Nightmares

      Прах. Прах был повсюду. На снегу и в воздухе. Прах залетал в глазницы, оседал на нёбе. Серым ореолом он окружал кого-то маленького, но опасного. Опасного настолько, что кости начинали невольно дрожать. Папирус это чувствовал всем своим нутром. Но это чувство было… знакомым. Что, как ни странно, не только немного успокоило, но вселило некоторую уверенность в правильных действиях. Да, страх не отступил полностью, но зато сам Папирус тоже не отступил, нашёл в себе силы и не поддался. А вот нужных слов, чтобы помочь, направить стоящего перед ним, похоже, не нашёл. Он вообще никогда от чего-то не может вспомнить, что именно говорит в своих снах, будь то с Флауи или же…       Когда Папирус, кто именно был той фигуркой в прахе, ему стало страшно, как никогда раньше.

***

      Посмотрев пару секунд на потолок и осознавая, что кошмар, наконец, закончился, скелет резко сел на кровати, свесив ноги. Он тяжело вздохнул.       Папирус не помнил, когда он вместо своих привычных снов, где он весь такой крутой и пафосный разъезжает по дорогам Поверхности на красном кабриолете, стал видеть… это. Сны были… разнообразными, но они пугали. Пугали до тихого плача в подушку. Пугали своей реалистичностью. Пугали ощущением, что так действительно когда-то было.       От них череп болел, гудел изнутри, будто внутри него осы устроили свой улей, вдобавок жалились.       Но поделиться с кем-то тем, что его беспокоило, он тоже не мог, ибо будущему члену Королевской Гвардии полагается быть бесстрашным! И вообще, чтоб Великий Папирус и чего-то боялся? Нье-хе-хе! Не смешите мои кости!       Впрочем, причина не только в этом. Сансу тоже от чего-то так же плохо. И его мучают кошмары. Ему самому нужна поддержка. И, несмотря на все попытки младшего помочь, будь то встряхивание пассивного, «ленивого», на деле смертельно уставшего скелета или просто молча посидеть с ним рядом после очередного кошмара, попытаться разделить с братом его горечь, отложив свою на далёкое потом, комик от любителя спагетти становился всё дальше и дальше. Папирус старается изо всех сил, но, не чувствуя отдачи, будто все силы он тратит в пустоту, младший чувствует… одиночество? Он горько усмехается — одиноКОСТЬ. И это пугает его, отчаянно жаждущего отклика, на самом деле боящегося одиночества до дрожи в костях.       Он понимает, помощи ждать неоткуда. Даже Андайн, сильная, храбрая, бесстрашная… не поможет. Потому, что помощь нужна ей самой. Кошмары мучают и её, он видит. Пусть она в этом не признается даже под страхом смерти.       Папирусу ничего не оставалось сделать, как притвориться, что с ним всё хорошо, что хотя бы он остался таким же весёлым, открытым и жизнерадостным. Складировать счастливые мысли в банку, отдавая их тем, кто нуждается в них больше всего, а самому оставаться с гудящим осиным роем в черепной коробке. Если это поможет — а оно помогало — он потерпит. Это ничего. От своих кошмаров можно сбежать, достаточно просто не спать.       Вот только брат от чего-то недоволен первое время был, когда младший вдруг стал систематически пропускать вечерние сказки. Рычала Андайн, сетуя на невнимательность и даже тормознутость любителя спагетти.       Папирус честно старался свести эти изменения к минимуму: он стал честно слушать давно ненужные ему сказки, борясь со сном; в бою старался быть предельно внимательным и сосредоточенным. Вот только шутки и подколы Санса всё так же оставались толсто намекающими, что медлительность никуда не исчезла, более того, она прогрессирует. Вот только, когда Андайн приходила к ним в гости, она не раз спрашивала любителя головоломок о его кровати, даже в шутку прося отдать её воительнице, раз уж она ему не нужна. Но всё это Папирус игнорирует всё с тем же старанием, с каким он вкладывает куда-либо всего себя, не жалея.       С Флауи, нет, с Азриэлем Дриимурром, было сложнее всего — именно он главное действующее лицо кошмаров младшего скелета. Но именно ему, Папирус чувствует, поддержка нужна, как никому другому. И любитель головоломок честно старался: старался наивно улыбаться, слепо верить, что цветок не причинит ему вред, хотя всё прекрасно понимал, старался говорить глупости, старался подавить дрожь в костях. Но кошмары не пропадали. Более того, с приходом Человека, они изменились. И от этого становилось ещё ужаснее.       Увы, но совсем отказаться от сна не получилось, вот и приходилось работать постоянно на износ, буквально до потери сознания. Но даже это не всегда помогало.       — Что ж, здравствуй, новый день! — тихо оптимистичным тоном пробормотал Папирус, пытаясь сделать приклеенную усталую улыбку чуть более искренней и жизнерадостной. Он умел быть тихим, когда необходимо, с таким-то образом жизни.       Будильник красноречиво показывал три часа… ночи? Нет, утра. Хотя, учитывая, что любителя спагетти вырубило где-то в половине второго, он сегодня проснулся действительно рано. Ну, раз уж организм более во сне не нуждается, почему бы не заняться чем-нибудь полезным? Например, приготовить завтрак? А что? Спагетти или спагетти? А, может, новое блюдо — яичницу? Нет, лучше тогда хотя бы до четырёх потерпеть. Тогда что? Спроектировать очередную головоломку? Они, кстати, вполне имеют у людей успех, если, конечно, не опасные.       Типичные, казалось бы, мысли, не смогли унять шум в голове. Череп будто раскалывался. Скелет горько усмехнулся, уже предвкушая мучительно бесконечные часы в войне с самим собой, в которой он каждый раз неизменно проигрывал. Но Андайн бы не сдалась на его месте, значит, и он не имеет права.       Снова складировать счастливые мысли, которых с каждым разом становится от чего-то всё меньше и меньше, и достать их всё труднее и труднее, в банку. Чтобы отдать их тем, кто в них нуждается больше всего. И если Человек нуждается в них тоже, как Флауи, как Санс и Андайн, Папирус должен их отдать, потому что он друг для Человека, а друзья должны помогать друзьям. Он верит в Человека и будет бороться за них до конца, несмотря и вопреки. Он должен. Вот только, почему у него такое ощущение, будто это не сработает?       Мрачные мысли после кошмара в голову всё лезли и лезли, будто всё те же осы, лезли и жалили. Череп словно раскалывался как яичная скорлупа, будто что-то пыталось пробиться изнутри наружу. Нужно срочно отвлечься и упорядочить эту кашу во что-то более-менее перевариваемое. Усилием воли Папирус встаёт.       Прогулка на кухню, чтобы влить в себя один стакан воды, а второй вылить себе на голову, принесла некоторое облегчение. Вытерев черепушку шарфом, скелет пошёл обратно. И встретил Санса. Не нужно было долго скрипеть костным мозгом, чтобы понять — у него тоже был кошмар. Увы, но настроения говорить под пусть и стихший, но всё ещё гул в черепушке, не было. Впрочем, судя по куда более ужасной шутке, чем обычно, у старшего его тоже не было. Папирус ответил чуть резче, чем хотел. Брат послушно побрёл прочь.       Младшему стало стыдно. Младшему стало больно. Старший и без того страдает. Старшему нужна его поддержка. Не потому ли он уходит так нарочито медленно? Тоскующий скелет не знал, что ему делать, а потому поступил как всегда — сгрёб комика в охапку, мысленно прося прощение за резкость, единым порывом выплёскивая остатки тепла. После чего ушёл, ощущая себя опустошённым.       Дни текли и сливались в тягучую горько-сладкую массу, похожую на патоку. Папирус не должен жаловаться, ведь все монстры на Поверхности живут в мире с людьми. Все мечты, чаяния и надежды исполнены. Это ли не счастье? Теперь младший скелет мог водить машину не только во сне — старший брат постарался. И ничего, что при вождении любитель спагетти вынужден быть ещё сосредоточеннее, чем при тренировке с Андайн, что отнимает неимоверное количество сил. Ничего.       Вот только сам Санс продолжал большую часть дня просыпать да и выглядел так, будто вот-вот упадёт. Бывшая глава Королевской Гвардии тоже стала ещё более нервной. Особенно по отношению к Человеку. И сами Фриск тоже становились какими-то дёрганными. Их тоже, несмотря на все усилия скелета понять, поддержать, разделить их печаль, привычно подавляя дрожь в костях и порывы замотать шею в шарф как можно плотнее, что-то мучает. Не нужно быть гением, чтобы всё понять. Его усилия тщетны. Шум в голове становится невыносим.       Прах. Прах был повсюду. На снегу и в воздухе. Прах залетал в глазницы, оседал на нёбе. Папирус видит спокойное лицо и горящие яростью глаза. Видит, как в своих кошмарах, только это реальность. Он понимает — все мертвы. Человек убил их. Всех. Монстрёнок, Азгор, клон Азгора без бороды по имени Ториэль, Андайн, Альфис, Санс, другие монстры. Все мертвы. Всё напрасно.       Боль в груди. Боль в голове. Всё смешивается, нарастает, застилает глазницы пеленой слёз. Осы-мысли встрепенулись, заворошились, жалят. На язык просилось типичное «почему?». Так больно. Горечь кипит, бурлит в душе, достигая критической точки, массы. Взрыв эмоций, мимолётный, он разогнал рой ос в голове. Наступила тишина. В душе выжженное пустынное поле. Больше нет ничего. Ни веры, ни надежды, ни слов. Папирус опускается на колени перед Человеком, разматывая шарф.       «Зимы на Поверхности очень похожи на зиму в Сноудине», — отрешённая мысль пролетела в резко наступившей тишине, эхом отдаваясь в черепе.       — Я устал, — тихо прошептал скелет, закрывая глазницы. В голове ветром гуляет эхо.