Призраки

      Саске оставил Сараду на диване, а сам отошел к кухонному столу, чтобы сделать глоток воды. Сакура убежала в больницу по большой просьбе бывших ассистентов, поэтому они были вдвоем. – Хорошую же мать ты нашел своему ребенку, – на этих словах Саске измученно закатил глаза. К провокациям Мадары у него уже выработался иммунитет. – Почему ты позволил своей женщине уйти? – Как же ты достал… – По правде говоря, Саске весьма успокаивал тот факт, что он может отвечать ему, не боясь показаться сумасшедшим. – И правда, самому еще не надоело? Уже начинаешь повторяться, – пренебрежительно бросил Обито, меланхолично наблюдая ливень за окном. Дождей не было уже очень давно. – На самом деле, я бы на ее месте побоялся оставлять ребенка с тобой, – Мадару уязвили комментарии его родственничков, но он не подавал виду и, вместо этого предпринял еще одну попытку достать Саске.       И у него бы, наверное, даже получилось, но, в тот момент, когда Саске уже собирался ответить, за спиной послышался глухой стук, а через секунду квартира наполнилась детским плачем.       Саске резко развернулся. Внутренний счетчик испуга заклинило на самой высокой отметке, Учиха в мгновение оказался рядом. Диван был низким, а ковер мягким, конечно же, физически Сарада не пострадала. Но гораздо хуже было другое: он не уследил!       Мужчина подхватил ее: девочка умещалась на его руке, от кончиков пальцев, поддерживающих голову малышки, до сгиба локтя. Он бережно прижал ее к груди, слегка покачивая, будто стесняясь. Сакура бы в таком случае начала бы говорить что-то успокаивающее, но Саске словно сковало: он чувствовал себя так странно, глупо и неуместно от мысли, что будет говорить таким тоном, каким принято разговаривать с младенцами.       Он посмотрел в плачущее лицо дочери, и сердце сжалось. Ему было так стыдно! Позволил отвлечь себя от собственного ребенка и кому? Ради чего? – Папа подвел тебя, – прошептал он. – Прости, Сарада, этого больше не повторится, – он едва ощутимо коснулся губами к сладко пахнущей детской щеке. «Никогда».       Саске опустился на диван, продолжая успокаивающе поглаживать дочь. – Тише, тише, – шептал он, продолжая стесняться этой нежности.       Мужчина посмотрел на нее: маленькие пухлые ручки, с крохотными цепкими пальчиками, так доверчиво сжимали его темно-синюю футболку. Черные детские глаза явно не держали обиды, напротив, уже успокоившись, она внимательно смотрела на него. И от чего-то этот момент так остро врезался в его память, что уже никогда не покидал его. Чувства, которые он испытал в тот момент, стали уроком – не забывать о самых близких никогда. И он помнил его до самой смерти.       Саске поднялся с дивана, уже не выпуская ребенка из рук и, мысленно готовясь к насмешкам, он повернулся в сторону кухни. В доме кроме них никого не было.       Учиха тряхнул головой, отгоняя неприятное воспоминание. К концу подходил его второй день в пути; ливень, который заставил его раньше времени установить палатку и укрыться под ветвями деревьев, и запустил в его голове событие, произошедшее незадолго до встречи с Наруто и Какаши.       Сакуру не обрадовала новость о его уходе, но она проявила понимание, взяв с мужа только обещание, что свой день рождения, который состоится в конце июля, он проведет с семьей. Его согласие успокоило ее, и бывшая Харуно с легким сердцем отпустила супруга.       Покидая рано утром свой дом, Саске почувствовал холодок, пробежавший по коже, от ощущения собственной принадлежности. Он не оборачивался, но ему казалось, что он слышит шаги за своей спиной. Все трое шли за ним. Словно он и люди его клана отправились на вылазку во время войны. Ему не доводилось испытывать что-то подобное, и вряд ли когда-нибудь удастся. Трое за его спиной были преступниками, убийцами, но они, как и он, были Учиха. Пусть только призраками. Пусть они дарили лишь иллюзию причастности, но и это было больше, чем ничего. Он и сам не мог поверить в то, что думает об этом, но эта мысль, что он такой не один, согревала.       К ночи дождь поутих. Саске вылез из палатки и развел костер из предусмотрительно собранного хвороста. Спать не хотелось, он неотрывно смотрел на языки пламени, погружаясь в свои мысли. – Мадара, – обратился он в темноту, зная, что тот где-то рядом. – Чего тебе? – меланхолично ответил он, не показывая себя. – Ты говорил, что Обито считает, что вы здесь для того, чтобы искупить вину, – Саске припомнил ему недавний разговор. – А какая у тебя версия?       Послышалась усмешка, бывший Бог шиноби заинтересованно приблизился к костру. – Я думаю, что мы – плод твоего воображения, – произнес Мадара и с удовольствием отметил, как мальчишка изумленно вскинул взгляд. – Бред, зачем мне нужны такие «плоды»? – Саске нахмурил брови. – С чего бы мне это делать? И не кажется ли тебе, что если бы я хотел обзавестись воображаемыми «друзьями» я выбрал бы других родственников? – Идиот, это происходит неосознанно, – Мадара произнес это как нечто очевидное. – Возможно, это связано с тем, что ты два года себя мариновал в том, что тебе внушил твой глуповатый друг, – предположил он. – В том, что совершенно чуждо твоей природе, претит твоей воле и характеру. Ты пытался засунуть поглубже в себя свой гнев – и вот результат. Ничего не проходит бесследно, – он скривился в усмешке и покачал головой.       Такое предположение обескураживало: за все несколько месяцев, что призраки были рядом, он даже и не попытался предположить что-то подобное. Саске вообще не искал причину их появления в себе.       Обито отделился от дерева, возле которого стоял, и тоже подошел чуть ближе. – О чем это ты говоришь? – изумленно спросил он, нахмурив брови. Похоже, версия Мадары ему тоже не приходила в голову. – Ты хочешь сказать, что мы не души умерших людей? – Именно. – Тогда почему мы можем двигаться, разговаривать? Если мы лишь галлюцинация, почему делаем то, что хотим? – Что хотим? Уверен? Как твоя попытка подойти ближе к Какаши? – насмешливо спросил Мадара. – Или ты думаешь, что если бы я мог встать и уйти отсюда, я бы этого не сделал? – Обито слегка озадачился его аргументами, но тут уже в себя пришел Саске. – Хорошо, как насчет того, что ты звенел посудой? – спросил он. – Или то, как ты уронил отеко с саке? По-твоему, иллюзия на такое способна? – Саске, – тихо заговорил бывший Бог шиноби, сощурив глаза. – Напомни мне, кто-нибудь кроме тебя просыпался от «звона посуды»?       Саске опешил. Снова. Всякий раз он находил объяснение в крепком сне жены и дочери, и даже не пытался задаваться вопросом: почему это слышит только он? – А насчет отеко, – продолжил Мадара. – Так это ты криворукий. Поставил ее прямо возле локтя, а свалил все на меня, – он развел руками. – Хм, как же складно все получается, – задумчиво произнес Обито, почесывая подборок. – Но почему сейчас? – спросил Саске. – Гнев всегда найдет выход. – Ответил старший предок. – Ты свел себя с ума, безуспешно пытаясь перекроить свою натуру, и вот, твое подсознание не выдержало и подбросило тебе напоминание о том, кто ты есть на самом деле. – Всего лишь гнев? Этого недостаточно, – тут же влез Обито, выражая свое сомнение. – Да как же? Почему тогда он создал меня именно таким, а? – распаляясь спросил Мадара. – Все мое провокационное поведение нацелено на то, чтобы разозлить его! Он должен выпустить гнев наружу. – Не надо преувеличивать мой гнев, – воспротивился Саске. – Все было в порядке, пока ты не появился.       Неожиданно этот галдеж был нарушен прохладным размеренным голосом, ранее не вступавшим в игру. – Если бы речь шла исключительно о гневе, было бы достаточно только тебя, Мадара. – Саске почувствовал, как по спине пробежал холодок. «Неужели?» Голос доносился из темноты, он разом заставил замолчать всех троих, на некоторое мгновение погрузив лес вокруг в тишину. – Но нас здесь трое, значит, есть что-то еще. – Кажется, мы все-таки где-то очень близко к разгадке, раз даже Итачи решил прервать свой обет молчания, – удивленно произнес Обито спустя некоторое время. – Я знаю не больше вас, – тихо промолвил он. Итачи стоял поодаль, так и не желая выйти к свету костра и, судя по звуку, стоял к говорящим спиной. – Я говорю лишь основываясь на своих предположениях. – Как и мы все, – ответил Мадара. – Давай, валяй, раз уже решил присоединиться, – фыркнул он, явно призывая Итачи продолжить. – Я думаю, каждый из нас выполняет какую-то функцию, – медленно продолжил он. – Не зря же нас трое? И почему все на определённом расстоянии, которое не можем нарушить? Если Саске поймет наше значение, то наверняка сможет найти и решение этой проблемы. – Значит, ты тоже склонен думать, что мы – иллюзия? – перешел в наступление Обито. – А как ты тогда объяснишь то, что когда он использовал ринненган, – он указал на Саске. – Нас отправляло черт пойми куда и… – Он запнулся. – И что? – спросил Итачи. – И происходило что-то… что-то очень плохое, – неуверенно произнес собеседник. – Мне только что казалось, что я знаю, но сейчас… – Обито растеряно взглянул на Мадару, ожидая, какой-то поддержки, но тот лишь развел руками. – Я тоже забыл сразу же, как попытался вспомнить, – подтвердил он. – Вернее, когда я попытался вспомнить, я как будто столкнулся с тем, что и вспоминать мне нечего. Странно, – задумчиво произнес он, закусывая губу. – И что это означает? – Саске нетерпеливо перебил его, привлекая внимание брата к себе. – Здесь то же самое, что и с посудой, – продолжил Итачи. Его голос был словно у мудрого учителя, которого ищешь всю жизнь. Таковым Саске его и представлял себе, несколько идеализируя образ. – Никто кроме тебя не слышал звука, потому что ты сам убедил себя в том, что звук был. Что могло помешать тебе заставить себя поверить в силу сильнейшего доудзюцу? – Ммм, как-то это все… – начал было Обито, но Мадара перехватил слово: – Глупо, и не складывается. Почему тогда мы возвращались? Почему он не убедил себя в том, – он не удержался от того, чтобы не передразнить Итачи, – что мы исчезли насовсем? – Потому что так было надо, – железобетонно аргументировал старший из братьев. – Мы должны были появиться, как символ того, что что-то не так, чтобы он разобрался, наконец, с самим собой и не мешал своему прошлому строить будущее.       Мадара скривился, демонстрируя Итачи свое сомнение в его версии. – Говорю тебе, мы – его напоминание, что от себя не убежишь…       Саске абстрагировался от них и погрузился в свои размышления: он ведь и раньше видел их, но образы были непостоянными, почему они появились именно с рождением Сарады? Именно с возвращения в Коноху? Что изменилось в нем в тот момент? Может, он испугался столь сильно, что его мозг решил, что ему нужна помощь, и создал иллюзию этих трех? Но почему они? Его родители могли бы помочь ему гораздо больше, а эти трое в его жизни занимали лишь…       Его пронзило озарением. Ну конечно, как же он сразу не понял! Все эти годы, что он путешествовал, сначала один, потом с Сакурой, он занимался лишь тем, что старался перестроить, переделать, исправить себя, тем самым подавляя свое собственное естество. Но Итачи, Обито и Мадара – как бы ни больно было это признавать – управляли и влияли на его жизнь в гораздо большей степени, чем родные мать и отец. И их влияние не прошло бесследно, каждый что-то породил в нем, и это стало неотъемлемой его частью. Три года путешествий он убеждал себя, что это все плохо и неправильно; он с тем же успехом мог называть «неправильной» свою культю, но изменило бы это что-то? Единственное верное решение – это принять дефект и научиться с ним жить. А весь этот бред с замаливанием грехов вообще никак не сочетался с образом Учиха Саске. «Значит, все трое в какой-то степени правы» – подумал он, вспоминая то, что Обито говорил в доме Харуно, и составляя кусочки мозаики в единую картину.       Рождение дочери, – кровной Учиха – символа возрождения того, что для Саске было всегда центром притяжения всей его вселенной, стало катализатором внутренней борьбы, которая выплеснулась наружу. Его чувство вины за предательство, убийства и разрушения, его ненависть к себе за то, что позволил себе быть марионеткой в чьих-то руках, и его гнев, который он старательно подавлял. Нужно было не бороться с этим, а принять и переварить, сделав управляемым.       Радость от озарения сменилась разочарованием: когда ответ был найден, он показался ему таким простым и очевидным. «А я столько времени потратил на бесполезные свитки».       Гомон спорщиков стал невыносим, заполняя собой все пространство вокруг и выводя Саске из водоворота собственных мыслей. – Да заткнитесь вы уже! – не выдержал он. Все стихло. Спорщики исчезли. Саске больше не был безумцем, разговаривающим с темнотой.