно, я… Здесь…? Ну… Ривай, отвлекшись, выпрямляется и вновь приостанавливает уборку, так и не закончив с полоской линолеума между кроватью и окном. Обернувшись в сторону нерадивого подопечного, тот смотрит на дьяволенка с неприятным удивлением и сомнением. «Что «здесь»?» — Хочет раздраженно уточнить капитан, однако вид привычно нахального демона, неуверенно мнущегося в дверях и разглядывающего пол под ногами, наталкивает на единственное логичное завершение фразы. «Побуду». «Хочет о чем-то поговорить?..» — Мелькает сомнительное в голове, и чем дольше Ривай наблюдает за нерешительностью напарника, тем крепче убеждается в сделанном наобум выводе. Вот только, если Эрен снова хочет что-то обсудить, то сам Аккерман уже хочет биться головой о стену от обилия душещипательных бесед, которые переносит с большим трудом… Однако, вопреки своим мыслям, капитан тяжело вздыхает и, вернувшись к мытью полов, холодно бросает через плечо: — В дверях нельзя. Либо садись на кровать и не мешай, либо вали в свою комнату. Эрен, получив одобрение невнятной затеи, заметно приободряется и радостно шагает в спальню с улыбкой (короткий приступ бешенства, спровоцированный ее беспричинностью, Ривай упрямо игнорирует — лишь вкладывает в следующие несколько взмахов шваброй чуть больше силы). Проворно юркнув на кровать и сев в позу лотоса, лейтенант принимается издалека наблюдать за тем, как напарник тщательно протирает полы — ловкие, отточенные движения отливают привычной грацией и завораживают своей выверенностью и элегантностью, однако Ривай, невольно оказавшийся в центре столь пристального внимания, совершенно не понимает, чем заслужил вороватый, любопытный и изучающий взгляд, а потому спустя пару минут тишины, не сдержавшись, раздраженно выплевывает: — Перестань пялиться, убо… Эрен. — И юноша, вернувшись в реальность, в ту же секунду послушно утыкается взглядом в скучное однотонное покрывало с виноватым смехом: — Да-да, прости… Ответом ему служит тяжелый вздох и крайне недовольное выражение лица напарника. И, говоря откровенно, Ривай надеялся, что бόльшая часть неловкости выветрится из атмосферы, да и он сам перестанет чувствовать себя столь дискомфортно, когда Эрен перестанет наблюдать за ним, как биологи — за редким животным из-за кустов джунглей, однако минутой позже, когда лейтенант принимается тщательно изучать покрывало (изучать в котором, в общем-то, нечего) и нервно теребить мягкую ткань, а тишину спальни разрушает лишь шорох тряпки по полу, Аккерман осознает, как сильно поспешил с выводом — кажется, неловкость накаляется с каждым мгновением молчания, что вновь начинает злить. В голову лезут настырные мысли. Из-за того, что напарник молчит, хотя явно пришел обсудить что-то, мужчина то и дело отвлекается от процесса — ему приходится по нескольку раз возвращаться к предыдущему участку пола и перемывать его заново. Напряженная атмосфера же комариным писком действует на нервы — вот только, если надоедливое насекомое можно резво прихлопнуть, после чего мирно лечь спать, то вот с неловкостью, титановой плитой повисшей в воздухе, провернуть подобный трюк не получится. Терпение заканчивается спустя пару-тройку минут: в тот момент, когда Ривай в третий раз возвращается к проходу между кроватью и большой тумбой, потому что задумчивый взгляд улавливает пропущенное пятнышко, мужчина не выдерживает и, выпрямившись, оборачивается к занятому разглядыванием покрывала напарнику с холодным вопросом: — Ты хотел о чем-то поговорить? И, возможно, он хотел бы, чтобы вопрос прозвучал не столь агрессивно и безразлично, однако напал дискомфорта, атаковавшего и снаружи (из вопящей набатом, некогда уютной атмосферы), и изнутри (из недр собственных мыслей), не позволяет уделить этой мысли достаточное внимание — взгляд, встретившийся с нерешительным взглядом зеленых глаз, отливает мертвенным холодом. Эрен явно считывает раздражение напарника по напряженному голосу и суровому выражению лица, а потому улыбается нервно, натянуто — делает это по привычке, хотя прекрасно знает, что наигранность выведет из себя капитана лишь сильнее, однако старается сгладить ситуацию, миролюбиво вскинув руки в воздух. — Да, хотел, но… — Однако мужчина не позволяет ему объясниться злобным: — Тогда говори. Голос Ривая отливает сталью — раздражение в нем отчетливо вторит злости во взгляде серых глаз, что явно намекает на необходимость сиюсекундно исполнить приказ, однако лейтенант, понимая, о чем дальше, возможно, пойдет разговор, вновь пытается предупредить: — Но я хотел спросить немного о… личном, если ты понимаешь, — неловко смеется, по привычке принявшись теребить выбившуюся из прически прядь, тот, и, когда напарник, явно удивившись порыву обсудить что-то личное, выразительно вскидывает бровь, мягко уточняет: — Можно?.. Ривай никогда не думал, что эмоциональность — его сильная сторона. За тридцать лет мужчина убедился: монотонность — его кредо, он чувствует себя комфортно лишь в те моменты, когда эмоциональный фон максимально ровный (а ровным он был, в общем-то, практически все время до того момента, как в его размеренную жизнь без спроса ворвался психически нестабильный демон). Еще две недели назад он не мог представить, что злоба может угаснуть не только после нервных суток и избитой боксерской груши, но и после неловкого: «Можно?..», брошенного с сомнением и с опаской перегнуть палку, задеть. Однако две недели прошли, и реальность эмоциональных перепадов уже не вызывает прежнего диссонанса — и пусть капитан чувствует себя крайне дискомфортно, играя в «горячо-холодно» с собственными чувствами, он совсем не замечает плавного перехода от огненного раздражения к прохладному удивлению. Первый порыв — бросить бездушное: «Нет» и вернуться к уборке (деликатность хамоватого напарника не предвещает вопросов о чем-то безобидном вроде хобби, верно?..). Однако Ривай вовремя вспоминает, что сам, добровольно пустил дьяволенка в спальню, хотя прекрасно знал, чем это чревато, а потому, недовольно цокнув языком, возвращается к мытью пола между кроватью и тумбой с благосклонным: — Ты можешь спросить, а я подумаю, стоит ли отвечать. И пускай дозволение звучало больше скептически, нежели радушно, да и остатки раздраженности по-прежнему портят общее впечатление спокойствия капитана, Эрен заметно приободряется. Юноша выпрямляет сгорбленную спину, зеленые глаза притягательно загораются, а улыбка на пухлых губах перестает раздражать своей наигранностью, когда тот торопливо кивает. — Хорошо! — С куда большей твердостью восклицает тот, однако, памятуя о теме разговора, все же подстилает себе солому на случай падения: — Только я начну издалека, ладно?.. Это напрягает сильнее — ни к чему хорошему такая обходительность не приведет, и Ривай понимает это, а потому, не отвлекаясь от своего занятия, бросает: — Хочешь узнать о чем-то настолько ужасном? И Эрен нервно хохочет в ответ — коротко и нелепо, потому что… Да. Наверняка, настолько. Однако, боясь спугнуть откровенный настрой напарника, тот уклоняется от прямого ответа. — Если не захочешь, сможешь не отвечать, — неловко улыбается тот, исподтишка наблюдая за тем, как ловко мужчина орудует шваброй. Шорох тряпки на мгновение стихает, когда капитан, закончив со злосчастным участком между кроватью и тумбой, возвращается к ведру, чтобы ополоснуть загрязнившуюся насадку — Эрен провожает его любопытным взглядом. — Я в курсе, — тем временем холодно отрезает Аккерман и окунает швабру в отсек с чистой водой, на что лейтенант нервно усмехается, вспомнив, с кем ему приходится иметь дело (было бы странно думать, что наивному дьяволенку удастся силой выбить ответ из матерого детектива). Однако Эрен не успевает вставить очередную глупую «подготовительную» фразу, когда мужчина продолжает чуть мягче, с меньшей долей скепсиса: — Можешь начать издалека — хотя бы станет понятно, что за жуткий вопрос ты приготовил. Вкрадчивость тона, ярко контрастирующая с привычным равнодушием, и явно спавший накал напряжения подбадривают — Эрен все еще чувствует себя неуверенно, однако, продумав этот разговор в мельчайших подробностях за полчаса мытья столов и подоконников, не задумывается, как подступиться, а потому спрашивает твердо: — Как давно ты работаешь в полиции? Этот вопрос показался ему лучшим из всех вариантов — нейтральный, без конкретики и намеков на истинную цель беседы, он показался юноше идеальным, чтобы вписаться в рабочую тематику, а чуть позже, получив короткий ответ, плавно сменить вектор и углубиться в более личное направление. Однако Ривай, закончивший с промыванием тряпки и вернувшийся к полам, несколько теряется… Нет, Аккерман, безусловно, предполагал, что интерес может быть косвенным образом связан с рабочей тематикой, однако служба в полиции не казалась ему настолько травматичной, чтобы подготавливать к ней всеми возможными «деликатными» фразочками. И все же, потратив пару-тройку секунд на поиск подвоха, но так его и не обнаружив, Ривай скептически пожимает плечами. — Почти десять лет, — спокойно отвечает тот и, не обратив внимания на то, как выразительно сошлись к переносице брови подопечного, принимается мыть участок пола между кроватью и шкафом. Около пяти секунд проходят в мирной тишине, в течение которых мужчина успевает вымыть небольшой участок линолеума, а потерявшийся лейтенант — переварить услышанную информацию, прежде чем с кровати доносится напряженное, крайне сомнительное: — Подожди… А тебе сколько лет вообще? Вопрос юноша выбрал явно не из категории самых вежливых и деликатных, да и интонацию подобрал не самую лучшую, однако Ривай стремительно глушит приступ бешенства глубоким вдохом и (через силу) отвечает спокойно, не отрываясь от мытья полов: — Вчера исполнилось тридцать один. — ЧЕГО?! Возмущенный, громогласный взвизг бьет по ушам ультразвуком, однако мужчина лишь недовольно морщится и сжимает губы в плотную линию, как мантру повторяя про себя, что удивление напарника абсолютно естественно — многие говорят ему, что он не выглядит на свой возраст, многие удивляются, когда… — КАКОГО ХУЯ?! — Тем временем не унимается юноша, продолжая вопить так, будто возраст напарника его оскорбил. — Я думал, тебе двадцать пять, не больше! Последние слова и тон, которым они были произнесены, сводят действие мантры «ничего страшного» на нет за секунду — Ривай, злобно ударив шваброй по полу, оборачивается к напарнику с гневным: — Ну уж извини, что не спросил у тебя, когда мне лучше появиться на свет! Взгляд серых глаз пышет злобой, а голос переливается чем-то мрачным, предельно опасным, но взвинченный юноша, выглядящий, как человек, находящийся в расцвете кризиса, не улавливает угрозы в образе напарника и, не скрывая шока в перевозбужденном взгляде, продолжает нарываться: — Да между тобой и моим отцом разница в возрасте меньше, чем между мной и тобой !.. И в этот момент злость в который раз исчезает, не спросив разрешения — ее место проворно занимает неловкая потерянность, когда капитан впервые задумывается о том, сколько лет его напарнику… Судя по тому, что Эрен совсем недавно закончил академию, ему не может быть больше двадцати пяти (собственно, так Аккерман и думал до сегодняшнего дня). Однако, если юноша приписывал самому Риваю такой возраст, то сам дьяволенок, должно быть, значительно… Младше?.. Да и комментарий про отца явно последовал неспроста… Ривай хмурится сильнее. — Сколько тебе лет? — Холодно уточняет тот, и Эрен в ответ, не задумавшись ни на секунду, взволнованно кричит: — Двадцать один! А моему отцу сорок, понимаешь?!.. После финального отчаянного возгласа спальню окутывает неловкая тишина. Эрен сидит на кровати, однако по нему видно, что лейтенант предпочел бы носиться по комнате волчком, причитая, нежели бездейственно сидеть, боясь наследить на влажном полу: широкие брови взлетели вверх, длинные ресницы широко распахнуты, зеленые глаза в отблеске ночника переливаются неподдельным шоком. Его спина напряжена, а плечи неосознанно задраны, руки вцепились в беззащитное покрывало будто с намерением порвать плотную ткань на бесполезные тряпки… Ривай стоит напротив, и пускай мужчина не может взглянуть на себя со стороны, ему не составляет труда догадаться, что его вид, наверняка, не многим лучше. Лицо по привычке спокойно, а поза статична, вот только удивление в серых глазах ничем не уступает шоку в изумрудных. В голове же с трудом укладывается факт правоты подопечного: между Риваем и Эреном разница в десять лет, а между Риваем и отцом напарника — девять… Вывод напрашивается сам по себе, и капитан ему не противится. Судя по всему, Ханджи — не только трепло, но еще и беспросветная идиотка, раз решила дать ему в напарники едва пожившего придурка. В мыслях непроизвольно всплывают ее слова, сказанные в тот самый роковой момент, когда ад подослал Аккерману «помощника» со второго круга. «Мы с Эрвином посоветовались, и решили, что тебе нужен напарник. И Эрен — лучший кандидат на эту роль». В ответ на подобный пассаж у Ривая имеется два вопроса. Во-первых, по каким критериям был выбран этот самый «лучший»? Эрен не подходил под понятие «лучшего» ни по возрасту (десять лет ощущаются пропастью как в профессиональной сфере, так и в области личного опыта), ни по характеристикам (даже если академия преподнесла его, как «юное дарование», Ривай имел право сомневаться в рекомендациях — опыт сотрудничества убедил его в обратном, да и он сам, будучи полным идиотом, когда-то выпустился с рекомендациями гения, хотя на деле был бестолочем без капли опыта), ни по уровню ведения дел. Во-вторых… Насколько же, должно быть, плохо обстоят дела с кадрами, если Эрен оказался лучшим?.. Неловкость момента достигает своего пика, когда молчание протягивает кровожадные лапы к третьей минуте, и тогда Эрен, нервно прочистив горло, вновь тупит взгляд в покрывало и, ослабив хватку, принимается нервно теребить ткань между пальцами. Ривай, уловив посыл, тоже нервно встряхивает головой и делает то, что получается у него лучше всего — притворяется, будто ничего не произошло, вернувшись к будничному мытью полов. — Ладно, — спустя пару взмахов шваброй, тяжело возобновляет разговор Эрен, решив не акцентировать внимание на шокирующей правде и вернуться к изначальной цели беседы. — Ты работаешь в полиции десять чертовых лет, но… Почему ты вообще выбрал профессию детектива?.. Ривай подобному вопросу не удивляется — мало кто, знавший его до момента поступления в полицейскую академию, верил в возможность построить карьеру в государственных структурах: воспитатели детского дома пророчили смерть под мостом от передозировки и не стеснялись говорить об этом в лицо, другие дети до двенадцати лет говорили о выступлениях в цирке, после двенадцати — о проституции (после пары-тройки выбитых зубов они обычно замолкали), тренер по боксу мечтал о карьере в большом спорте; да и сам Аккерман до определенного момента думал скорее о карьере по другую сторону от железной решетки — куда больше верилось в возможность стать наркоторговцем, нежели тем, кто накрывает притоны со значком в кармане и пистолетом — в кобуре. Ему было, в общем-то, плевать, чему посвятить свою жизнь — детский дом научил приспосабливаться к любым обстоятельствам, не строить планов и не мечтать, а потому выбор профессии казался роскошью. Направляясь в армию, Ривай хотел просто скоротать время в ожидании квартиры, которую государство обязывалось выдать в течение пары лет, — он шел в призывной пункт с мыслью о том, чтобы не остаться без еды и без крыши над головой, а не из чувства долга перед родиной, и уж тем более не из мечты стать детективом. Когда же командир части порекомендовал после службы попробовать поступить в академию, ссылаясь на хорошие боевые навыки и гиперболизированное чувство ответственности, Ривай прислушался к нему лишь по одной причине — на тот момент срок службы подходил к концу, а идей, как жить дальше, так и не появилось. Можно сказать, юный сирота, тогда еще второй лейтенант, пошел в полицию от безысходности. Никаких наивных мечт защищать родину, никаких целей очищать мир от преступников и обеспечивать торжество справедливости — им руководило базовое желание выжить, а не приторные, инфантильные фантазии о безопасной реальности. Пожалел ли он о решении пойти в полицию?.. Сложно сказать. Риваю нравилась его работа: атмосфера дисциплины, общественная польза, привилегии в обществе, благородство профессии, вспышки адреналина, чередующиеся с размеренной бумажной волокитой, напряженность перестрелок и размеренность будничных патрулей, постоянная мозговая активность — его устраивало абсолютно все. Однако иногда (совсем редко, когда тараканам в голове становилось совсем уж скучно), он задумывался о том, что было бы, будь у него выбор… — Ривай?.. — Эрен, сидящий на кровати, окликает аккуратно и мягко, с осторожностью вернув в реальность, и Ривай запоздало осознает, что в один момент, слишком далеко уплыв мыслями от холодной реальности, прекратил уборку и замер статуей посреди спальни, ничего не делая и не отвечая на заданный вопрос. — Все в порядке?.. Мужчина резко встряхивает головой и, вернувшись к уборке, холодно отвечает: — Да. Просто задумался. — Эрен пытается возразить: «Если тебе…», однако Аккерман, на скорую руку придумав наиболее отстраненный ответ, после которого не придется два часа распинаться о тяжелом жизненном пути, твердо перебивает напарника: — Я пошел в полицию из-за командира моей части в армии — тот сказал, что мне подойдет профессия детектива, и я решил, что он прав. Этот ответ явно удивляет наивного лейтенанта — тот, пускай до сих пор ощущает некоторую неправильность после заминки напарника, позволяет перевести тему и не на шутку впечатляется подобным доводом. — Серьезно?.. — Потерянно уточняет тот и, когда мужчина вяло пожимает плечами, все дальше удаляясь от кровати со шваброй в руках, наседает: — А как же желание восстановить справедливость? Ривай, услышав настолько наивный повод пойти служить в органы, бесшумно усмехается дурости напарника. — Нет, — мягко отрезает мужчина, не отвлекаясь от уборки. «Наивный ребенок». — А как же мечты расследовать тяжелые преступления? — Не унимается взвинченный напарник и, получив неловкое пожатие плечами в ответ, продолжает более встревоженно: — Маньяки, дилеры, перестрелки, опасные операции — это ведь так захватывающе! Неужели ничего из этого не сыграло роли?! Аккермана подобный подход даже веселит — столь примитивное видение мира полиции может быть разве что у детей, сутками коротающих время за просмотрами детективных фильмов, или у радикальных максималистов (факт того, что Эрен совмещал в себе обе этих категории, приятно забавлял и позволял ненадолго окунуться в мир беззаботных юношеских фантазий, чтобы в следующую секунду разрушить его суровой правдой). — Если тебя интересуют «маньяки, дилеры, перестрелки» и «опасные операции», то спешу тебя огорчить: подобное тебе светит лишь тогда, когда тебя признают достаточно гениальным, чтобы взять в отдел по расследованию особо тяжких преступлений, — беззлобно усмехается капитан и, направляясь промывать швабру, ловит боковым зрением удивленный взгляд подопечного — тот смотрит с искренним шоком, будто бы и вправду надеялся накрывать притоны и ловить Декстеров каждый день, что в некотором роде умиляет. — А таким рядовым копам, как мы с тобой, дозволено куда меньше, — с бόльшим энтузиазмом продолжает Ривай и, обернувшись к напарнику спиной, окунает швабру в отсек с чистой водой. — Наша с тобой работа обычно заключается в том, чтобы поехать на вызов о трупе, а найти заснувшего пьяницу и вызвать скорую, так что можешь особо не мечтать о звании Шерлока Холмса. Эрен, услышав подобные откровения о серости рабочих будней (которые, обучаясь в академии на примере запутанных дел, представлял куда более красочными), пытается зацепиться за единственный аргумент в своем арсенале: — Подожди, — нервно усмехается юноша, — а как же то дело, которым мы сейчас занимаемся? Что-то оно не особо вписывается в… — Нечто подобное — большая редкость, — твердо перебивает его на полуслове капитан и, отжав швабру и переставив ведро на уже вымытый участок пола, переходит к небольшому сухому островку линолеума — к последней инстанции перед встречей с кроватью. Подбадриваемый недовольным взглядом, тот делится реальным опытом, сильно расходящимся с наивными фантазиями: — Да, нам приходится расследовать убийства в числе прочего, однако чаще всего они имеют бытовой характер, и никаких особых талантов для их раскрытия не требуется, — устало говорит Аккерман. — Гораздо чаще мы расследуем кражи, побои, ловим вандалов — все в этом роде. А вот тяжелые преступления нам доверяют крайне редко — эта работа для экспертов по особо тяжким. Однако лейтенант, получив довольно веский аргумент в пользу правоты напарника, не торопится отчаиваться. — Тогда почему дело с «Ниа» расследуем мы? — Напряженно уточняет Эрен с явной надеждой на то, что наставник вот-вот скажет нечто вроде «потому что раз в месяц нам прилетают сложные загадки», однако Ривай спешит разбить приторные мечты о скалы реальности: — Мы расследуем его, потому что количество жертв еще не достигло десяти, — спокойно объясняет тот. И пускай мысли о работе в свободное время угнетают, Аккерман, чувствуя необходимость разъяснить напарнику, что к чему, заставляет себя ненадолго вернуться в рабочую атмосферу (он ведь должен быть учителем, верно?). — Как только наша подруга убьет десятого человека, дело передадут в высшую инстанцию, и тогда никому из нас не поздоровится. И, возможно, Эрен все еще хочет разубедиться в том, что опасных преступлений ему не видать, как собственных ушей, однако нервная усмешка и тяжелое «никому из нас не поздоровится», брошенное с явной неохотой, заставляют в секунду переключиться с попыток самовнушения на более насущные проблемы. — Что в таком случае будет?.. — Вопрос выходит искренне напряженным — Эрен чувствует подвох в размытых словах напарника, а потому хочет убедиться в правдивости мрачных догадок, и Ривай это понимает и отвечает весьма отстраненно — так, будто негативные последствия неудачи ни коим образом его не беспокоят: — В лучшем случае будет выговор и проверка отделения. — Мужчина лениво пожимает плечами, не отвлекаясь от уборки, в ответ на потяжелевший взгляд изумрудных глаз. — Ну а в худшем, нас с тобой снимут с должностей, как профнепригодных, а Ханджи со Смитом понизят, потому что они наняли на работу этих самых «профнепригодных». Это, кажется, провоцирует искренний ужас, обрушившийся на лейтенанта девятибалльной волной — Ривай, повернувшийся к напарнику спиной, а потому не видящий ни бестолкового выражения лица, ни туповатого взгляда, не может сказать точно, однако напряженное молчание, последовавшее за суровой правдой, намекает, как минимум, на легкую панику, а потому мужчина, смягчившись, пытается сгладить углы: — Не переживай, мы этого не допустим, — аккуратно говорит тот и уже собирается в последний раз взмахнуть шваброй, тем самым торжественно покончив с мытьем полов, когда из-за спины раздается холодное: — А что мы делаем, чтобы этого не допустить?.. Ривай не осознает ни смысла заданного лейтенантом вопроса, ни тяжести обычно жизнерадостного голоса, а потому, так и не сделав тот самый «последний взмах», выпрямляется и с непониманием оборачивается в сторону напарника — ожидав увидеть возмущенного и встревоженного юнца, тот удивляется сильнее, напоровшись вопросительным взглядом на маску суровости на красивом лице и на холодность зеленых глаз, заметив напряженную линию плеч и сжавшиеся в кулаки пальцы рук. Подобная картина не на шутку нервирует. — Что ты имеешь в виду? — С не меньшим напряжением уточняет Аккерман, и Эрен, нисколько не смутившись толике раздражения в голосе напарника, объясняет с холодной головой: — Я не спорю с тем, что дело сдвинулось с мертвой точки, — решительно, с неприсущей вольному дьяволенку серьезностью начинает лейтенант, — но жертв уже семеро, а активных действий с нашей стороны так и не поступило. Этот довод можно было бы расценить, как попытку взглянуть на происходящее с точки зрения бездействия, или как обвинение в недостаточных стараниях, однако напряженность мягкого голоса и сосредоточенность взгляда явно говорят о том, что Эрен не пытается переложить ответственность на капитана, полностью спихнув на того вину в отсутствии продвижений — юноша смотрит и говорит так, будто искренне беспокоится о последствиях, а не пытается закатить очередную истерику, что позволяет быстро погасить привычный приступ бешенства и отнестись к вопросу рационально. — Во-первых, Ханджи передала нам дело, когда трупов было шесть, так что вина в запущенности явно лежит не на нас, — рассудительно отвечает на беспокойство напарника Ривай и, убедившись в том, что лейтенант внимает каждому его слову, возвращается к последней сухой полоске линолеума. — Во-вторых, мы не можем сделать ничего сверх уже сделанного. Твердый взмах рукой, шорох тряпки по полу, и вот спальня вымыта полностью, а мужчина, вновь вернувшись к ведру, принимается ополаскивать загрязнившуюся насадку. — Мы составили примерный психологический портрет, — холодно продолжает капитан, — определились с кругом подозреваемых и опросили родственников погибших, а ты даже вышел на контакт с гипотетической убийцей. Сделать нечто большее мы не в силах. — Почему? — С прежним напряжением уточняет лейтенант, явно намекая на специальные операции, и мужчина спокойно отвечает на логичный вопрос: — Потому что у нас нет уверенности ни в одной из наших теорий — на данном этапе, каждая наша фраза начинается с «я думаю», а заканчивается словами «скорее всего». А отсутствие улик убивает последнюю возможность предпринять активные действия. Промыв насадку, Ривай отжимает ее в специальном отсеке и, убедившись в чистоте и сухости тряпки, упирается шваброй в пол, ухватившись за ручку, точно император — за скипетр. Перенеся вес на одну ногу, мужчина холодно смотрит в глаза напарника — тот с напряжением смотрит в ответ, не желая перебивать и мешать рассказу. — Знали бы мы, что убийца перевозит трупы на автомобиле — оцепили бы трассы. Знали бы, кем работает — проверили бы все учреждения. Знали бы, что наркотики достает легально — прочесали бы все больницы. И ключевая фраза во всех этих планах, как ты заметил, «знали бы» — никто не одобрит настолько обширные операции, на которые придется бросить большинство военных сил, без весомых доказательств в пользу подобных теорий, а у нас таких доказательств, как видишь, нет. Этот аргумент юноша, кажется, считает достаточно веским, а потому с усталым вздохом недовольно качает головой и устремляет задумчивый взгляд себе под ноги, и Ривай, заметив поникшее настроение, решает немного посодействовать его устранению аккуратным: «Ты итак сделал достаточно». Эрен в ответ вымученно улыбается, не поднимая глаз, и неловко пожимает плечами, и Аккерман продолжает тверже: — Контакт с подозреваемой — наш главный козырь в данный момент, и мы будем биться за него до последнего, — решительно говорит тот. — И да, шансов раскрыть настолько глухое дело крайне мало, но и мы с тобой — не идиоты, верно?.. Дьяволенок в ответ вновь тяжело вздыхает, однако, секунду помедлив, все же нерешительно кивает — невнятным, медлительным жестом тот и соглашается с оглашенным мнением, и без лишней экспрессии благодарит за поддержку, за островок решительности и спокойствия в морской бездне стресса. Это несколько приободряет. — Так что сейчас нам остается только ждать, но это ожидание не будет бездейственным, — с прежним спокойствием, но с бόльшей твердостью резюмирует Ривай, после чего решает добить отчаяние, поселившееся в душе напарника, суровой правдой: — И я тебе обещаю: мы разберемся с долбанной «Ниа» раньше, чем убьют восьмую жертву — до десятой дело дойдет, только если восьмым трупом буду я. Мужчина искренне надеялся, что подобная уверенность убьет остатки сомнений в голове подопечного, и тот, вернувшись в привычное состояние легкости и позитива, бодро перейдет к сути того «личного», о котором изначально хотел поговорить. Однако вместо радости на лице напарника появляется гнетущее выражение — с красивого лица стремительно сползают краски, когда Эрен поднимает опустевший взгляд, и тепло домашней атмосферы окончательно рушится тяжелым выдохом: — Не говори так… Обычно экспрессивный, полный противоречивых эмоций голос становится сухим и безжизненным — на место всепоглощающего озорства приходит мертвенная горечь, и сердце в груди капитана болезненно сжимается, когда удивленный взгляд серых глаз замечает крайнюю отчаянность взгляда изумрудных… Тишина звенит в ушах набатом — не спасает ни тиканье настенных часов, ни приглушенные стеклопакетом шумы засыпающего города. Ее тяжесть бетонными плитами вжимает в пол, мешает сделать нормальный вдох и бросить нечто шутливо-саркастичное — очередную глупость, которая позволит свернуть с темы душевных терзаний к чему-то более легкому, привычному. Эрен смотрит на напарника с ужасом и горечью, будто беззаботной фразой, брошенной мимоходом, без капли вдумчивости, Ривай вскрыл старую рану, которая заживала долго и крайне болезненно. Сам же капитан смотрит в ответ со смятением и толикой удивления — атмосфера накаляется до предела за считанные секунды, и облегчить ее губительность кажется невозможным. Однако лейтенант, переборов себя, пытается. — Я пошел в полицию, потому что моего лучшего друга зарезали в темном переулке из-за того, что он отказался отдавать телефон, — тяжело, наступая на горло собственной психике, говорит юноша — каждая буква, по ощущениям, весит не меньше центнера. Взгляд зеленых глаз загорается чем-то мучительным столь ярко, что даже Ривай — человек, не приспособленный к эмпатии ни на физиологическом, ни на ментальном уровне — чувствует отголоски скорби в сердце. И все же, как бы ни было трудно об этом говорить, Эрен заставляет себя продолжить: — И стоя на его похоронах, я пообещал себе, что сделаю все возможное, чтобы хорошие люди продолжали жить, а конченые мрази подыхали в тюрьме от дизентерии и внутренних кровотечений. Аккерман теряется в ситуации окончательно — он не понимает, зачем напарник говорит об этом, и не знает, что стоит сказать в ответ (и стоит ли что-то говорить вовсе?), а потому продолжает бестолково молчать вместо стоящей поддержки — привычка держаться отстраненно сжимает горло кольцом и захватывает мысли в плен, ограничив им доступ к внешнему миру, что вынуждает бестолково наблюдать за душевными переживаниями Эрена в нелепой тишине. Однако тот, кажется, вовсе не ждет ответа — тяжело сглотнув, лейтенант продолжает с не меньшей отдачей, и все же на несколько тонов тише: — Ты… Хороший человек, Ривай, — с трудом выдавливает из себя Эрен. — И если кому-то все же суждено стать восьмым трупом, я сделаю все, чтобы им стала сама «Ниа». Часы отбивают двенадцатый час ночи — глухой треск стрелки рассыпается хрустальными бусинами по бетонной плите молчания. Ночник отбрасывает на стены мягкие тени — его приглушенный, теплый свет подчеркивает влажный блеск зеленых глаз (в нем их цвет трудно отличить от глубокого изумрудного), выделяет черные ресницы, делает их в разы длиннее, выразительнее. В его отблеске решительный взгляд кажется нарисованным — поэтичность открывшейся картины не сразу укладывается в голове, как и смысл тихих, искренних слов. «Ты… Хороший человек, Ривай». Хороший человек?.. В голове за секунду проносится вихрь убеждений, привитых воспитателями детского дома и намертво въевшихся в подкорку головного мозга за восемнадцать лет взросления в сомнительном окружении. «Ты — ошибка». «Взгляни на себя — неудивительно, что тебя бросили». «Ты — никто, прекрати вести себя так, будто это неправда». Виски простреливает тупой болью, и мужчина нервно выдыхает, с привычной хладнокровностью отбросив губительные мысли пылиться в недрах сознания — нет никакого смысла обдумывать их сейчас. Подхватив ведро, Ривай под прицелом вымученного взгляда поудобнее перехватывает швабру и направляется к выходу из спальни. Напоследок (прежде, чем решительно шагнуть в коридор) тот устало бросает через плечо: «Не воспринимай все так серьезно, дьяволенок», после чего без сомнений скрывается от неудобных разговоров в темени прихожей. В груди в секунду становится совершенно пусто — болезненные воспоминания, запертые в застенках запретных мыслей, стремительно рвутся наружу, и на то, чтобы затолкнуть их обратно, уходят последние силы, чудом сохранившиеся после тяжелого дня. У Ривая не было проблем с самооценкой — он смотрел на свою личность весьма трезво. Мужчина знал, что он — хороший военный, хороший детектив, хороший напарник. Надежный человек с железными принципами и стальными нервами, большой профессионал, способный вывезти гору стресса без видимых последствий, и приступить к решению новой проблемы в следующую секунду после того, как удастся покончить с предыдущей. Однако Аккерман так же понимал, что он — плохой друг, плохой родитель и плохой человек. Слишком закрытый и холодный, с непомерным эго и непреодолимой язвительностью, недостаточно эмпатичный, неумеющий толково заботиться, зато умеющий быть суровым настолько, что коллеги при виде него бегут прочь, врезаясь в стены (на этот факт ему было, в общем-то, плевать, однако бегство вчерашнего бедолаги, мимолетно промелькнувшее перед глазами, явно демонстрировало его «хорошесть»). Ривай не позволял себе часто размышлять об этом, однако сегодня, вымотанный и потому неготовый к привычному режиму игнорирования внутренних кризисов, невольно ловит себя на губительных рассуждениях. «Это была просто мимолетная мысль, а демон, как всегда, начал драматизировать», — устало вздохнув и поставив ведро со шваброй на подсохшую плитку в ванной, холодно решает мужчина. — «Он не имел в виду то, что сказал. Помни о вчерашнем». Решить так было гораздо проще, чем спорить с собой, рассуждая об искренности подопечного и о собственном отношении к жизни. Ривай просто устал. Нет смысла придавать губительной саморефлексии большого значения. Эрен тем временем, сидя на кровати, в сомнениях смотрит на мутное свечение, овальным пятном растекшееся от двери ванной комнаты по полу коридора. В голове набатом переливаются слова, брошенные за неделю до этого, в кабинете, и те, что были сказаны пару минут назад, здесь, в сожранной полумраком спальне. «Моя жизнь не стоит жизней шести жертв». «…Только если восьмым трупом буду я». И если в первый раз Эрен воспринял слова напарника, как акт героического самопожертвования, то теперь, вновь услышав знакомую мысль, невольно задумывается о легкости, с которой та была оглашена. Кажется, Ривай не задумался ни на секунду, прежде чем броситься столь громкими словами — сказал мимолетно, не придав большого значения, и выглядел при этом абсолютно равнодушно. «…Так что да, мне спокойнее, когда никто не напоминает об этом и не заставляет меня задумываться о том, что лучше бы меня не было вовсе. Вот и вся правда». Тогда ведь капитан тоже сказал об этом без задней мысли — так, бросил мимоходом, прежде чем вернуться к обсуждению крайне несущественной ерунды… Будто мысли о собственной ненужности были некой… Обыденностью?.. Будто рассуждения о смерти и вправду нисколько не откликались в душе ноющей болью. Мороз пролетает по коже веянием декабрьского ветра, однако, обернувшись в сторону окна, лейтенант обнаруживает створку плотно закрытой, а потому нервно ведет плечами в надежде отогнать холод силой потяжелевших мыслей. Он ведь даже не собирался говорить о чем-то подобном… И вновь все испортил: возможно, болезненную, однако более беззаботную беседу превратил в моральную дилемму — по дурости вскрыл собственный старый, старательно стертый из воспоминаний шрам, так еще и заставил напарника погрузиться в дебри губительных мыслей (вспоминая о том, что и до этого разговора негативных эмоций было навалом, юноша недовольно поджимает губы). И пускай Ривай не выглядел сильно поникшим, усталость во взгляде стала стократ более отчетливой, а голос — вымученным, когда мужчина направился прочь из спальни. — Идиот… — Гневный, обессиленный шепот отлетает от стен спальни и врезается в прутья сознания кадрами суровой реальности. «Идиот, еще какой», — вторит ему насмешка здравого смысла, однако Эрен знает о своих недостатках достаточно хорошо, чтобы считать себя идиотом, превосходно умеющим справляться с критическими ситуациями, подобными сегодняшней, а потому, помедлив секунду, тот нерешительно сползает с кровати (пол под босыми ступнями все еще влажный, однако юноша надеется, что ему не влетит за оставленные на череде мокрых полос следы). Разговор уже свернул с задуманного курса, и сожалеть об этом бессмысленно, но никто не запретит юноше помешать напарнику утонуть в вареве негативных мыслей в одиночестве, верно?.. Эта мысль подбадривает ровно до того момента, как лейтенант оказывается в дверном проеме. Ривай к моменту появления в дверях надоедливого демона успевает вооружиться губкой и теперь оттирает поддон душевой кабины с привычным для капитана усердием — тот, присев на колени с губкой в руках, сразу же замечает статный силуэт боковым зрением, и на лице мужчины в секунду проступает крайне мученическое выражение, когда тот понимает, что разговорчивость подопечного продолжает буйствовать. Взгляд серых глаз становится в край отчаянным в момент столкновения с виноватым, неловким взглядом зеленых, и вымученный шепот звучит одновременно с напыщенно-радостным возгласом: — Твою мать… — Значит, анекдот! Ривай, зажмурившись, обреченно утыкается лбом в полупрозрачную душевую створку и выдыхает совсем уж безжизненно: «Когда ты от меня отстанешь?..», однако это не мешает Эрену, на ходу придумавшему наиглупейший способ выровнять эмоциональный фон вечера и вернуть легкость в домашнюю атмосферу, продолжить клоунаду. — Родились в одной семье два брата-близнеца, — бодро начинает рассказ тот, и тяжелый вздох, прилетевший в ответ, намертво приклеивает к губам озорную улыбку. — И на каждый их день рождения собиралась вся семья. Вот только одному брату всегда дарили много дорогих подарков, а другому — один, и тот ужасный. — Ты имбецил?.. — Холодный взгляд и суровый тон явно намекают на риторичность заданного вопроса, однако Эрен не обращает внимания на красные флаги. — Дослушай, — торопливо отмахивается тот. — И каждый осознанный день рождения один брат был счастливым и довольным, а другой со стороны наблюдал, как тот веселится. — Взгляд серых глаз становится не то отчаянным, не то потерянным — Ривай выглядит, как человек, готовый удавиться душевым шлангом в любой момент, что раззодоривает сильнее. — И вот в очередной день рождения одному снова подарили много крутых подарков, а другому — мячик. И первый, открыв коробку, видит в ней конструктор и говорит: «Ого! У меня теперь есть такой классный конструктор! Он дорогой, красивый, из него можно столько всего собрать! А вот у тебя такого нет!». А его брат в ответ молча играет с мячиком — тот по полу «бум-бум-бум». — Блядь, ты… — Первый открывает другую коробку и говорит: «Ого! А еще у меня есть машинка на радиоуправлении! Она быстрая и большая! А вот у тебя такой нет!», а брат в ответ продолжает играться с мячиком — тот по полу «бум-бум-бум», — бодро, при виде забавной смеси шока и злости на лице напарника развеселившись еще сильнее, продолжает лейтенант. — Первый открывает еще одну коробку и опять радостно говорит: «ОГО! У меня теперь еще и костюм человека-паука есть! Он яркий, красивый — мне все будут завидовать! А вот у тебя такого нет!». А брат в ответ, не выдержав, спокойно говорит: «Ну так у меня и рака нет»… Следом за концом анекдота ванную окутывает неловкая тишина. На губах Эрена сияет ослепительная улыбка, а зеленые глаза пышут весельем и беззаботностью — тот выглядит абсолютно довольным провернутой затеей. Ривай же, продолжающий сидеть на корточках с губкой в руках, мрачнеет сильнее, раздумывая то ли о том, чтобы запустить что-нибудь в раздражающего напарника, то ли о том, как закрепить душевой шланг на шее наиболее достоверным способом, чтобы откачать не получилось даже у матерых фельдшеров… Направляясь в ванную комнату, Эрен хотел разбавить атмосферу и перевести разговор в чуть менее травматичное русло (желание поднять тему, к которой хотел изначально подвести юноша, погасло сразу после неудачного конца «безобидных», «подготовительных» вопросов) — он не продумал, как именно, и все же намерения были весьма четкими. Однако вид поникшего напарника, натирающего и без того белоснежный поддон с такой силой, будто при должных усердиях душевная боль исчезнет вместе с микробами, заставил мозг работать в аварийном режиме — ничего лучше идеи рассказать анекдот в голову не пришло. Выбор этого самого «анекдота» же явно оставлял желать лучшего, однако все другие (менее скверные и более деликатные), как назло, забылись сразу же после слов: «Значит, анекдот!» — в голове остался лишь тот, который лейтенант прочел пару недель назад в одной из соцсетей, и ограниченный в выборе демон не стал сопротивляться обстоятельствам. Теперь же, с улыбкой глядя на готового к убийству (напарника или самого себя — непонятно) Ривая, тот окончательно убедился в том, что бредовая идея оказалась не такой уж бесполезной — если раньше наставник думал о чем-то дурном, сейчас в его голове явно не осталось места для пустой меланхолии. Сам же Аккерман убеждается в том, что никогда не узнает, если Эрен все же поскользнется, и сотрясение перестанет быть пустым поводом для паники — демон сумасшедший ровно настолько, что бредни ударившегося головой явно не выделятся на фоне ежедневных бредней, и счастливая улыбка на лице выходца из преисподней, решившего «поднять настроение» анекдотом про умирающего ребенка, помогает окончательно отделаться от мыслей о наличии у адского создания интеллекта. — Какой же ты… — Вымученный шепот срывается с губ Ривая помимо его воли, когда диалог скептического и самодовольного взгляда явно затягивается, однако мужчина не успевает договорить — лейтенант заканчивает фразу за него: — Остроумный? Да, знаю, не стоит комплиментов, — самодовольно заключает тот и горделиво вздергивает подбородок, не отрывая озорного взгляда от отчаявшегося напарника — тот в свою очередь с тяжелым вздохом обреченно качает головой и, смирившись с неизбежностью компании умалишенного, возвращается к мытью душевой кабины. И пускай Ривай сам того не замечает, тяжелые воспоминания покидают голову в считанные мгновения — на их место резво запрыгивают мысли о беспросветной тупости напарника. Тяжесть, легшая на сердце монолитом, плавно сползает на теплую серую плитку и крошится в пыль столь тихо, что мужчина даже этого не слышит. Эрен же, убедившись в том, что его не прогоняют сарказмом и оскорблениями, воспринимает молчание напарника, как знак согласия на сомнительную компанию, и бодро перешагивает через порог ванной комнаты. В два шага дойдя до раковины, тот уверенно присаживается на уголок широкого бортика и вновь обращает озорной взгляд в сторону капитана — тот, игнорируя чужое присутствие, натирает поддон до скрипа. Несколько минут проходит в обоюдном молчании: пока Ривай усердно истребляет армию микробов с помощью губки и токсичного средства, Эрен торопливо обдумывает варианты развития диалога. Говорить о том, о чем изначально должен был зайти разговор, явно не стоит — лейтенант, пускай и не знает, насколько травматична эта тема (и травматична ли она вообще), опасается вновь утянуть напарника в дебри самобичеваний, а потому решает оставить приступ любопытства без внимания. Беззаботных же тем для бесед у него полно: можно обсудить интересы напарника (чтобы в следующий раз выбирать подарок, опираясь не на слепые догадки, а на твердые факты), поговорить о любимых жанрах музыки и фильмов (чтобы обманывать «Ниа» в разы увереннее), поболтать о чем-то отстраненном вроде фобий, планов на будущее или просто бредовых идей — вот только выбрать что-то одно лейтенанту не позволяет сам напарник, который, ни на секунду не отвлекаясь от уборки, отстраненно бросает через плечо: — Объяснишь, к чему были все те вопросы про работу? И пускай Ривай говорит крайне равнодушно, с нерушимым спокойствием, будто его устроит любой, даже самый мрачный ответ, Эрен натягивает на губы нервную улыбку и ни на йоту не отходит от решения засунуть неуместный интерес куда подальше и игнорировать его до тех пор, пока разговоры с напарником не перестанут постоянно скатываться в череду моральных дилемм. — Это уже неважно, — нервно посмеивается, вновь принявшись теребить несчастную прядь волос между пальцами тот. Когда же напарник, на мгновение отвлекшись от натирания поддона, оборачивается со взглядом «ты-меня-бесишь-каждую-секунду», юноша отчаянно восклицает: — Там не было ничего серьезного, правда! Просто неуместный интерес! Ривай в ответ подозрительно прищуривается — едва заметно, но оттого не менее опасно. — Насколько неуместный? — Напряженно уточняет тот, и улыбка на губах лейтенанта становится откровенно натянутой. — На двести процентов из ста, — нервно хохочет юноша и, когда напарник, недовольно цокнув языком, возвращает все свое внимание губке, усердно указывает на необходимость забыть об этом разговоре: — И, поверь, сейчас нам лучше не поднимать эту тему — вечер и без того сложился слишком эмоциональным! Я, возможно, не переживу еще один такой разговор — мне плохо от одной мысли, насколько тебе тяжело все это дается. Аккерман в ответ медленно ведет плечами и, потратив секунду тишины на то, чтобы обдумать риски, медленно кивает: — Тяжело. Ненавижу «душевную» болтовню. — Вот видишь! Я…! — Но мне… Любопытно. Последнее слово явно дается мужчине с большим трудом — тот с усилием выдавливает его из горла, после чего принимается с удвоенной силой оттирать несуществующее пятно с поддона, старательно игнорируя тяжесть шокированного взгляда, будто приклеившегося к спине. Эрен же, сидя на краю раковины, в который раз за день ловит себя на эмоциональном кризисе, когда убеждается в том, что внешность бывает крайне обманчива. Любопытно?.. Риваю?! Он знает слово «любопытство»?! — Любопытно… Что именно?.. Ривай, делясь своим состоянием, говорил с тяжестью, потому что не привык делиться с кем-то собственным мироощущением. Эрен же говорит с не меньшим усердием, потому что старательно сдерживает рвущееся наружу: «ДА ЛАДНО?!». Впрочем, мужчину его попытки быть деликатным мало волнуют — тот чувствует себя по-прежнему дискомфортно, когда с трудом проговаривает ответ: — К чему настолько ужасному ты меня готовил на протяжении десяти минут — вряд ли ты собирался обсуждать наше нынешнее дело, когда спрашивал разрешения задать «личный» вопрос. Эрен в ответ не может сдержать нервного смешка, в мыслях же крутится саркастичное: «Как ты догадался?», спровоцированное двоякостью сложившейся ситуации. Противоречивость собственных мыслей и гипотетические последствия проносятся в голове столь стремительно, что лейтенанта окутывает волна мимолетной паники. С одной стороны, обсуждать это — явно дурная затея, которая не приведет ни к чему хорошему (особенно учитывая уже состоявшиеся разговоры, и без того с излишком закрывшие норму дискомфорта и нервозности рядового дня). Вопрос, зародившийся от скуки в момент натирания подоконника до блеска, был спровоцирован вспышкой ребяческого любопытства — в голове отчего-то промелькнул отрывок сегодняшнего дня, и лейтенант ненароком углубился в рассуждения, сам не заметив, в какой момент мысли о гипотетической возможности задать вопрос переросли в намерение затеять непростой разговор. Решение затронуть запретную тему — плод бестолковости и наивности, излишней наглости, Эрену и вовсе не стоило ему поддаваться. Однако с другой… Ривай в первый раз завел разговор сам — задал вопрос, задать который было не так уж просто, проявил инициативу, так еще и (в это верилось с трудом) дал толковое определение собственным чувствам… С тяжелым вздохом юноша убеждается в том, что, не будь «палка о двух концах» метафорическим понятием, тот покрошил бы ее в щепки голыми руками. Однако, решившись на риск, спустя полминуты нервной тишины, Эрен задумчиво кивает. — Ладно, — с сомнением соглашается тот. — Но заранее предупрежу: на этот раз я спрошу в лоб. И держи в голове факт того, что этот вопрос пришел мне в голову случайно, и никакой причины (кроме идиотского любопытства) его озвучить не существует. Ривай в ответ вздыхает как-то особенно тяжко и несколько раз трет поддон с такой силой, будто намеревается проделать в пластике внушительную дыру, однако, погасив привычный порыв ответить язвительным оскорблением, с трудом говорит без яда: — Я тебя услышал. И пускай напряженный тон, суровый взгляд и вид готового к теракту шахида нисколько не внушают веры в удачное стечение обстоятельств, не приведших бы к краху, Эрен заставляет себя смириться с происходящим и, набрав в грудь воздуха, а в сердце — решимости, торопливо выпаливает: — У тебя были отношения с кем-то из твоих напарников? Слова срываются с губ чем-то слитным и едва ли членораздельным — отделить одно от другого выходит с трудом, однако Ривай, замерший посреди движения и уставившийся куда-то сквозь стену напротив, явно умудряется не только понять речь взволнованного дьяволенка, но и уловить смысл бестактного вопроса… За ту секунду бездействия, которая уходит у капитана на осознание и принятие, у Эрена в голове проносится панический вихрь — тот сметает все, что попадается на пути, без разбора. Наверное, задавать вопросы о личной жизни еще рано, да?.. Да и вообще, насколько уместно бестолковое любопытство? Как нагло и бесцеремонно прозвучал вопрос? Посчитал ли напарник интерес актом привычной дурости или крайней степенью нахальства? Это все испортит, да?.. Разумеется, испортит! Идиотский вопрос! А что, если тема «отношений» — одна из главных травм? Что, если отношения были, и при том были не самыми удачными? Что, если они были чем-то бόльшим, нежели беззаботная интрижка? Что, если они печально закончились?.. А если отношений в жизни Ривая не было вовсе, и эта тема крайне болезненна для замкнутого мужчины? А Эрен, как настоящий бестолочь, спросил, не подумав — вот так просто, будто бы это ничего не стоило!.. В сознании проносится мириад мыслей, начиная от гиперболизированного осознания собственной дурости (надо ведь было полчаса думать о том, как спросить, и не задуматься о том, стоит ли вовсе спрашивать!), заканчивая желанием перевести все в шутку. Однако «пропасть тишины», на самом деле длившаяся от силы пару-тройку секунд, рушится, когда Ривай оборачивается с сомнительным: — Что?.. — И недоумевающий взгляд серых глаз в купе с выражением крайнего непонимания на красивом лице подсказывают, что паника, возможно, беспочвенна — судя по виду, напарник даже не понимает, о чем идет речь. Эрен же, с трудом балансировавший на канате паники с помощью палки «если-что-сыграю-в-дурачка», на секунду выпадает в осадок — ожидав выговора и холодного: «Проваливай!», а получив крайнюю степень неосознанности, тот на секунду и сам перестает понимать, что происходит… Однако спустя полминуты тишины, когда бессмысленный диалог взглядов становится откровенно неловким, юноша нервно прочищает горло. «Он… Не понял». Пустота взгляда серых глаз явно вторит мрачным мыслям, и Эрен вновь впадает в состояние легкой паники. С одной стороны, более идеального момента сменить вектор беседы и быть не могло: в нынешних обстоятельствах лейтенант не покажется напарнику умалишенным, если бросит безобидную шутку, неловко посмеется и отвлечет внимание капитана какой-нибудь ерундой. С другой же, какое-то мрачное, явно потустороннее чувство нашептывает на ухо настырное: «Ривай — не идиот. Попробуешь сбежать — лишишься ног», и юноша, вновь нацепив на губы оборонительную «радушную» улыбку, все же решает подтолкнуть потерявшегося напарника в верном направлении: — Ты встречался с кем-то…? — Я с первого раза услышал, — сухо перебивает его Аккерман, и холодность голоса, с которой тот конкретизирует заданный ранее вопрос, не предвещает добра: — Ты с чего это взял, недоумок? Финальное оскорбление звучит, как смертный приговор: оно злобное настолько, что невольно становится боязно за собственную жизнь, мрачное, будто Эрен спросил, как давно Ривай ужинал младенцами, и многообещающее, словно капитан, если не получит ответ в следующую секунду, обеспечит симметричность леопардового окраса на лице адского создания — то самое адское создание в ответ нервно улыбается и, коротко хохотнув, выставляет руки в воздух с миролюбивым: — Я могу объяснить. Ривай мрачнеет сильнее, и холодное: «Будь добр», нисколько не помогает перестать воспринимать образ мужчины, как образ последнего человека, которого Эрен увидит в этой жизни — юноша понимает, что бежать поздно, и улыбка становится отчаянной. «Пиздец». — Ты же знаешь, что многие в отделе, почему-то, в курсе… Ну… Легенды о наших псевдо-отношениях?.. Последние надежды на быструю смерть (на то, что Ривай отвлечется на воспоминания или удивится подобной новости, и тему все-таки удастся перевести) рушатся холодным, крайне сосредоточенным плевком в мечты наивного дьяволенка: — Знаю. Ханджи обрадовала меня утром. В этот момент Эрен окончательно убеждается в сделанном ранее выводе: «Это крах», что побуждает мозг работать активнее. — А мне об этом намекнул тот мужик, который сидел за стойкой сегодня, — торопливо, практически панически тараторит лейтенант, и, когда напарник с выражением готовности к убийству вскидывает бровь в ожидании конкретики, охотно объясняет: — Он сказал что-то вроде «такие, как вы, не особо приветствуются»..! Или как-то по-другому?.. Не помню! Когда Эрен нервно отмахивается, Ривай сосредоточенно хмурится, из-за чего выглядит злее обычного, однако взгляд серых глаз перестает гореть желанием локального геноцида, и становится больше задумчивым, нежели гневным, что позволяет сосредоточиться на необходимости кислорода, а не на панических идеях из разряда «пора бежать». Однако, несмотря на спавший накал злости, говорит мужчина по-прежнему холодно: — И как это связано с твоими «гениальными» догадками?.. Эрен находит вопрос достаточно резонным (а так же не находит намеков на наличие выбора), а потому отвечает с охотой: — Потому что после этого дежурный ляпнул что-то о «громкой истории», связанной с тобой, — торопливо тараторит тот, однако, когда Аккерман хмурится сильнее, явно не понимая, о чем идет речь, теряет сотню баллов решительности за раз и заканчивает куда менее твердо: — И я… Ну… Предположил, что… Может быть, у тебя когда-то были… Отношения с напарником?.. — Взгляд серых глаз окончательно теряет убийственные нотки и становится задумчивым — Ривай явно отбрасывает идею братоубийства и принимается вспоминать, о какой такой «громкой истории» идет речь, что позволяет выдохнуть с облегчением и завершить свою мысль в разы спокойнее: — И, на всякий случай, напомню: я предупреждал о том, что вопрос личный, и никакой причины, кроме идиотского любопытства, спрашивать не существует, но ты не отреагировал. Однако капитан, обдумывающий услышанное, вряд ли слышит окончание тирады — тонкие брови выразительно сходятся к переносице, а красивое лицо теряется в тени задумчивости, пока Аккерман принимается старательно вспоминать что-то, что могло бы подпасть под категорию «громких историй». Эрен же, одной рукой нервно вцепившийся в край раковины, а другой — в несчастный локон, выбившийся из прически, не торопит задумавшегося мужчину. Юноша сидит на краю раковины, как на детонаторе — один неверный вдох, и Риваю придется оттирать стены от алых разводов. Он не моргает слишком часто и не дышит слишком громко — старается быть как можно менее заметным, словно мечтает слиться с блеклой плиткой стен и постепенно раствориться в воздухе. Однако спустя, примерно, минуту напряженного молчания, выражение лица капитана возвращается к привычной отрешенности, и тот, догадавшись, о чем мог говорить дежурный, бросает скептическое: — А. Я, кажется, понял, — после чего с невозмутимым видом разворачивается и возобновляет уборку, будто только что не собирался тяжестью взгляда довести напарника до инфаркта. — Я уже и забыл об этом, а они до сих пор сплетни разводят?.. — Принявшись вновь натирать поддон, раздраженно бросает Ривай. — Им бы торговать идти, а не работать в полиции. Загадочное «я понял» пробуждает в юноше детский, совершенно безмозглый интерес — любопытство, которое минуту назад стало причиной панической атаки, в секунду теряет свою губительность, и уже не кажется прежним проявлением крайнего кретинизма, а его тлетворное влияние, подкрепившееся размытым «я уже и забыл», порождают ребяческий трепет. — А что ты забыл?.. И пускай пару минут назад Эрен готов был заплатить целостью собственных ног, чтобы сбежать от этого разговора, сейчас желание завести губительную беседу не вызывает прежнего диссонанса — Ривай не выглядит так, будто разговор о «сплетнях» травматичен для него, что дает робкий зеленый свет вороватому интересу. Ривай, кажется, тоже замечает несостыковку в кардинальной смене настроений и злобно парирует: — Забыл тебе зубы выбить, чтобы поменьше идиотских вопро… — Однако замолкает посреди саркастичной угрозы, в очередной раз поймав себя на вспышке агрессии — имеющей вескую причину, и все же несколько неуместной. Да, Эрен в который раз задает крайне бестактный вопрос, однако юноша предупредил о его интимности и прямо сказал о том, что причин интересоваться, кроме любопытства, у него не было; да и сам интерес не был злобным — да, ребяческим, и все же высказанным без дурных намерений… Вновь приостановив уборку, мужчина устало прикрывает глаза и глубоко вдыхает через нос в ожидании упрека или напоминании о «пятидесяти процентах» (таких напоминаний было всего два за все короткое время договоренности, однако каждое из них провоцировало небывалых масштабов гнев), однако проходит секунда, вторая… Ни того, ни другого не следует — Эрен, пусть и напрягается следом за напарником, по привычке желая ответить, многозначительно молчит, что помогает торопливо взять себя в руки. — Неважно, — спустя какое-то время сухо отмахивается Ривай и, перехватив губку поудобнее, возвращается к мытью душевой кабины. — У меня не было отношений с напарником — романтика не в списке моих приоритетов. А то, о чем, наверное, сказал Коул, вообще сложно назвать чем-то, кроме цирка на выезде. — Когда же за секундой напряженной паузы следует раздосадованное: «Оу…», Ривай решает не ходить вокруг да около и говорит в лоб: — И я не собираюсь тебе об этом рассказывать. Ожидая нового всплеска любопытства, мужчина уже готовится сказать что-то вроде «отвали от меня» или «когда ты уже пойдешь спать, наконец?», однако не проходит и секунды тишины, как лейтенант понятливо кивает: — Хорошо, — твердо соглашается юноша. — На мой вопрос ты ответил, так что… Спасибо. На большее не рассчитываю. То ли податливость подопечного, который обычно, подражая диким оленям, пер рогами до упора (даже когда прекрасно осознавал собственную неправоту), а сейчас с легкостью согласился перевести тему, то ли мягкая интонация и видимая искренность благодарности играют на руку паранойе — Ривай чувствует подвох, а потому вновь устало оборачивается и с сомнением смотрит на напарника. Тот по-прежнему сидит на раковине, беззаботно болтая ногами в воздухе, на губах играет теплая, притягательная улыбка (которую по привычке хочется сбить острым оскорблением) — Эрен выглядит, как человек, крайне довольный состоявшимся разговором. Кажется, ему и вправду не нужны подробности — будто дьяволенок, получив опровержение нелепой догадке, на самом деле не собирается выяснять, о какой такой «громкой истории», в таком случае, шла речь. Вот только взгляд… Аккерману он прекрасно знаком — Ханджи смотрит на него так же, когда хочет выпытать что-то, не спрашивая. То самое пресловутое «пыточное орудие», которым обладают только ведьмы — не упрекая, не спрашивая, не давя, с его помощью они ловко завладевают всей необходимой информацией. Однако, если на уловку подруги Ривай изредка велся, то вот счастливому чертенку подобной чести он не окажет. — Я сказал: ничего рассказывать не стану, — холодно обрубает мужчина, и Эрен, удивленно вскинув брови, потерянно пожимает плечами: — Ладно?.. — И не нужно так на меня смотреть — я прекрасно знаю, как это работает, — злобно добивает Ривай, на что напарник удивляется сильнее. — «Так» — это как?.. — Потерянно переспрашивает дьяволенок, и капитан отвечает с охотой: — С надеждой на то, что я передумаю. Эрена подобное обвинение не на шутку впечатляет — тот выглядит искренне удивленным, пораженно вскинув брови и распахнув длинные ресницы, будто и вправду не планировал проворачивать фокус под гордым названием «я-не-спрашивал-ты-сам-все-рассказал». — Нет, я не собираюсь настаивать, — удивленно, однако с явной твердостью «благородных» намерений проговаривает юноша, надеясь наивными хлопками ресниц сбить ощущение подвоха, вцепившееся в напряженную спину напарника. — Тема отношений весьма личная — как я могу требовать делиться подобными историями?.. У слова «нет» есть только одна трактовка, и я не собираюсь переиначивать ее в подобных разговорах, — неопределенно, с безобидностью божьей коровки пожимает плечами демон, однако тот самый взгляд не прячет — смотрит в серые глаза с той же мягкостью, с явным желанием расположить, что действует на нервы назойливым писком. Намерения излишне не распространяться о личной жизни у Ривая весьма твердые — ему не особо хочется посвящать напарника в подобные аспекты собственной жизни, однако адское создание продолжает миролюбиво улыбаться и, покачивая ногами в воздухе, пытать (теперь уже) их с Ханджи фирменным взглядом, подкрепленным «добрыми», «понимающими» тезисами о неприкосновенности частной жизни. Аккерман, злобно выдохнув, отворачивается и возобновляет уборку: дотянувшись до последнего невымытого участка поддона, тот принимается с усилием уничтожать армию микробов, холодно бросив через плечо: — Я сказал: нет. — Ладно?.. — Отвали от меня. — Хорошо… Вот только если, благодаря Ханджи, Ривай знал о существовании «пыточных» взглядов, то теперь, познакомившись с посланником преисподней, узнал о существовании «пыточного» голоса — миролюбивые интонации, покладистость и мнимое нежелание развязывать спор пробуждают в голове предательские мысли. В самой истории ведь нет ничего страшного и личного — Ривай даже забыл о том, что нечто подобное имело место быть, так к чему все эти тайны?.. Разве недосказанность не заставит любопытного дьяволенка додумывать историю самостоятельно, скатываясь в пучины двоякости и неопределенности?.. К тому же, Аккерман сам уточнил, о чем еще тогда, в спальне, хотел поговорить Эрен, а теперь, удовлетворив собственное предательское любопытство, отказывает юноше в том же самом без толковой причины. Да и вообще… «Стоп!» — Ривай злобно обрывает поток собственных мыслей, когда осознает, что повелся, и, отбросив губку в сторону, наконец, поднимается на ноги (икры и бедра отвечают на это ноющей болью, однако мужчина, сконцентрировавшись на том, чтобы отстаивать данное государством право на конфиденциальность, упрямо игнорирует ноющие мышцы). Однако резвое возвращение из мира самобичеваний к желанию оставить за собой право делиться чем-то личным нисколько не помогает отвлечься от осознания того, что Эрен продолжает молча сидеть на раковине и пытливо смотреть в спину — то, что дьяволенок, получив ответ на свой вопрос, не ушел, явно намекает на то, что «безобидность» и «невинность» лишь кажутся таковыми. Мужчина, не выдержав, оборачивается к напарнику с гневным вопросом: — Что это за колдунство?! Юноша, не снимая с лица мягкой улыбки и не пряча «пыточный» взгляд, удивленно уточняет: — Какое колдунство? — И Ривай убеждается: дьявольское создание и Ханджи — выпускники одной школы манипуляторов. — Я знаю технику молчания: когда ты намеренно продолжаешь молчать, чтобы собеседник чувствовал неловкость и продолжал говорить, — злобно парирует капитан, с раздражением глядя в ненавистные зеленые глаза. — Но ты ведь не молчишь — ты говоришь что-то! — Эрен в ответ, получив очередное обвинение (вполне резонное, однако визуально беспричинное), неловко пожимает плечами с прежней «миролюбивой» улыбкой, что провоцирует откровенную злость. — Зато смотришь так, будто мне жить осталось три дня, а я еще об этом не знаю, и мне начинает казаться, что рассказать о цирковом выступлении пятилетней давности — неплохая идея! Юноша явно понимает, о чем идет речь, и старательно сдерживает шкодливую улыбку, из-за чего ямочки на щеках становятся более выразительными, а гнев капитана — более весомым; однако говорит с прежней «пыточной» интонацией: — Да я ничего такого не… — Заткнись, — злобно обрывает очередную «миролюбивую» попытку выразить «понимание» и «деликатность» капитан и, отвернувшись, резво подхватывает душевую лейку. Включив воду, тот принимается смывать средство с непреклонным: — То, что вас с Ханджи обучали черной магии, еще не значит, что я должен заставлять себя что-либо рассказывать. Эрен в ответ кивает с «пониманием». — Разумеется, — мягко соглашается тот, и Ривай едва подавляет жгучее внутреннее желание украсить лицо подопечного симметричным синяком. — Я повторяю в третий и последний раз: не собираюсь ничего тебе рассказывать, — вместо этого холодно, на сей раз с нескрываемой злобой проговаривает тот и, дотянувшись до угла душевой кабины, принимается тщательно вымывать средство с акриловой поверхности. Когда же из-за спины прилетает миролюбивое: «Конечно, я не настаиваю», сказанное с явным скрытым намерением, терпение лопается. Чаша, в которую по капле падала каждая нервная ситуация, произошедшая накануне, наполняется доверху, и мозг отключается ровно в тот момент, когда Ривай, выпрямившись, решительно направляет душевую лейку в сторону подопечного — струи холодной воды резво встречаются с раздражающим лицом, едва лейтенант, заподозрив угрозу, испуганно жмурится… Осознание случившегося приходит меньше, чем через секунду — ровно в тот момент, когда вода, скатившаяся по тупому лицу, принимается заливать широкую майку, и по той от ворота к груди принимается торопливо расползаться влажное пятно, Ривай нервно оборачивается и резким ударом бьет по вентилю. Вода застывает на полпути к душевой лейке, и ванную комнату окутывает многообещающая тишина. Мысли выветриваются из головы смерчем: за мгновение не остается ни одной, даже самой глупой и наивной — все капитулируют под натиском ступора. Оборачиваться и встречаться взглядами с дьяволенком, который по вине самого Аккермана обязан попасть в книгу рекордов, как человек, принявший самый короткий душ за всю историю существования водопровода, крайне не хочется, однако мужчина, тяжело сглотнув, заставляет себя… Эрен по-прежнему сидит на краю раковины, однако его вид несколько изменился: глаза теперь крепко зажмурены, улыбка исчезла, по лицу градом скатываются ледяные капли, на кудрях, обрамляющих точеный профиль, крохотными капельками осели брызги. Юноша больше не болтает ногами в воздухе, точно беззаботный подросток. Пятно на майке разрастается с каждой секундой, увеличиваясь в масштабах пропорционально напряжению, повисшему в воздухе… Минута тишины ощущается вечностью, и даже той оказывается недостаточно, чтобы хотя бы парочка мыслей вернулась в голову капитана — в той завывает непривычный ветер, пока в сердце поселяется мрачное предчувствие. Однако, спустя ту самую вечность, юноша с тяжелым вздохом медленно поднимает руку и картинным, литым жестом, с крайней театральностью проводит ладонью по лицу, смахивая замершие капли воды на пол. Под гнетом опустевшего взгляда серых глаз и под аккомпанемент гнетущей тишины Эрен, проморгавшись, окидывает придирчивым взглядом намокшую майку. После вновь тяжело вздыхает. Аккуратно спрыгивает на пол. Поднимает тяжелый взгляд на напарника. Набирает в грудь воздух. Выдыхает: «Пойду… Переоденусь», и, не оборачиваясь, выходит в коридор. И Ривай почти успевает возненавидеть себя за бесконтрольную реакцию, когда откуда-то из темени коридора, со стороны комнаты Джил, слышится тихий, старательно сдерживаемый смех — в груди взрывается динамит, и Аккерман, с грохотом отбросив душевую лейку на поддон, решительно шагает в коридор с намерением прикончить адское создание. Долго искать выходца из преисподней не приходится — тот, присев на корточки возле двери в свою комнату, зажимает рот рукой и старается смеяться тихо, что выводит из себя за секунду. — … — Дифирамба о ненависти застревает на полпути к горлу, когда юноша, просмеявшись, отнимает руку от лица и, шумно выдохнув через рот, боковым зрением замечает мрачную тень — возможно, последнее, что он увидит в этой жизни. Здравый смысл и инстинкт самосохранения объединяются в нечто нечленораздельное, однако предельно весомое — капитан, и без спецэффектов внушавший ужас одной лишь холодностью взгляда, теперь кажется злобным духом: свет горит только в ванной комнате — в коридоре тот погашен, из-за чего благородное лицо теряется в темени, становится беспросветно мрачным, а вокруг фигуры вырисовывается отчетливый ореол мягкого свечения, серые глаза же мрачно переливаются в темени холла; и Эрен выпаливает по инерции первое, что приходит в голову: — Ну мне правда очень интересно!.. — После чего запоздало понимает, что самолично согласился на смертную казнь — буквально пришел в бар и без задней мысли рассказал о плане по ограблению банка в мельчайших подробностях первым встречным пьяницам, даже не подозревая о том, что в этот вечер в баре отмечали юбилей начальника полицейского отдела, и никого, кроме копов, там и в помине не было. Секунда тишины ощущается за год — Ривай маячит в коридоре мрачной тенью, серые глаза переливаются чем-то недобрым, крайне опасным, его молчание же воспринимается, как мгновение паузы перед часовым унижением — тишина кажется могильной, предвещающей скорые страдания. Однако эта секунда проходит, оставив за собой едкое послевкусие и парочку мыслей из разряда «я еще слишком молод», и мужчина, даже не моргнув, холодно интересуется: — Потом отстанешь?.. И Эрен кивает в ответ так активно, будто бы от этого и вправду зависит его жизнь: — Конечно! Однако Ривай, явно не впечатлившись подобным энтузиазмом, требует с не меньшим сомнением: — Клянись. Эрену не требуется ни единой секунды, чтобы оценить риски и обдумать столь абсурдное требование. — Клянусь, — решительно заверяет тот, после чего капитан, вымученно вздохнув и устало покачав головой, медленно возвращается в ванную комнату — Эрен, проводив мужчину вороватым взглядом, резво подрывается на ноги и следует за напарником, словно утенок — за мамой-уткой. К тому моменту, как «раздражающий фактор номер один» вновь неловко появляется в дверях, мужчина успевает убедиться в необходимости установить на каждую дверь по амбарному замку (изнутри, разумеется) и стянуть перчатки. Стараясь не смотреть в раздражающие зеленые глаза, тот включает кран раковины и принимается мыть руки. — Я с самого начала не вписался в коллектив. В первый же день избил двух идиотов и заработал определенную репутацию, — не отрывая взгляда от собственных ладоней, тяжело начинает тот. Юноша же, поняв, что его «стул» заняли использованием по назначению, так и останавливается в дверном проходе. — Поначалу Ханджи пыталась найти мне напарника, но спустя два-три года, перепробовав абсолютно всех, поняла, что это бесполезно — ни с кем ужиться не получалось: с кем-то не получалось согласовать режимы, с кем-то не сходились рабочие принципы, но с большинством, естественно, не сходились характерами. Так и вышло, что спустя пару лет я попросил ее прекратить подкидывать мне проблемы, и попытки наладить сотрудничество сошли на нет. — Закончив с мытьем рук, Ривай аккуратно выключает воду, вытирает руки о висящее сбоку от зеркала полотенце и, напоровшись взглядом на любопытного дьяволенка, неуверенно мнущегося в дверях, с тяжестью предлагает: — Пошли на кухню. Я хочу есть. Тот в ответ кивает твердо, решительно и, развернувшись, без споров бодро скрывается в темени коридора, провожаемый уставшим взглядом серых глаз. «Назойливый демон», — проскальзывает мрачное в мыслях, однако Ривай решительно проглатывает оскорбление и, погасив свет в ванной комнате, направляется следом за напарником, который, уже оказавшись на кухне и включив подсветку на вытяжке, теперь отчаянно гремит посудой. К тому моменту, как мужчина тяжелым шагом добирается до кухни, дьяволенок успевает достать тарелки и кружки и теперь придирчивым взглядом изучает содержимое холодильника. Тот явно замечает напарника боковым зрением, однако взгляда от полок не отводит, когда рассеянно спрашивает: — Нужно что-то легкое, да?.. И Ривай, устало опускаясь на табурет, лениво пожимает плечами. — Плевать, — на выдохе бросает тот. И пускай низ живота болезненно тянет (потому что ел Аккерман в последний раз больше двенадцати часов назад), мужчина соглашается с тем, что объедаться на ночь — плохая идея, а потому безразлично предлагает: — Салат?.. И Эрен, твердо кивнув, достает с верхней полки миску с фруктовым салатом (о том, что таковые существуют, Ривай узнал только вчера, когда дьяволенок принялся рассказывать о том, какие блюда успел приготовить, и приятно удивился, попробовав нечто фруктовое, залитое обезжиренным йогуртом — странное месиво оказалось на удивление вкусным и ненавязчивым, к тому же легким и при этом сытным). Достав из приборницы ложку, юноша открывает салат и принимается раскладывать его по тарелкам с ненавязчивым напоминанием: — Ты остановился на том, что майор Зоэ перестала подсылать тебе напарников. И Ривай с вымученным вздохом кивает. — Да, — неохотно соглашается тот. — Но около пяти лет назад она сообщила, что какой-то отчаянный пришел к ней и очень настойчиво просил определить его в напарники именно ко мне. Эрен, услышав об этом, сдавленно фыркает. — Это очень подозрительно, — не отвлекаясь от своего занятия, беззлобно ехидничает тот, и Ривай поддерживает его скептическим смешком. — Да, я тоже об этом подумал, — безропотно кивает мужчина, — но пришлось согласиться — неделя споров с новичком явно предпочтительнее очередного нытья Ханджи о необходимости социализации. — Эрен в ответ с улыбкой парирует: «Ну она ведь хочет позаботиться», и ставит на стол перед напарником тарелку с салатом, однако мужчина отрезает твердо, с толикой злобы: — Мне было двадцать шесть или около того — как-то поздновато она решила взяться за мою «социализацию». Однако лейтенант, через секунду вернувшийся с собственной тарелкой и парой вилок, легким смехом рушит возможность затеять очередной спор. — Да-да, согласен, — легко посмеиваясь, поддерживает тот и возвращается к плите. Подхватив отставленный в сторону чайник, юноша направляется к раковине и возвращает диалог к изначальной теме: — Ну и что, каким был тот доброволец? Ривай устало ведет плечами в ответ и берет в руки вилку, недовольно нахмурившись. — Тупым. Еще тупее тебя, хотя званием выше, — мрачно бросает тот, и Эрен, набирая в чайник воду, саркастично парирует: — Такое обилие комплиментов за вечер плохо повлияет на мое самомнение. Однако Аккерман решительно игнорирует едкий тон и обилие яда, пытаясь вспомнить, было ли у того парня (Ривай даже не помнил, как звали первого лейтенанта) хотя бы одно достоинство из сотни, которыми, по его мнению, должен обладать хороший напарник… — Хотя он, вроде, особо не спорил — делал все, что приказывают… И на нервы не действовал, — поразмыслив немного, задумчиво оглашает Ривай, что наталкивает на невеселый вывод: — Так что ты, определенно, хуже него. — Большое спасибо, — едко огрызается юноша в ответ и, наполнив чайник, ставит его кипятиться на плиту. — В разы, — медленно кивает Аккерман, добивая. — Ну хватит уже, — не выдержав, холодно требует лейтенант, стрельнув злобным взглядом в сторону довольного собственными рассуждениями мужчины. — Я вроде и умылся, и был послан на все четыре стороны — может, для одного вечера унижений достаточно? Ривай самодовольно усмехается в ответ и, положив немного салата в рот, невыразительно пожимает плечами, мол: «Я подумаю» — Эрен картинно закатывает глаза и недовольной субстанцией плюхается на табурет аккурат напротив нерадивого напарника. Аккерман же, проглотив порцию салата, отрешенно продолжает: — И я, честно, не помню, когда и как это началось, но спустя какое-то время этот идиот стал намекать на свидание, — задумчиво говорит Ривай, и Эрен, успевший запихнуть в рот добротную порцию салата, поднимает на того шокированный взгляд — с набитыми щеками и круглыми глазами, юноша выглядит, как хомяк, которого хозяин застал врасплох за поеданием зимних запасов, что приятно веселит. — Что? — Скептически выгибает бровь капитан. — Не знал, что у людей бывает хороший вкус? Эрен, в мгновение растеряв былой запал, нацепляет на лицо маску крайнего недовольства и, вместо толкового ответа принявшись возмущенно жевать (до знакомства с адским созданием Ривай и подумать не мог, что «жевать» можно «возмущенно», однако, глядя на напарника, более подходящего выражения мужчина не находил), выразительно выставляет в воздух третий палец, на что Аккерман бесшумно усмехается и возвращается к тандему салата и вилки. — Можешь не возникать — как оказалось, все было не так однозначно, — чуть мягче говорит тот и, на какое-то время приостановив рассказ, спокойно съедает еще немного салата (Эрен, недовольно жующий в стороне, бормочет в ответ что-то нечленораздельное, но капитан умело пропускает сарказм мимо ушей). Лишь толково проглотив, Ривай продолжает: — Поначалу он намекал очень прозрачно и ненавязчиво, но со временем стал сильно надоедать — постоянные выпады вроде «ой, как же так вышло? у меня совершенно случайно оказался лишний билет в кино» сильно отвлекали от работы и раздражали, потому что… — На секунду замолчав, мужчина торопливо обдумывает, в каком порядке огласить список претензий к неудачным попыткам проявить романтические намерения, однако в итоге лишь раздраженно бросает: — Нам что, по десять лет? — Эрен в ответ, подняв сомневающийся взгляд, неопределенно вскидывает бровь, не до конца поняв, о чем говорит напарник, и мужчина с предельным недовольством конкретизирует: — Во-первых, когда я понял, к чему он клонит, сразу сказал, что не собираюсь отвечать на его симпатию взаимностью и попросил прекратить меня доставать. Во-вторых, он всегда предлагал то парк, то кино, то прочую ерунду — кто вообще туда ходит?.. Лейтенант, наконец, проглотив салат, недовольно хмурится и бросает сомневающееся: — Я хожу… Но Ривай слепо отмахивается. — По тебе видно, — холодно бросает тот и, проигнорировав критический запал возмущения в изумрудных глазах, продолжает перечислять претензии к нелепым ухаживаниям: — Да и к черту кино — это еще можно принять, но что за вечные обходные пути? — Раздраженно уточняет у воздуха тот. — Почему нельзя сказать прямо: «Пойдем в кино»? Зачем намекать об этом всеми возможными способами? — Может, потому что он боялся, что ты откажешь, и хотел оставить себе путь к отступлению? — С прежним недовольством предполагает юноша. Как впечатлительному человеку, которому не чужды эмоции, тот находит подобную причину очевидной, однако Ривай, как человек крайне рациональный, считает этот довод полнейшей дуростью. — Я итак отказывал, при том постоянно, — скептически парирует капитан. — Зачем устраивать спектакль, если конец очевиден? Эрен в ответ вздыхает особенно тяжко, практически мученически, однако мгновением позже, устало покачав головой, возвращает беседу в прежнее русло скупым вопросом: — И чем закончились эти попытки?.. Ривай же вновь недовольно ведет плечами и втыкает вилку в крупный кусок яблока с особым рвением. — Ничем. Я сказал, что, если он еще хоть раз поднимет тему совместного времяпрепровождения во внерабочее время, я потребую, чтобы его определили к другому наставнику, и придурок успокоился, — устало, с толикой раздражения парирует мужчина и уверенно прячется от необходимости продолжать рассказ за вилкой салата. Эрен же, услышав столь скудное окончание «громкой истории», выразительно вскидывает брови и смотрит на напарника с искренним удивлением (почти что с разочарованием, что обязательно взбесило бы, не будь Ривай так сильно увлечен ужином). — И это все?.. — Раздосадованно уточняет лейтенант, с долей неприятного недоумения наблюдая за тем, как мужчина принимается неторопливо разжевывать мелконарезанные кусочки фруктов. Когда же Ривай, обреченно вздохнув, отрицательно качает головой с предельным выражением недовольства на лице, юноша приободряется. — О! — С куда бόльшим энтузиазмом восклицает тот. — А что было дальше?.. Что-то предельно мрачное, многообещающее подсказывает лейтенанту, что его любопытство добром не кончится (никогда не кончалось, и вряд ли сегодняшний вечер станет исключением), однако вид напарника — крайне недовольного, и все же не злого, как это было от силы полчаса назад — помогает убедить себя в том, что переживания о неудачном исходе беседы — плод бестолковой паранойи, и уделять им внимания не стоит. Капитан же тем временем, проглотив, тратит пару секунд на то, чтобы обдумать, в каком порядке стоит рассказывать дальнейшее развитие циркового представления, однако так и не может придумать, как объяснить произошедшее логично, чтобы у бестолкового подопечного не осталось ни вопросов, ни поводов додумывать что-либо своей дурной головой. В итоге, промолчав с минуту, тот решает ненадолго отступить от темы и спрашивает якобы невзначай: — Как ты понимаешь, что перебрал с алкоголем, и пора заканчивать?.. Эрен же, все это время не евший в ожидании шокирующего продолжения, удивленно вскидывает брови в ответ на столь внезапный перевод темы. Сперва он хочет намекнуть, что обвести его вокруг пальца столь глупым методом не выйдет — лейтенант пускай и не был гением, но мог заметить, когда кто-то посреди беседы внезапно задавал вопрос, никак не относящийся к предмету разговора; однако вовремя останавливает подобный порыв — вид напарника, неловко ковыряющего вилкой несчастный кусок апельсина, наталкивает на сомнительную догадку, что алкоголь все-таки косвенным образом связан с предыдущей историей… Немного поразмыслив, юноша заторможенно пожимает плечами. — Ну… Когда начинаю искать тату-салон?.. Или, когда становлюсь слишком смелым и понимаю, что плохо себя контролирую. Еще если скороговорки не получается выговорить… По-разному бывает, — неловко, с сомнением бросает тот. Вопросительный взгляд воровато изучает задумчиво кивнувшего на подобные признаки опьянения капитана. — А ты?.. Ривай устало вздыхает в ответ и, неторопливо проглотив новую порцию салата, тяжело бросает: — Я… Не понимаю. И никто не понимает. Эрен, услышав об этом, несколько выпадает в осадок — не до конца осознает, о чем говорит напарник, и поэтому нерешительно уточняет: — В каком смысле?.. Собственное обещание задавать меньше тупых вопросов переливается на границе сознания тусклым колокольным звоном, однако лейтенант не считает свой вопрос «тупым», потому что… Хорошо. Сам человек и вправду может не заметить, насколько тот пьян, — за весь колоссальный опыт тайных вечеринок юноша повидал множество тех, кто наотрез отказывался выпускать бутылку из рук, аргументируя желание продолжить собственной трезвостью, когда сам едва ли мог встать на ноги. Однако, благодаря тому же опыту, Эрен прекрасно знал, что сильно пьяного человека видно издалека — другие люди обязаны заметить вялую походку, трудную речь или резкую, нетипичную смену настроения. Однако Ривай с ним явно не согласен. — У меня высокая резистентность к алкоголю — мне нужно очень много выпить, чтобы просто опьянеть, — неохотно, продолжая ковырять зубчиком вилки настрадавшийся апельсин, объясняет напарник. — Но категорическое пьянство всегда происходит резко — как по выключателю. Каждый раз количество алкоголя, от которого меня уносит, разное, и контролировать условную «норму» из-за этого очень сложно. Эрен, невольно вспомнив, как капитан без труда пил коктейль, который сам, несколькими часами позже, пьяный вусмерть, с трудом проталкивал в горло, а после умудрялся абсолютно трезво вести беседу с высшим чином, выдавливает смятенное: — О… Аккерман на это задумчиво кивает, не отвлекаясь от разделывания кусочка апельсина на мелкие капсулы. — И понять, что я пьяный, тоже проблематично — визуальных признаков нет: не меняется ни речь, ни походка, ни поведение. Для окружающих я выгляжу трезвым даже после нескольких бутылок водки — да и сам себя таким считаю, что уж тут… — устало продолжает объяснять тот и, покончив с первым куском апельсина, уверенно пододвигает к себе второй. — Но есть… Один признак, по которому я уже утром понимаю, что вчера стоило пить меньше. Взгляд серых глаз изучает дольку апельсина, которую мужчина задумчиво ковыряет вилкой, на лице же пролегает тень легкого недовольства — Ривай, в целом, не выглядит, как человек, который хочет продолжать этот диалог, однако любопытный дьяволенок не может сдержать интерес, а потому, когда молчание затягивается, предполагает: — Эмоциональная чувствительность? — С любопытством интересуется Эрен. — Тебе стало жалко того типа, и ты согласился пойти с ним куда-то?.. Ривай в ответ нервно усмехается и отрицательно качает головой. — Нет, — твердо отрезает он. — А что тогда? — Не унимается назойливый подопечный. — Я знаю, что кто-то еще становится внушаемым. — Это явно не про меня, — тяжело вздыхает напарник в ответ. — Агрессивным?.. — В пьяном состоянии во мне агрессии столько же, сколько и в трезвом, — неопределенно бросает Ривай, и Эрен (пускай подобная характеристика крайне не подходит капитану) бросает наобум: — Легкомысленным?.. — Скорее легкодоступным… Ну и легкомысленным в том числе, — мрачно бросает мужчина, после чего, неторопливо поднявшись на ноги, под гнетом пустого взгляда направляется в коридор со скупым: — Возьму сигареты и вернусь. Когда тот скрывается в темени прихожей, Эрен остается наедине со своим ступором. «Легкодоступным»… В каком смысле?.. Юноша знал только одно значение этого слова и, глядя на сурового напарника, твердо осознавал, что это значение не могло соответствовать капитану, как бы сильно тот был ни в себе. Однако, когда Ривай возвращается с пачкой сигарет, зажигалкой и видом готового к прыжку суицидника, лейтенант невольно задумывается о твердости своих выводов… Исподтишка наблюдая за тем, как мужчина нервным движением открывает окно нараспашку и с предельно обреченным видом достает из пачки сигарету, после чего отбрасывает полупустую коробку в сторону, Эрен заставляет себя уточнить: — Типа… Ты становишься тактильным?.. Эта мысль, озвученная голосом в реальности, а не мысленно — в дебрях сознания, звучит крайне дико и неправильно — кажется, будто Эрен спрашивает о чем-то, что перевернет мир с ног на голову, однако мужчина, с нервным смешком чиркнув кресалом, не находит в интересе напарника ничего сверхъестественного. — Нет, — твердо отрезает тот. — Типа я согласен переспать с любым, кто хотя бы немного в моем вкусе — нужно просто предложить. И если иногда получается вовремя остановиться, то в большинстве случаев все заканчивается в кровати. В голове становится пусто — мысли исчезают быстрее, чем юноша успевает растерянно моргнуть. В сердце — глушь, ни одной эмоции (даже бестолкового удивления, успевшего приесться за сегодняшний трудный день). Лишь одно воспоминание мельком проскальзывает в сознании, и Эрен, не заметив, как фильтр перестает работать, спрашивает без единой задней мысли: — То есть вчера…? — Заткнись. — Ладно… Ривай, нервно выдохнув, затягивается, как в последний раз — серые глаза смотрят в ночную темень так, будто хотят обвинить ее в дискомфорте сложившейся ситуации и потребовать компенсацию. Эрен же, сидящий чуть поодаль, согласен подписать эту претензию кровью (хотя прекрасно осознает, что разговор завязала не декабрьская ночь, а он сам). Выдохнув в морозный воздух облако дыма, мужчина холодно бросает: — Мы не будем это обсуждать. — Конечно… — Никогда. — Хорошо… Вот только если десять минут назад Эрен соглашался для профайла, чтобы расположить и, возможно, выудить чуть больше подробностей, то теперь соглашается искренне — наверняка, не стоит затрагивать тему прошлого вечера во благо… Чего бы то ни было. Ривай тем временем, сделав еще одну затяжку, вновь нервно выдыхает и, резким движением стряхнув пепел, возвращает разговор в прежнее русло: — В общем, на дне рождении Смита (он проставлялся в каком-то баре) тот придурок снова завел свою шарманку о походе в места, в которые никто не ходит, а я уже был достаточно пьяным, чтобы посмотреть на него не как на тупоголового напарника, которого приходится тыкать носом в очевидные вещи, а как на, в общем-то, красивого парня с интересным чувством юмора. Эрен, зацепившись за появившуюся возможность свернуть с собственной неловкости в сторону неловкости мужчины, уточняет для галочки: — Он хорошо шутил? — Он убого шутил — даже хуже тебя, — раздраженно парирует Аккерман. — Хотя, казалось бы, хуже анекдота про рак у ребенка и быть не может, но… — Да-да-да, я понял, — нервно обрывает поток оскорблений Эрен и, вновь униженный, обращает все свое недовольство на несчастный салат. — Но тебе пьяному понравилось? — Не знаю, чем, но да, — нервно усмехается капитан и, сделав очередную затяжку, литым движением стряхивает пепел на улицу. — И вы переспали тогда?.. — Уже поняв, к чему клонит Ривай, сухо уточняет юноша, после чего решительно затыкает рот порцией салата. Напарник же вяло пожимает плечами в ответ. — Разумеется, — сухо подтверждает догадки лейтенанта тот и, затянувшись в последний раз, тушит сигарету о внешний наличник и выкидывает окурок в ночную бездну (Эрен с усмешкой понимает, что он в их компании — не единственная «безответственная» персона, не желающая заботиться об экологии). Ривай тем временем недовольно продолжает: — За Джил тогда следила няня, а когда я вернулся утром, выяснилось, что у нее поднялась температура, и мне пришлось взять больничный на неделю, чтобы заняться лечением. — Эрен, едва успев прожевать салат, хочет спросить, к чему приурочено столь внезапное отклонение, однако напарник, не выдерживая интриги, сам все объясняет: — Но уже через три дня сюда ворвалась взбешенная Ханджи, которая вопила что-то о профессиональной этике, о системе подчинения, о чувстве собственного достоинства и о прочем дерьме. Юноша, с трудом проглотив порцию салата, не подавившись, в напряженной тишине, не отрываясь, следит удивленным взглядом за напарником — тот в свою очередь, закрыв окно, устало возвращается за стол и, схватив в руки вилку, с крайне раздраженным видом возобновляет пытку над долькой апельсина. — Я сначала не понял, к чему приурочены все эти вопли, — с крайней степенью недовольства возобновляет рассказ Ривай, и Эрен, потерянным взглядом мечась с холодного лица на истерзанный фрукт, невольно думает о том, как бы самому не оказаться на месте апельсина по собственной же дурости, — но, когда она успокоилась, рассказала, что произошло… После двоякого завершения блока истории, мужчина с крайне уставшим видом возобновляет ужин, и кухню на какое-то время окутывает тишина. Эрен, сидя неподалеку от бури, нервно ерзает на стуле. Что-то подсказывает ему, что проявлять интерес сейчас — не лучшая идея (страх оказаться на месте апельсина все еще маячит в груди мрачной тенью), однако дурацкое, ребяческое любопытство не дает покоя. То, что ночь Ривая с неизвестным напарником стала сплетней, не вызывает сомнений — иначе не было бы ни «громкой истории», ни этой беседы. Однако загадочное «что произошло» и многозначительная пауза, последовавшая за неоднозначной фразой, наталкивают на мысль о том, что у «громкой истории» будет весьма неожиданный финал. Лишь убедившись в том, что Ривай выглядит скорее недовольным, нежели расстроенным, и сошедшись с собственной совестью на сомнительном компромиссе, Эрен позволяет себе бросить короткое: — И?.. Капитан, которого вновь начинают торопить, раздраженно хмурится, однако торопливо гасит приступ привычного гнева и, тяжело вздохнув, решает закончить с этим побыстрее. — В общем, как оказалось, тот новичок еще до начала нашего сотрудничество увидел нас с Ханджи в гей-клубе, — устало начинает тот, упрямо игнорируя шокировано взлетевшие брови напарника. — Ханджи уже тогда была замужем, и поэтому он решил, что пришли мы туда, потому что я — завсегдатай подобных мест, хотя это была идея дурной очкастой — ей, видите ли, очень захотелось побывать в, как она выразилась, «моей атмосфере». Вопрос, висевший в воздухе с самого утра, приходится как никогда к месту, и Эрен, не сдержавшись, все же позволяет себе уточнить: — Так ты — квир?.. Ривай, сбившись с мысли, на удивление не теряется и холодно парирует: — А ты — Азазель? — А кто такой Азазель? — А кто такой квир? Удивленный взгляд зеленых глаз сталкивается с насмешливым взглядом серых, и в опустевшей голове лейтенанта мелькает потерянное: «А… Ну да». Глупо было предполагать, что матерый капитан в курсе толерантных определений различных социальных групп — нужно было использовать слова попроще. Вот только их явная бестактность заставляет сомневаться в надежности подобного хода, а потому Эрен, нервно прочистив горло и потупив взгляд в тарелку, пытается объяснить, что именно он имел в виду: — Ну… Квир — это… Как бы так сказать, — невнятно бормочет тот, стараясь сформулировать достаточно отстраненное, и все же внятное определение, однако, спустя минуту напряженного молчания, когда капитан скептически вскидывает бровь, намекая на предельную глупость ситуации, сдается и говорит, как есть: — Квир — это обобщенное понятие. К квирам относятся геи, лесбиянки, бисексуалы, трансы — абсолютно все, чьи сексуальные и гендерные взгляды не укладываются в понятие «нормы», — устало объясняет тот, чувствуя предельную неловкость, и, когда мужчина раздраженно уточняет: — Вот и к чему эти обходы? Нельзя просто спросить: «Ты гей»? — Лейтенант парирует с не меньшим раздражением: — Нельзя! Это бестактно! Ривай, впрочем, не считает подобный довод достаточно веским и, глядя в переливающиеся недовольством зеленые глаза, отвечает с привычной рациональностью: — А чем мой вопрос отличается от твоего, скажи, пожалуйста? Одним словом? — Конкретикой, Ривай, — с давлением объясняет азы тактичности безразличному напарнику лейтенант. — Некоторым некомфортно говорить о своей ориентации прямо, и они предпочитают это понятие, чтобы не вдаваться в подробности — на этом свете существуют и чувствительные люди, знаешь ли! — По мне видно, что я — чувствительный человек? — Со злобной язвительностью уточняет мужчина, и Эрен, не сдержавшись, раздраженно отбрасывает вилку на тарелку. — Хорошо! — С толикой злобы восклицает тот. — Ты гей? На что Ривай, в миг растеряв видимые признаки недовольства, скупо пожимает плечами: — Да. Он отвечает буднично и безразлично (будто тема ориентации и вправду не откликается в нем неловкостью или дискомфортом), после чего возвращается к салату, будто бы ничего и не произошло. Эрен же нисколько не удивляется — сутки проведя в сомнительных догадках и получив их подтверждение, лишь нервно выдыхает и, с трудом подавив желание сыронизировать едким: «Да уж — твое упрямство и вправду стоило этой бестолковой ссоры», вместо этого возвращает разговор к прежней теме: — Так, — тяжело проговаривает тот, взяв в руки вилку. — Он увидел вас в клубе, и что? Ривай, прожевав и проглотив салат, недовольно ведет плечами. — И растрепал об этом своим дружкам, — устало рассказывает мужчина. — И они, одной извилиной на троих подумав, решили поспорить на две сотни, что главный идиот из их троицы сможет развести меня на секс. Капитан говорит об этом абсолютно спокойно — нейтральным тоном, без выразительной мимики и без капли недовольства, с которым рассуждал о неудачных ухаживаниях или о «воплях» майора, из-за чего складывается ощущение, будто во всей этой ситуации Аккермана злило скорее то, что его отвлекали от работы и мешали проводить время с дочерью, а не то, что кто-то осмелился оценивать его чувства «двумя сотнями»… Эрен, так и не донеся вилку с салатом до рта, смотрит на напарника с искренней потерянностью, и чем дольше длится односторонний шок, тем крепче юноша убеждается в том, что Риваю (который с невозмутимым видом проглатывает последнюю вилку салата), в общем-то… Плевать?.. — Что?.. — Сухо, опустевшим голосом выдавливает тот, однако мужчина не обращает на его удивление никакого внимания — когда чайник, отставленный на плиту, принимается надрывно свистеть, тот с усталым вздохом поднимается со стула и выключает конфорку. Свист в ту же секунду прекращается. — Утром этот придурок сделал несколько фото в качестве доказательства и прислал своим соседям по палате, — отрешенно продолжает рассказ Ривай. — К вечеру эти фото были уже у половины отдела, а на третий день дошли и до Ханджи, и та прибежала плакаться о том, какой я тупой и несчастный, а люди вокруг — жестокие и злые, но я так и не понял, к чему… — Подожди, — Эрен, наконец, пришедший в себя, обрывает напарника на середине предложения, когда список возмущающих его вещей, наконец, сортируется по значимости. — Ты… Почему ты так спокойно об этом говоришь?.. Однако Аккерман, уже успевший разложить по кружкам чайные пакетики и теперь разливающий кипяток, бесшумно усмехается в ответ. — А что, мне нужно плакать? — Беззаботно, почти с весельем парирует мужчина. — Идиотов на свете миллиарды (один из них не дает мне покоя весь вечер) — от них никуда не денешься и злиться на них бесполезно. Обижаться мне не на что, так что… — ЧТО ЗНАЧИТ «НЕ НА ЧТО»?! — Эрен, сидящий на табурете за спиной, едва не подпрыгивает на месте, голос пышет злостью и возмущением, и Ривай, обернувшись, удивленно смотрит на напарника — тот выглядит, как человек, который вот-вот схватит из приборницы нож и побежит резать соседей (взъерошенный, возмущенный, с выражением пережитой трагедии на бестолковом лице). — ОНИ ОЦЕНИЛИ ТВОИ ЧУВСТВА В ДВЕСТИ БАКСОВ, РИВАЙ! Однако мужчина, впав в некий ступор, не находит этот аргумент веским, а потому скептично вскидывает бровь. — Какие еще чувства, идиот? — Холодно перебивает тот. — Я того парня знал две недели — мне на него было так же плевать, как тебе плевать на экономический кризис девяностых. — ОНИ СЛИЛИ ТВОИ ФОТО! — Не желая униматься, продолжает возмущенно вопить лейтенант, и Ривай, устало вздохнув, возвращается к чаю. — Ну во-первых, мне особо нечего стесняться, — безразлично пожимает плечами тот и, вернув чайник на плиту, принимается разбавлять кипяток прохладной водой из фильтра. — А во-вторых, я эти фото даже не видел. — Да какая нахуй разница?! — С не меньшим возмущением, однако теперь с предельным отчаянием взвывает напарник. — Это ПИЗДЕЦ низкий поступок! Крайнее неуважение! — Возможно, — неохотно соглашается с мнением дьяволенка Ривай и, подхватив кружки, расставляет их на столе — одну ставит возле собственной опустевшей тарелки, а другую пододвигает к взвинченному посланнику ада. — И все же мне абсолютно плевать — я в той ситуации больше выиграл, чем проиграл. — Выиграл что?! — Отчаянно восклицает напарник, и мученический взгляд зеленых глаз, утонувших в полумгле кухни, приятно забавляет — столь эмоциональное восприятие может быть только у неуравновешенных демонов. — Ну, во-первых, у меня был неплохой секс, — беззаботно пожимает плечами Ривай и, проигнорировав то, как напарник запрокинул голову с обреченным: «Блядь…», усаживается на свой табурет с безразличным продолжением: — Во-вторых, того идиота и еще десяток придурков, которых я не переваривал, отстранили от службы без права возвращения в полицию — больше мне не приходилось сутками отвлекаться от работы на неловкие попытки проявить мнимый интерес и на дурацкие разборки… Эрен, не открывая глаз и не возвращая голову в естественное положение, перебивает вымученным шепотом: — Ты их хотя бы избил?.. И Ривай, самодовольно усмехнувшись, отвечает с толикой приятного веселья: — Нет. Когда я вернулся с больничного, их уже не было в отделе, а искать встречи с ними я не особо хотел. — Когда же Эрен с вымученным вздохом упирается локтями в стол и запускает пальцы в волосы, обреченно качая головой, мужчина спокойно завершает свой рассказ: — Но когда какой-то умник попытался дедовщиной напомнить мне о «традициях», я выстрелил ему в колено, и впредь никто из отдела не возражает, что бы я ни делал — меня боятся даже те, кто служит в полиции на пару десятков лет дольше. Это третий плюс. История о цирковом выступлении идиотов пятилетней давности подходит к концу, и Аккерман с чувством выполненного долга принимается за горячий чай, дым от которого витками рассеивается в полумраке кухни. Тонкая керамика быстро нагревается, опаляет ладони мягким теплом, пряный, травянистый вкус зеленого чая благоприятно действует на настрадавшиеся нервы, едва разбавленный кипяток же опаляет грудную клетку изнутри, согревая… Идеально. Эрен же какое-то время сидит так: в позе потерявшего ход мыслей философа; от его фигуры веет критическим накалом возмущения и отчаяния — тот явно переживает о давнем эксцессе в разы больше напарника, а в атмосфере, из-за его негативного восприятия, появляются оттенки неловкости. Однако спустя, примерно, минуту, тот с трудом выдавливает: — Давай найдем их и отпиздим… Ривай, ненароком уплывший от реальности в раздумьях о необходимости завтра ехать в отдел, не сразу понимает, что радикальное предложение прозвучало в реальности, а потому реагирует лишь спустя пару-тройку секунд — удивленно смотрит в сторону напрягшегося адского создания и с сомнением уточняет: — Что?.. Эрен в ответ, опустив руки, смотрит на напарника с небывалой решимостью — зеленые глаза переливаются в отблеске подсветки крайней смелостью. — Попросим майора Зоэ, чтобы она выяснила, где они работают, подкараулим их и переломаем кости, — сосредоточенно, с предельной серьезностью предлагает лейтенант, и Ривай окончательно выпадает в осадок. Эрен же, как-то по-своему интерпретировав пустоту серых глаз, переходит к более детальному обсуждению «плана»: — Я буду держать, а ты бить — у меня крепкий захват, а у тебя — прекрасный хук справа, проверено на личном опыте. Живыми и здоровыми они ни за что не уйдут, я лично за этим прослежу. Следом за последней угрозой в адрес тех, имен которых Ривай не помнит, а сам Эрен — в помине не знает, на кухне повисает тяжелая тишина. Пока Эрен со всем присущим адским созданиям рвением смотрит в серые глаза, настроившись на кровопролитие, сам мужчина несколько теряется… Он ведь и вправду не считает эту историю болезненной, а поведение бывшего напарника — предательским. В тот момент, узнав о произошедшем, его куда больше волновал сухой кашель Джил и время от времени поднимающаяся температура, нежели идиотизм коллег и их непреодолимое желание разводить сплетни. Ему было плевать как на то, что с ним поступили, по словам Эрена, «низко», так и на все последствия случившегося — он лишь разозлился, когда смельчаки принялись бросаться двусмысленными шутками и презрением в лицо, однако после инцидента с выстрелом коллеги попрятались по кабинетам и больше не пытались высказать свое ненужное мнение. Та история забылась быстрее, чем Джил исполнилось четыре, и о ней мельком напоминала лишь Ханджи, до сих пор яро противящаяся любым попыткам подчиненных перевести рабочие отношения в личное русло. Однако дьяволенок, сидящий неподалеку с видом готового к убийству маньяка, явно злится искренне — как на идиотизм бывшего напарника, так и на самого капитана, беспечно отнесшегося к произошедшему. И вопреки мыслям о том, что цирку пятилетней давности не стоит придавать большого значения, в груди разливается нечто теплое — воочию видеть, как кто-то хочет заступиться, постоять за тебя, оказывается как-то… Приятно?.. Даже если капитан прекрасно знает, что может сам постоять за себя — без чьей-либо помощи. Однако Ривай с тяжелым вздохом подавляет странные чувства и с насмешкой поднимается со своего места. — Этому миру уже не спастись, — беззлобно бросает тот, не отрывая спокойного взгляда от суровых зеленых глаз. — Ад захотел человеческой крови. Закончив с беззлобным напоминанием о правильном характере их бесед, Ривай неторопливо направляется прочь из кухни и не останавливается, даже когда в спину прилетает растерянное: — Куда…? — В своей комнате допью, — спокойно обрывает вопрос напарника мужчина. — Но…! — Напомню: ты поклялся отстать от меня, — холодно напоминает Ривай и, обернувшись в сторону возмущенного чертенка, идею кровопролития которого безразлично проигнорировали, с весельем добавляет: — Так что угомони свой адский нрав и забудь об этой истории — пять лет уже прошло. — Эрен в ответ умудряется вклиниться в мирные рассуждения агрессивным: «Вообще-то…!», однако Аккерман перебивает его твердым: — Доброй ночи, — после чего скрывается в темени коридора, не оборачиваясь. Уже оказавшись возле двери собственной спальни, тот слышит твердый возглас из кухни: — Я не откажусь от этой идеи! И, бесшумно усмехнувшись, неопределенно качает головой. «Придурок»

***

Эрен засыпает с трудом, ближе к двум часам ночи. Сперва пойти спать не позволяет грязная посуда: что-то подсказывает юноше, что напарник не обрадуется, утром обнаружив полную раковину; а потому тот, скрепя сердце, вымывает тарелки и натирает металлическую поверхность до блеска. Затем, уже оказавшись в кровати, лейтенант обнаруживает, что расслабиться, укутавшись в одеяло, не позволяет пережитый получасом ранее залп стресса — возмущение произошедшим «цирком», как выразился Ривай, пятилетней давности и отчаяние при виде безразличия к оному самого мужчины скооперировались в нечто крайне весомое и увесистое и клокотали в груди жгучими искорками до победного, пока Эрен с трудом не смирился с тем, что уговорить капитана на групповое убийство, судя по всему, не выйдет (это не мешает ему продолжать надеяться на удачное стечение обстоятельств, вследствие которого у того идиота отсохнет член, а всех остальных ударит инсульт, и они больше никогда, ни с кем, ни о чем не посплетничают). Желание спать не без труда добралось до лейтенанта в половину второго, однако тогда на телефон пришло сообщение от Армина: оказалось, тот записал номер нового коллеги еще вчера ночью (чего Эрен совершенно не помнил), и теперь, проснувшись тогда, когда все остальные уже ложились спать, спрашивал, жив ли друг — Эрен в ответ, нервно хохотнув, пытается беззаботно отшутиться, не скатываясь в пучины воспоминаний о тяжелом дне, однако шутка приводит к еще большему любопытству, и полчаса сверху уходит на то, чтобы усыпить бдительность первого лейтенанта и уговорить того пойти спать. Однако, стоит часам отбить второй час ночи, юноша засыпает мертвым сном и с трудом просыпается лишь утром, когда третий (или четвертый?..) будильник, заведенный с вечера, принимается верещать столь назойливо, что необходимость открыть глаза становится смертельной — кажется, еще одна трель может порвать барабанные перепонки, и лейтенант с вымученным стоном разлепляет свинцовые веки, чтобы оборвать надоедливый вой. Зима безжалостно притесняет солнечные дни, всякий раз сводя их к минимуму — так и сегодня небо заволокли тучи, из-за чего утренний полумрак создает иллюзию загадочности, однако лейтенанту пресловутые потемки вовсе не кажутся таковыми: дневной свет настырно бьет по глазам, и юноша едва сдерживает позорное хныканье, когда к его ударам прибавляется безжалостный лоу-кик от свечения дисплея телефона. Хладнокровное «8:25», отразившееся на экране, добавляет к боли в глазах боль на сердце — становится неимоверно тяжко на душе, и Эрен позволяет себе, упав на кровать, потратить какое-то время на бессмысленные терзания. Болезненный, плаксивый взгляд устремляется в потолок. Лейтенант не спал нормально уже два дня. Последний выходной у него был две недели назад. Весь вчерашний день, вплоть до возвращения домой и толковых банных процедур, тот провел в мерзком вареве похмелья, а полночи ушли на уборку, разговоры, бессмысленные душевные терзания и бестолковые переписки — а ведь это время можно было бы потратить на сон… Он уставший, вымотанный и эмоционально, и физически, его мозг, по ощущениям, вот-вот превратится в кашу, а тело — в труху, ментальное состояние крайне близко к тому, чтобы добровольно постучаться в двери психиатрической больницы. Вновь взглянув на горящий дисплей смартфона и увидев неутешительное «8:27», Эрен неохотно задумывается о том, насколько важно его сегодняшнее присутствие в отделе в масштабах жизни… Однако вскоре вспоминает, что за стеной сейчас собирается на работу его непосредственный начальник, и с тяжелым вздохом садится на кровати. Если он умудрится опоздать на работу, в прямом смысле проживая со своим напарником, тот самый напарник, наверняка, проломит ему голову тем самым хуком справа, который сам юноша гневно восхвалял восемь часов назад. С трудом поднявшись на ноги, лейтенант, потирая глаза, направляется к шкафу, слепо хватает с полки полотенце и чистое белье и, с трудом подавляя зевок, выходит из комнаты. В коридоре тот ненадолго останавливается и, хорошенько прислушавшись, улавливает едва различимые, смазанные шорохи со стороны кухни — Ривай определенно проснулся и теперь сел завтракать, не дожидаясь спящего напарника. Первый порыв — показаться в арке, мимолетно пожелать доброго утра и приятного аппетита, и лишь после этого скрыться в ванной комнате с мечтами привести себя в бодрое состояние холодным душем; однако Эрен решительно его блокирует и твердой рукой открывает дверь в ванную. Во-первых, потому что юноша сейчас не в том состоянии, чтобы поддерживать здравый, адекватный диалог с напарником, который не преминет воспользоваться возможностью сыронизировать над замедленными реакциями и глупыми формулировками. Во-вторых, потому что намерение «пожелать доброго утра и приятного аппетита» может обернуться многочасовым диалогом, как показала практика. Ну и в-третьих, потому что Эрену страшно даже подумать о том, как он сейчас выглядит: судя по внутренним ощущениям, его лицо сейчас должно напоминать смесь лиц главных персонажей картины «Родина слышит» Ложкина, и настроение готового к казни висельника явно не способствует тому, чтобы юноша выглядел пристойно. Да и факт того, что лейтенант лег спать с влажными волосами, нисколько не помогает успокоить внутреннего параноика, что без устали твердит в ухо одно и то же: «Ты выглядишь, как пугало. Ты выглядишь, как пугало. Ты выглядишь, как пугало». А потому Эрен крайне недовольной субстанцией вваливается в ванную комнату и, захлопнув дверь, устало отбрасывает полотенце на раковину. Раздевшись, юноша твердой рукой отправляет старую одежду в корзину с грязным бельем, а затем, перешагнув через невысокий бортик, скрывается в душевой кабине. Если еще вчера вечером, вернувшись домой после тяжелого во всех отношениях дня, тот отнесся к душу со всем своим скудным литературным талантом, восхваляя размеренную атмосферу и особую любовь к чистоте после суток, проведенных в состоянии бездомного, то сегодня, стоя под струями ледяной воды, Эрен уже не может найти в голове стоящих эпитетов, а потому без единой мысли дырявит взглядом монотонную серую стену. Кудри торопливо намокают и тяжелеют, тело холодеет в считанные минуты, а бодрости так и не прибавляется — аккумулятор, разряженный еще вчера вечером, не заряжается полностью ни через две минуты, ни через пять. Однако спустя десять, когда кожа становится откровенно холодной и покрывается мурашками, а воздух ванной пропитывается влагой, заряд с трудом добирается до отметки шестидесяти, и юноша с тяжелым вздохом выключает воду. И лишь ступив из холодной душевой кабины на мягкий, теплый коврик, лейтенант запоздало понимает, что полотенца и боксеров, оставленных на раковине, явно недостаточно, чтобы выходить из ванной — в конце концов, он живет не один… Мозг, и без того работавший в аварийном режиме, берет краткосрочный отпуск — на пару минут прекращает свою напряженную работу, пока юноша растерянно смотрит на беспомощное полотенце, будто поверх того вот-вот материализуется что-то, подходящее под категорию «мало-мальски приличной одежды». Однако проходит секунда, вторая, настроение, и без того оставлявшее желать лучшего, портится с концами, а чуда так и не происходит, и юноша раздраженно выдыхает. «К черту», — с толикой гнева решает тот. — «Ривай все равно на кухне — проскачу». Нервным движением схватив полотенце с раковины, тот торопливо вытирает влажное тело и, поднявшись к волосам, промакивает кудри, с которых до этого на коврик падали тяжелые капли. Волосы после принятого душа мокрые насквозь, податливые, однако, отжимая воду из очередной пряди, Эрен чувствует колтун сквозь полотенце и, сдавленно ругнувшись в пустоту, нервно отбрасывает бездушную тряпку в сторону. Как мантру повторяя про себя обещание никогда больше не ложиться спать с мокрыми волосами (распутать которые не получалось в ста процентах случаев, однако лейтенант раз за разом забывал о предыдущих пытках и вновь, сильно вымотавшийся, засыпал с мыслью о том, что ничего страшного не случится), Эрен делает решительный шаг навстречу зеркалу и, с трудом отобрав кончиками пальцев запутавшуюся прядь, принимается неторопливо, стараясь не сделать хуже, распутывать колтун. И у него обязательно получилось бы это сделать — лейтенант был как никогда близок к успеху — если бы не цепочка событий, произошедших столь быстро, что юноша перестал понимать, что к чему, после первого же пункта… После того, как, в замедлившейся реальности боковым зрением уловив плавное движение дверной ручки вниз, осознал, что, сонный и занятый бессмысленными мечтами о крепком сне, забыл закрыть чертову дверь. Паника берет свое, и дальнейшие события пролетают мимо лейтенанта стремительной каруселью. Дверь открывается резко, без стука и без спроса — стремительно отлетает в сторону, и холодный сквозняк тут же окутывает влажное, нагое тело тысячей мурашек. Взгляд зеленых глаз пустеет за секунду (злобные мысли и причитания выветриваются из головы с той же космической скоростью), когда, метнувшись вбок, натыкается на напарника — тот, распахнув дверь, в первое крошечное, едва ощутимое мгновение не подозревает о том, что ванная комната в данный момент занята, а потому сосредоточенно смотрит в экран сотового, однако миллисекундой позже, заметив присутствие постороннего, поднимает глаза… Сперва взгляд серых глаз вспыхивает удивлением — капитан, свободно заглянув в ванную комнату в поисках чего-то, явно не ждал встречи с напарником, а потому несколько теряется, напоровшись на статную фигуру, замершую посреди ванной перепуганным в свете фар лосем. Однако мгновение ступора заканчивается быстрее, чем мозг лейтенанта успевает начать функционировать, и через секунду серые глаза загораются интересом — жгучим любопытством, стать причиной которого можно лишь единожды в этой жизни. Обжигающий взгляд плавно скользит по смуглой от природы коже — пристально изучает каждый миллиметр обнаженного тела, пока не тормозит где-то в районе бедер, и на лице, на котором обычно трудно распознать что-либо, кроме раздражения, не проступает выражение приятного удивления. Тонкая бровь выразительно приподнимается, бледный язык коротко пролетает по тонким губам, после чего заинтересованный взгляд торопливо возвращается к пустым зеленым глазам напарника, так и продолжающего стоять столбом, будто в надежде слиться с окружающей обстановкой или показаться миражом. — И тебе доброе утро, — тем временем лукаво усмехается капитан и, вновь вернув все свое внимание сотовому, двояко бросает: — Разбирайся со своей проблемой быстрее — нам пора ехать. Личность последней жертвы удалось установить — нужно опросить ее родственников, — после чего неторопливо выходит и, не оборачиваясь, захлопывает дверь за своей спиной. Эрен же, продолжая стоять перепуганной статуей, из всей речи напарника улавливает лишь мутную просьбу «разобраться с проблемой». «С проблемой?..» Уходит около пяти секунд на то, чтобы, оставшись в одиночестве, хоть немного прийти в себя и осознать произошедшее. Ощущения накидываются скопом, атакуют складно, и юноша ловит короткий приступ паники. Сердце грохочет в груди набатом — то ухает в бездну, то со всей силы врезается в ребра словно с намерением пробить хилую грудную клетку и вырваться на волю, к прохладному декабрьскому утру. Кожа, после холодного душа казавшаяся ледяной, теперь почему-то пышет жаром — Эрен понимает, что с трудом умудряется глотать потяжелевший, горячий воздух, пока, судя по симптомам, тело отчаянно борется с горячкой. Дыхание сбилось невесть в какой момент. И без того испуганный взгляд становится диким, когда юноша неловко сталкивается с собственным отражением. Мыслей в голове мало, и те тяжелые настолько, что уловить их суть удается с трудом. Когда же осознание нехотя стучится в дверь реальности, и юноша с опаской опускает глаза чуть ниже планируемого, паника отступает, и на лейтенанта обрушивается стена принятия. «Пиздец». Ривай просто посмотрел с неоднозначным интересом, и у него встал.