Nightmares

      Андайн тяжело дышала. Левый глаз, точнее, то, что от него осталось, неимоверно, нестерпимо жгло. Но этот огонь несравним с тем, что горит в груди. Она не может сдаться! Только не сейчас! Только не так! Она должна — обязана! — победить! Ради Азгора! Ради Альфис! Ради всех монстров! Даже ради этих трижды клятых людей! Она должна победить любой ценой! Несмотря ни на что!       Летают копья. Решимость сжигает изнутри. С кем она сражается? Против кого не жалеет сил? Она не может разглядеть его. Почему?       Неизвестный противник — чудовище — уже уничтожил пол Сноудина. Уже убил наивного бедолагу Папируса. Такого милого и доброго. Андайн не простит. Ни за что! Ярость мешается с решимостью, огненной плетью подстёгивая капитана Королевской Гвардии.       Она одного не понимала, почему она ощущала боль, словно её предал друг? Почему? Она бы ни за что не подружилась бы с человеком, тем более с таким чудовищем! Тогда почему ей так больно? Больнее, чем от ударов, которыми ундину щедро одаривает неизвестный. Почему в её единственном видящем глазе стоит мутная пелена слёз?       Силы покидают медленно, но верно. Андайн чувствует, как отчаяние наполняет её изнутри. Оно будто плавит её. Бессмертная чувствует, как растекается жидким густым огнём. Лишь остатки решимости не дают воину не рассыпаться, но растаять окончательно. Но даже этой силы недостаточно.       Видя лицо своей смерти наиболее чётко, чтобы оно отпечаталось в памяти на все оставшиеся мгновения, Андайн улыбается неожиданно легко и счастливо. Она знает, что её жертва не напрасна. Она знает, Альфис видела всё. Альфис позаботится об остальных.       Андайн улыбается горько, слёзы катятся по её тающим щекам. Смерть имела облик её дорогого друга, в чём-то похожего на Азгора, а в чём-то на её ученика — Папируса. И глядя в его равнодушное лицо, она вдруг понимает. Понимает, потому боится.

***

      Бывшая глава Королевской Гвардии открыла глаза. Точнее, глаз. И глубоко задышала. Сквозь тьму едва можно разглядеть от чего-то непривычный потолок.       Сон оставил после себя жгучий коктейль раздирающих грудь чувств. Решимость. Ярость, плавно перетекающая в отчаяние. Осознание предательства. Страх.       Переваривая впечатления, которые были уже давно знакомы и привычны — и когда только они таковыми стали? — и тихо ругаясь, Андайн пытается наощупь найти повязку, но той на привычном месте не оказалось. Кровать тоже стала какой-то неожиданно большой.       Воительница вспоминает, что они давно на Поверхности, живут в выделенном им людьми городе рядом с горой, бывшей их тюрьмой. И всё в целом хорошо. Кровать стала такой, потому что Альфис. Мысли о ней ундину успокоили. Но вот её отсутствие под боком тут же насторожило. Нет ничего удивительного, что бывший капитан Королевской Гвардии пошёл искать бывшего же Королевского Учёного.       Альфис нашлась в своей подземной лаборатории, которую та оборудовала в подвале их дома. Жёлтая ящерица спала мирным крепким сном на своём рабочем столе. Видать, её опять сморило за работой. Андайн покачала головой, умильно и тепло улыбаясь, после мягко взяла на руки экс-учёную и отнесла в спальню. Уложив и укрыв её, воительница задумалась над тем, что делать дальше. Спать совершенно не хотелось.       Значит что? Значит тренировки!       Ундина разминалась перед тем, как поколотить тренировочный манекен, размышляя об очередном кошмаре. Почему очередном? Это так странно, так… двойственно. Это… пугает? Но больше всего страшит лицо. Лицо Фриск. Спокойное, равнодушное. Будто так и должно было быть. И лишь глаза, горящие интересом и… яростью? Да, молчаливый неистовый гнев. Андайн хорошо запомнила этот взгляд. Она не знает, почему вот уже которую ночь просыпается в холодном поту, всё ещё видя перед собой эти глаза. Она не знает, почему боится. Не может вспомнить. Ей каждый раз приходится вспоминать, что никакой опасности милые, добрые, но упрямые и решительные Фриск не несут. Не могут просто. Однако чутьё, то самое, звериное чутьё бойца непреклонно велит напрячься и готовиться к атаке, едва дитя появятся в поле зрения. Страх, да ещё и непонятный, всегда идёт рука об руку с яростью. И ранее не блиставшая особой мягкостью Андайн стала резче и грубее, чем обычно, только Папирус мог удержать её в пределах разумного и успокоить. Ну, или Альфис.       Но так не могло продолжаться долго. Напряжение между воительницей и Фриск только росло. Всё чаще милая улыбка дитя оборачивалась кровожадным оскалом. Всё чаще от них веяло той самой яростью. Всё чаще ундина ловит себя на том, что она… боится?       Удар! Удар! Бросок копья! Ещё! Ещё! Андайн неистовствовала. Она с какой-то обречённостью готовилась к последней — проигрышной — битве. Воительница от чего-то не сомневалась, что придётся драться и что она проиграет. «Нет! — всколыхнулась в ней решимость. — Я не проиграю!» Решимости вторила всё та же подстёгнутая страхом ярость. Вместо манекена перед глазами всё чаще виделось спокойное лицо из сна.       Наверное, именно потому, когда Фриск однажды пришли в гости и вдруг достали откуда-то «настоящий кинжал» с красным блестящим лезвием, воительница только хмыкнула, горько усмехаясь самой себе и создавая копьё.