Nightmares

      — Т… Ты… Так ненавидишь меня? — говорить было тяжело. Боль, физическая и душевная, соединялись воедино и душили, душили, душили.       — Сейчас я вижу, кого защищала, держа тебя здесь. Защищала не тебя… А их! — слова давались тяжело. Смех низкий, тихий, прерывистый. Ториэль не может удержаться от распада. И потому смеётся. Смеётся обречённо. Ведь это не смешно.       Она не смогла. Не смогла защитить монстров от новой политики Азгора. Не смогла защитить упавших детей от монстров. И теперь не смогла защитить некогда свой народ от… чудовища. Не запертое в Руинах, оно пройдётся по Подземелью, сея смерть. Такого бывшая королева не пожелала бы даже Азгору. Но её время пришло раньше.

***

      Ториэль смотрит в потолок широко распахнутыми алыми глазами, пытаясь осознать, что только что увидела. Это совсем не похожи на её обычные кошмары, в которых к ней приходят шесть, нет, семь человеческих детей и её собственный сын, которых она не смогла уберечь. Она чуть приподнимается, осматривая знакомую-незнакомую комнату, по тёмным углам которой сгустились тени, пока ещё бесформенные, но стоит скользнуть по ним взглядом и кажется, будто они приобретают знакомые черты. Ториэль старается не задерживать на них взгляд. Ториэль старается не смотреть на них вообще. Право слово, ей давно пора привыкнуть. Принять. Смириться. Но она почему-то не может. Наверное, поэтому покой ей даже не снится. Наверное, поэтому она просыпается в слезах и с горечью цветочной пыльцы на языке. Но, пока есть надежда, пока рядом хоть кто-то, она готова просыпаться снова и снова. Она не хочет быть одна. Одиночество убьёт её окончательно.       За окном сквозь неплотно сомкнутые синие занавески пробивался мертвенно-холодный луч не закрытой облаками луны. Ах, да, они на Поверхности. Барьер был, наконец, разрушен. Теперь монстры могут любоваться небом как раньше. Она облегчённо было выдохнула, но глаза защипали от солёной влаги слёз, а в горле встал ком. Ничто не будет как раньше.       Да, Ториэль исполнила свою мечту — стала учителем. Вот только единственное человеческое дитя, которому люди, скрепя сердце и скрипя зубами, разрешили учиться вместе с монстрами, были Фриск. Они вообще выполняют поразительно много работы для их возраста. Бывшая хранительница Руин думает, что это не хорошо. Нельзя нагружать и без того выпустивших монстров восьмых упавших. Но пока на обстоятельства она повлиять не в силах.       Напряжение между людской расой и бывшими жителями Подземелья разве что не искрило. Экс-королева это не могла не видеть, не понимать. Она так же понимает — Азгор слаб. Она готова в первую очередь ради Фриск вмешаться в политику и терпеть бывшего мужа. Но он прекрасно понимает, что она его именно что терпит, а потому король начинает потихоньку угасать. Ториэль это видит. И ей становится стыдно. Он всё ещё нуждается в ней. Но она всё не может заставить себя простить, забыть, хотя на её руках крови уж точно никак не меньше. Те дети умерли и по её вине тоже. Наверное, поэтому они продолжают приходить к ней.       Но Ториэль всё ещё не может понять своих новых кошмаров. Они действительно пугают её. В её снах не только Фриск убивали бывшую хранительницу Руин, но сама экс-королева убивала их. Сжигала заживо. Она отчётливо запомнила тошнотворный запах палёной плоти, волос, шерсти свитера. Такие сны она ненавидит больше всего.       Но и те, где Ториэль умирала от руки восьмых, тревожили не меньше. Алое пламя гнева в глазах на спокойном лице выжгло свой силуэт в душе бывшей хранительницы Руин. Наверное, поэтому ей так неспокойно, что она не может заснуть всю оставшуюся ночь, как когда Фриск приходят к ней после уже своих кошмаров. Они никогда не говорили, что им снится, молча забираясь под тёплый пушистый бок приёмной матери. Впрочем, такое они редко позволяют себе, но не сказать, чтобы от этого сильно легче.       Иногда, когда дверь в комнату со скрипом открывается, впуская восьмых упавших, Ториэль чудятся до боли знакомые глаза, отливающие решительным алым, на чужом лице. Имя застревает в горле. Они похожи друг на друга до боли. Даже душа Фриск такая же красная. Всё это отдаётся в душе экс-королевы тоскливой, тягучей болью. И почему-то… страхом? Но почему? Из-за тех дурацких снов? Она так и не поняла. Не успела.       В очередной вечер, когда Ториэль, уставшая и измотанная, вернулась домой, Фриск ждали их, заварив любимый чай Азгора. Бывшей хранительнице Руин он не очень нравился, но отказать своему так редко улыбающемуся приёмному ребёнку она не могла. Улыбка была какой-то странной, даже немного грустной. Глаза восьмых упавших чуть заметно сверкали алым. Но экс-королева была сильно измотана за эти полные напряжения дни и часто бессонные ночи, чтобы реагировать на это хоть как-то.       Тёплый терпкий сладкий чай успокаивал. Хотелось спать.       Сон Ториэль, впервые за почти половину жизни, был спокоен. Она не слышала, как скрипнула дверь. Не видела сияющих тёмно-алым в лунном мертвенно-холодном свете глаз, отблеска лезвия, ещё не запачканного прахом. Сон Ториэль впервые за столько лет был спокоен и будет таковым теперь вечность.