ЯНВАРЬ
26 февраля 2018 г., 21:16
Гермионе всегда нравилось Рождество. Возможно, это какой-то лёгкий признак наивности, лёгкий вкус детства, веселья, радости, исполнения желаний. Ёлки, подарки, носки, украшения, гостинцы и много всяких чудесных разностей. Гермиона ещё ни разу не оставалась в Хогвартсе на рождественские каникулы. Девушка почти не знакома с магической процедурой проведения данного праздника. Ведь у магглов же всё иначе, это точно.
В этот день Гермиона распрощалась с Гарри (с Роном она до сих пор не разговаривала), пожелала ему счастливо отметить праздник и отдохнуть на каникулах. Поттер отправился вместе с Рональдом и Джинни в Нору. Гермиона мило отказалась от приглашения миссис Уизли, сославшись на то, что ей необходимо повторить некоторые важные темы по трансфигурации, заклинаниям, зельям и тому подобное. Ведь не за горами экзамены, а Грейнджер должна быть уверена в своих знаниях. Уверена в себе.
Гермиона поначалу слегка расстроилась, что у родителей вот так вот сорвались выходные. Их срочно вызвали в другой город на несколько недель в какую-то государственную бюджетную клинику. Но когда поездка на зимний курорт сорвалась, Гермиона сразу решила остаться в Хогвартсе. Просто раз выпал шанс, наконец, узнать, как отмечают Рождество маги, — то его нельзя упускать.
Количество людей в Большом зале сильно уменьшается с приходом каникул. За каждым факультетским столом можно насчитать не более дюжины студентов со всех курсов. Привычно кинув взгляд на слизеринский стол, Грейнджер удивляется, когда встречается глазами с Малфоем. Неужели он тоже остался? Зачем? Он ведь всегда отмечал этот праздник дома, а в этот раз что-то заставило его остаться. Странный. Совсем другой. Малфой меняется на глазах. Совершенно непонятно, в какую сторону. Он всё так же резок, раздражителен со стороны. Гермиона всё ещё старается его избегать. После того, как Малфой увидел её с Маклаггеном в том злосчастном коридоре, она старается избегать всевозможных встреч со слизеринцем. Ей не стыдно — ей неприятно знать, что Малфой это всё видел. Ей неприятно знать, что он знает это. Ей неприятно, что он даже не вмешался, ведь было же видно, что девушка вырывается. Хотя это же просто Малфой. Мы говорим всё о том же Малфое, который считает ниже своего достоинства хоть как-то протянуть руку помощи гриффиндорке-грязнокровке. Вероятно, если даже он и протянет её, то непременно отсечёт заклинанием потом. Так что это совершенно невероятно.
Гермиона теперь украдкой смотрит в серые глаза. Это обидно. Раньше она могла смотреть на него в открытую, вполне замечая, как он тоже смотрит на неё. Хотя порой Гермионе казалось, что он смотрит сквозь неё и даже не замечает встречного взгляда. Теперь же её скулы слегка краснеют, как только она встречается взглядом с Драко Малфоем.
Гарри Поттер успел перед отъездом рассказать вполне интересную вещь. Избранный утверждал, что на вечеринке Клуба Слизней ему удалось сбежать для того, чтобы проследить за Снейпом и Малфоем. Из услышанного он сделал выводы, что Снейп пытается помочь Драко в каком-то деле. В этом ещё как-то замешан Непреложный обет, который Снейп дал матери Драко. Всё это плохо укладывается в голове, и Грейнджер всячески отрицает возможность того, что Снейп хоть как-то может выступать за тёмную строну — ведь ему верит Дамблдор! — и что Малфой может стараться причинить какой-то вред здоровью, жизни любого студента. Но Гарри был неумолим, так что Гермионе оставалось лишь кивать в ответ и пообещать после каникул подробнее рассказать о процедуре Непреложного обета. Но в мыслях гриффиндорки никак не укладывается поведение слизеринца после того, как Белл была проклята ожерельем. И ещё Гарри всё сводил к одному. В общем, Грейнджер понимает одну вещь — она обязана узнать, как к этому может быть причастен Малфой-младший. Хотя каким неведомым образом она вообще сможет это сделать, девушка не предполагает.
Проходит уже несколько дней от рождественских каникул. В гостиной Гриффиндора так непривычно тихо, что девушка может спокойно часами сидеть возле камина, разглядывать карты, расчерчивать руны или просто читать книгу.
Но в этот вечер ей хочется просто пройтись по замку. В каникулы старостам необязательно делать ежедневные обходы, ведь праздники же. Отдых. Огонь в камине гостиной веет сон. Хочется пойти на улицу, но, выглядывая в окно и видя там метель, девушка передумывает осуществлять задуманное. Она решает просто подняться на Астрономическую башню. Волею судьбы, не иначе. Весь вечер она будет твердить про себя только одно: «Это совпадение. Так не бывает. Так нельзя».
Гермиона слышит шорохи, ещё когда поднимается по лестнице. Внутренний голос говорит о том, что лучше вернуться. Лучше вернуться в гостиную. Но нет. Любопытство не порок. И Гермиона идёт, идёт наверх к непонятному шороху.
Она будто бы знала, что он тоже будет здесь. Возможно, он замечает её раньше, чем Гермиона того ожидает. Она видит его только со спины, но тут же узнаёт. Не может не узнать. Но всё же она легонько дёргается от неожиданности, когда понимает, что её заметили.
— Малфой, ты что здесь делаешь? — Глупый вопрос слетает с губ Гермионы и разлетается звуком её тонкого голоса по тишине, царящей в башне.
— А что, не видно? — Он даже не пытается быть язвительным.
Гермиону слегка удивляет его тон. Она делает несколько шагов ему навстречу. Отвечать на этот вопрос глупо. Рядом с ним стоит бутылка огневиски. Неужели думал, что здесь никто не потревожит его покой? Нашёл место… Бутылка едва-едва начата. Ещё несколько осторожных шагов навстречу, и вот до него остаётся всего пять шагов. Она молчит. Глупо. Наверное, стоит уйти. Развернуться и уйти. Может, ещё поближе? Раз, два, три, четыре… Теперь можно дотянуться рукой. И тогда она понимает, что ей просто необходимо знать правду. Глупая и безрассудная идея.
— Малфой, это твоих рук дело? Это ты подсунул ожерелье Кэти Белл? — Она сошла с ума. Голос звучит спокойно. Она держит самообладание.
— Что ты несёшь? — дёргается Малфой и стряхивает огневиски с рукава рубашки. — Какого Мерлина? Как ты вообще смеешь разговаривать со мной?
Грейнджер не сводит глаз. Сегодня серые глаза чуть другие. Совсем немного другие. И правда. Как она смеет? Развернись и уйди. Это просто. Забудь. Перестань. Остановись. А вдруг Гарри прав и перед ней стоит Пожиратель смерти? Она точно сошла с ума.
— Малфой, — говорит она, слегка начиная нервничать, — покажи мне свою руку. — Безумная просьба. Голос дрожит. Пускай он знает, что она догадывается. Она смотрит ему прямо в глаза. Пускай знает, что она хочет знать, что у него там внутри. Что в его мыслях. Тишина разрушена. Разбита.
— Гре-е-е-йнджер, — через долгую паузу говорит он, насмешливо округляя глаза, в которых нет смеха. — Руку? А может быть, ногу? Или ты думаешь, что чистокровные волшебники чем-то отличаются от вас, мугродье? Или ты решила сравнить меня со своим идиотским Маклаггеном?
Пять. Пять шагов сделано. Последняя фраза пропущена. Она стоит перед ним, так наивно смотря в глаза и уже почти забыв о том, о чём спрашивала. Он подпустил её слишком близко. И тогда она решается на странный отчаянный шаг. Гермиона закрывает глаза, привстаёт на мысочки и легонько касается губ слизеринца, слегка обхватив его щёки своими холодными руками. Здесь в самом деле холодно. Она уверена, что через пару мгновений в неё полетит, по меньшей мере, Круцио. Но ей так хочется узнать, какой он. С чего вдруг такая странная мысль? Такое странное желание? Сумасшедшая. Говорила же себе. Ведь это изначально было дурацкой идеей. А Малфой, кажется, впадает в ступор. Но не отталкивает. Грейнджер чуть отстраняется и открывает глаза. Кажется, слизеринец ошарашен её выходкой.
От него пахнет виски. И ей хочется ещё раз. И она снова целует его, легонько. Почти невинно. Её рука осторожно гладит его щёку. Кончиками пальцев. Он ведь живой. Живой. И теперь Гермиона знает это. Снова открывая глаза, она отходит на шаг назад. Может, пока он толком ничего не понял, ей стоит уйти. Но она стоит на месте. Ей хочется заплакать. Она ошибалась. Сильно ошиблась. Он убьет её. Как пытался убить Белл. Или не её. Не имеет значения.
***
Малфой сидит на башне уже с час, когда туда приходит Грейнджер. Он не ждёт её, разумеется, просто посчитал, что неплохо провести пару часов на свежем воздухе в отличной компании бутылки огневиски, выменянной у семикурсника с Когтеврана. Оставшись на каникулы в школе, как и несколько лет тому назад, он не чувствует ожидаемой печали по этому поводу: когда у тебя по дому ползает огромное пресмыкающееся, не слишком соскучишься по родным интерьерам. Даже в ответном письме матери он увидел меж строк, что она одобряет его желание не приезжать домой. И хоть он и понимает, почему она так считает, ему всё равно немного обидно. Зато каникулы — идеальная пора, чтобы проводить в Выручай-комнате большую часть времени, не привлекая внимания своим отсутствием на уроках или в гостиной. И Малфой пользуется этим, понимая, что счёт идёт на несколько месяцев. До июня ему нужно починить Шкаф и сделать то, другое. Половина года уже прошла, а он не сдвинулся с мёртвой точки, да ещё и заимел неприятности в виде подозревающей его Грейнджер. Впрочем, после инцидента с Поттером в поезде он не сомневался, что шрамоголовый будет наблюдать за ним. Он просто был не готов, что следить за ним будет Грейнджер, а не сам Поттер, хотя и оценил выбор: грязнокровка умна и точно более наблюдательна. Поэтому приходу Грейнджер он удивлён, но не смертельно. Она определённо посматривает на него — постоянно. Хотя и скрывает это. Неприятно быть объектом слежки, но мерлиновой сучке Грейнджер он, кажется, готов простить и то, что она заставляет его сердце проваливаться каждый раз в преисподнюю, когда он замечает её фигуру в коридоре. Да что там, он готов ей простить то, что она вообще существует. То, что он хочет её, как смертельно раненое животное хочет милосердного удара. Он не готов простить это самому себе, а ей — сколько угодно. Но есть кое-что, что он не готов простить ей. Она не должна дразнить его. Не должна подходить так близко, не должна смотреть в глаза, не должна опускать веки в его присутствии, не должна… Драко ошеломлён — и это самое малое, что можно сказать. Он разбит, раздавлен, ошарашен и стремительно трезвеет, даром что и выпил всего ничего. Грейнджер целует его — дважды. Просто привстаёт на цыпочки и целует: мягко, совсем невесомо, без напора или страсти, с которой, он уверен, она отвечала Маклаггену. А ещё касается его щеки кончиками холодных пальцев, и всё это вместе заставляет его умереть и воскреснуть несколько раз в течение этих секунд, пока к его губам прижимаются тёплые губы Грейнджер. И когда она отстраняется и отходит на шаг, он недоверчиво смотрит на неё, а потом тянется к ней, к её губам, но тут же останавливает себя. — Что это, Грейнджер? Тупая шутка? Или ты просто спутала меня со своим громилой? — цедит он, борясь с желанием дотронуться до своих губ рукой, просто чтобы узнать, отчего они горят. — Я… — начинает она, а слова уже потерялись. С самого начала потерялись. — Прости, это случайно. И… и он не мой громила! И вообще, какое тебе до него дело? — говорит она уже более уверенно. — Для тебя в порядке вещей целоваться с парнями случайно? — Малфой по-прежнему не двигается и очень внимательно смотрит на неё. — Нет, не в порядке, — говорит она, ситуация кажется ей невероятно глупой. — А если это не случайно? — говорит она, опуская голову вниз. У Малфоя перехватывает дыхание после её слов. И он боится задать уточняющий вопрос, потому что боится получить жестокий ответ: смелость никогда не была той характеристикой, которая в первой пятёрке приходит на ум при мысли о Драко Малфое. А ещё он возненавидел заново Гермиону Грейнджер — с новой страстью и с ранее неизведанным ожесточением за то, что она дала ему попробовать на вкус надежду. Он не должен, не имеет права так заблуждаться. Одна ошибка, одна слабость — и с ним всё будет кончено. Что бы она ни имела в виду, она не имела в виду то, о чём он вообще подумал. — Грейнджер, — произносит он. Они так и разговаривают: Малфой-Грейнджер. Не фамилии — статусы. Малфой. Грейнджер. И он не должен, не может, не имеет права менять это. Он уже говорил, что не должен, не может, не имеет права хотеть её? Он не знает, что делать с её поцелуями, которые она так неожиданно отдала ему. Он вообще не знает, что делать. С ней. Он знает, что он должен прогнать её. Или уйти. Или кинуться с этой самой башни, но он не должен просить её остаться. — Останься ненадолго здесь. Здесь какие-то чары и не очень холодно, — настороженно произносит он, не двигаясь к ней навстречу. Если он её ещё раз поцелует… Нет, он не может. Не может допустить. Поэтому Малфой делает шаг навстречу и целует Гермиону Грейнджер, раскрывая её губы своими, совсем не так, как целовала его она, но не касаясь её руками. В январе Драко Малфой знает, что допускает ошибку, но впервые с лета ему наплевать. У мира в январе вкус покоя, и Малфой пьёт его с губ Грейнджер.***
В более глупой ситуации, чем эта, Гермионе ещё ни разу не удавалось побывать. Какой Мерлин дёрнул её идти сюда, приставать с глупейшими вопросами к Малфою, а потом и вовсе целовать его… целовать его губы. К горлу подкатывает ком. Он не отвечает и на второй поцелуй. Его вообще мало волнует какая-то поганая грязнокровка. Глаза предательски пощипывает. Гермиона почти со страдальческим видом отвечает на его вопросы, которые приводят её в полное замешательство. Он смеётся над ней. Он презирает её. Он ненавидит её. Он произносит её фамилию. Гермиона отрывает глаза от каменного пола башни. Кажется, что в его глазах ничего не переменилось. Или это слишком удачная игра света, причём играет она явно на стороне слизеринца. Грейнджер до сих пор уверена, что ещё пара мгновений — и ей обеспечено приносящее боль заклятие. Она приготовилась к гневу. Но он умеет поражать. Своей реакцией — безответной. Своим интересом к её отношениям — неподдельным. Своими словами — наивными. Глаза Гермионы расширяются. Неужели не ослышалась. Просит остаться? Всего один его шаг навстречу — и он опять рядом. Непонятный, нелогичный, чужой, холодный. Мало слов. Мало слов для него. Нужно больше, больше эпитетов, больше эмоций, больше жизни. Он стоит рядом. Он целует её. А Гермиона отвечает, как привыкла отвечать на занятиях — сразу, с ходу, первая. И всё же она сегодня безумная. Самая безумная ведьма на свете. Отрываясь от него, она поднимает глаза. Изменились? Немного. Она читает в них по строчкам замешательство. Она знает, она уверена, что он тоже не ожидал такого разворота событий. Он не мог предугадать, не мог предотвратить. В её голове сейчас крутится один вопрос: «Зачем мне оставаться?» Совсем скоро пройдёт состояние аффекта, и они оба поймут, что стояли и целовались здесь, на Астрономической башне, — те люди, которые по определению даже приближаться друг к другу на расстояние вытянутой руки не имеют права. Но она боится произнести этот вопрос вслух. Боится, что Малфой пойдёт на попятную. Стоит, наверное, потянуть это странное мгновение невесомости. Это просто очень странное мгновение. — Хорошо, — тихо произносит она. Неужели она думает, что своими поцелуями сможет выманить из него правду? Нет, не думает. Её нежность бескорыстна. Она искренняя, и то чувство, которое так внезапно откликнулось на зов его губ, правдиво. Может, сегодня магнитные бури? Такое бывает в Хогвартсе? Она пришла сюда просто так. Когда увидела его, то решила разобраться. Решила удостовериться в том, что Малфой никак не причастен к этой истории с ожерельем и Белл. Она не получила ответов. Просто ещё сильнее запуталась. В помещении действительно было не холодно. Сейчас постепенно приходило осознание заданных им вопросов. Он припомнил ей тот рождественский приём у Слизнорта. Просто чтобы позлить? Но спрашивать об этом глупо. Сейчас вообще всё глупо. Каждое движение, каждое слово. Ей нужно узнать. Точно узнать. — Драко, — говорит она тихим голосом. — Скажи, что это не ты? Скажи, что ты не причастен к этой истории с ожерельем, — говорит она. — Я не причастен к этой истории с ожерельем, и не будем больше об этом, — внятно говорит Малфой и снова целует её, как будто боится продолжения вопросов. Гермиона впускает его слишком близко. Ближе, чем была сама. Невообразимо страшно поверить. Может, пора опомниться? Пора оттолкнуть, попросить забыть, убежать? Нет. Никогда. Девушка обвивает руками его шею. Не уйдёт. Но вдруг Грейнджер на секунду отрывается от слизеринца. Ощущение того, что так нельзя, подошло к пику… и она вспоминает о Панси. Она отстраняется. — Так нельзя, — говорит она, хотя до конца ещё не разобралась в том, кто мог вообще запретить всё то, что произошло здесь. Да никто не мог. Только, может быть, совесть. Нельзя быть эгоисткой. Малфой ведь вроде встречается с Паркинсон? А может, у Гермионы просто устаревшая информация. — А как же Панси? Подожди, это неправильно, — говорит она. Такая смешная и наивная Грейнджер, которая не иначе, как сама, первая прижалась губами к слизеринцу, которого хочет ненавидеть. Теперь просит остановиться. Но ведь поздно уже. Скажи, что поздно! Только не отпускай.***
Когда он смотрит ей в глаза… Эта фраза просто пронизана фальшью. Наплевать ему, если честно, на её глаза, когда она вся здесь, рядом с ним — отвечает на его поцелуи. Сколько их уже у них? Три, если считать два первых, когда он просто не мог поверить свалившейся на него удаче? Когда вёл себя как полный кретин, как младшекурсник с Хаффлпаффа перед понравившейся ему старшекурсницей? Но когда она отстраняется, переводя дыхание, он снова малодушно ужасается тому, что происходит: одно дело — думать о ней под защитой полога и Заглушающего, и совсем другое — целовать её живую и настоящую, касаться её языка и знать, что стоит протянуть руку — и он сможет дотронуться до её волос, спины, возможно, груди. Вот это неожиданно погружает его в почти панический ужас… Да какое там почти — он в ужасе. Самом настоящем ужасе. Она соглашается остаться с ним, но снова спрашивает о проклятом ожерелье, однако это помогает ему прийти в себя. Несмотря на то, что это означает лишь одно — они знают, что это он! — его это отрезвляет, и он немного собирается с мыслями. Только не с теми, которые можно было бы ожидать в этой ситуации: он вовсе не думает, как бы убедить Грейнджер, что он и ожерелье не имеют между собой ничего общего. Он думает о том, как убедить Грейнджер целоваться с ним хотя бы полчаса через день в любом помещении этого грёбаного замка, поэтому на вопрос Грейнджер отвечает быстро, внятно и лживо. Даже речи не идёт о том, чтобы сказать ей правду: несмотря на то, куда у него сейчас приливает вся кровь, он способен мыслить здраво и понимает, что правильная Грейнджер не будет целоваться с ним, не говоря о чём-то большем, если узнает, что именно из-за него чуть не умерла Белл. Малфой же распланировал не только расписание их встреч, но и уже принялся раздумывать, как лучше ему уговорить Грейнджер дать ему: притвориться умирающим, страстно влюблённым, — или каким-то ещё способом. Поэтому он бы поклялся ей, что он прямой потомок самого Годрика Гриффиндора или что в его роду не было ни одного чистокровного мага, если бы она захотела, но она просит всего лишь сказать, что он не причастен к истории с ожерельем. Он отвечает и, пока она не задала какой-нибудь другой вопрос, быстро затыкает ей рот новым, открытым только что способом. Грейнджер закидывает руки ему на шею, прижимается близко-близко, и он опускает руки ей на талию, обхватывая её и чувствуя ремень её штанов — таких маггловских штук, которые она носит вне занятий. Как же неправильно приятно обжиматься с ней на Астрономической башне, как будто это всё в порядке вещей — их поцелуй и то, что никто не убегает немедленно с полными ужаса глазами. Но Грейнджер не была бы Грейнджер, если бы не испортила весь момент именно в то самое мгновение, когда он уже засунул оба больших пальца ей под рубашку и поглаживал тёплую гладкую кожу спины. Она начинает говорить что-то про то, что так нельзя, что это неправильно — что она вообще может знать о том, насколько всё это неправильно! — и про Паркинсон. Драко будто ударили. Он непонимающе таращится на Грейнджер, пока его мозг не с первого раза осваивает новую информацию, корчась в агонии сгорающих нервных клеток, а брови поднимаются всё выше и выше. При чём тут Паркинсон? Что Грейнджер вообще имеет в виду? Она что, встречаться с ним собралась? Ходить вместе по школе, целоваться на переменах, сидеть за одной партой на сдвоенных уроках? Даже не принимая во внимание его Метку и службу Лорду, эта идея всё равно просто отвратительна. Он целует её, грязнокровку с Гриффиндора, стараясь быть действительно нежным, хотя больше всего хочет бросить её прямо на каменный пол и заставить рыдать, позволяет ей целовать его, делает то, что она со всеми своими волосами, улыбками, глазами хочет от него, а она говорит, что это неправильно из-за Паркинсон? «Отвратительна», — повторяет он мысленно самому себе. Когда информация обработана, он кривит губы в фирменной усмешке и делает шаг назад. — По-твоему, не будь Паркинсон, всё это было бы правильным? Я и… ты? — Он зачем-то сдерживает себя, не произнося этого слова. Такого простого и знакомого. Такого описывающего её всю — раньше. Когда ему стало мало этого описания? Когда он заметил, что она намного больше? — Это бред, Грейнджер, — грубо говорит он и кивает на бутылку. — Я напился и не соображал, что делаю. А ты всё же действительно любишь случайные приключения. Ну, как ощущения? Не отравилась моим именем на губах? Как тебе поцелуй чистокровного волшебника? Запомни навсегда: едва ли тебе выпадет ещё хоть раз такая удача. Он в последний раз смотрит на неё и резко смахивает бутылку на пол с парапета, от удара та разбивается на миллиарды блестящих осколков, а в воздухе ощутимо повисает тяжёлый запах виски. Малфой некрасиво оскаливается, разворачивается и быстрым шагом пересекает площадку, скрываясь в тёмном лестничном пролёте. Когда он уверен, что его уже не видно с верхней площадки, то останавливается и некоторое время тяжело вдыхает и выдыхает, борясь с внезапным приступом удушья. Надежда оказалась отравленной, а покой — смертным. Это январский макабр. В январе Малфой совершает ошибку за ошибкой, но жалеет лишь об одной.
