ФЕВРАЛЬ
26 февраля 2018 г., 21:22
Рождественские каникулы пролетают быстро, как и любые каникулы. Свободное время улетучивается ничуть не медленнее занятого. Гермиона немного изменилась. Немного изменила себе. У неё есть тайна от друзей, и это плохо. Ладно Рон, с ним она не общается уже месяц — тот себя прекрасно чувствует с Браун — ну и удачи. Гермиона злится, безусловно. Но сдерживается. Есть стимул. Самый неподходящий стимул. Самый тёплый, холодный и неприступный. Самый её Малфой.
Грейнджер не забывает. Не забывает тот вечер — самый странный вечер в её жизни. Не забывает его губы — самые тёплые губы в её жизни. Не забывает его неприступность — самую холодную из всех, что Грейнджер когда-либо видела. Гермиона теперь поспешно отводит глаза при виде слизеринца, скрывается от него в первом же повороте, едва завидев его в коридоре. Она уверяет себя, что всё ошибка, что всё случайно. Так не может быть. Тогда он действительно был немного пьян и не соображал, что творит. Гермиона просто позволила себе слабость. Конечно, он больше не позволит близости между ними. Всё было ошибкой, и его последние слова, произнесённые тогда, на башне — чистая правда. Грейнджер это прекрасно понимает и старается воспринимать их, как правило, как строгое правило. Она старается выбросить всё из головы, но всё же, когда Гарри упоминает его имя, Гермиона слегка краснеет. Гарри не может этого заметить. Он бы никогда не подумал, что его подруга вообще способна влипнуть в подобную ситуацию.
С каникул Гарри возвращается с новой странной теорией, так чётко подтверждающей его изначальную версию о Малфое-Пожирателе смерти. Гермиона демонстративно закатывает глаза, когда Гарри, сидя в библиотеке, наконец рассказывает ей, что именно он подслушал из разговора Снейпа и Малфоя. По мнению Гермионы, здесь всё настолько очевидно, насколько вообще может быть очевидно. Но у Поттера мнение другое. В итоге Гермиона решает просто махнуть на всё рукой. Она знает, что Малфой невиновен. Наивная Гермиона знает, что он не Пожиратель. Конечно, иногда гриффиндорка ловит себя на мысли, что он спокойно мог её обмануть, наврать, но тут же выкидывает эту идею из головы. Такая наивная Грейнджер. Нонсенс.
Как ни странно, Бон-Бон вроде как тоже больше склоняется к мнению Гермионы. Ну, по словам Гарри, естественно. Рыжеволосый гриффиндорец вообще теперь редко разговаривает. Да и встречается с Грейнджер только на уроках. Всех остальных их пересечений Гермиона старается избежать. Терпеть его присутствие рядом просто невыносимо. Так же невыносимо, как заставлять себя больше не смотреть на слизеринский стол. Так же невыносимо, как не оборачиваться на слизеринца на уроках. Так же невыносимо, как стараться забыть его поцелуи.
Но Гермиона держится. Иногда прокручивает в голове произошедшее. Может, это вообще был сон. Но ведь он не оттолкнул её тогда, не скинул с башни, не бросил в неё заклинание, не ударил. Вероятнее всего, во всём виноват алкоголь. Да, именно он.
Грейнджер всегда было параллельно на День всех влюблённых. Её никогда не раздражали целующиеся и держащиеся за руки парочки, не раздражали их улыбки и счастье. Поэтому она, весело улыбаясь, отправилась в Хогсмид с Гарри. Сегодня им обоим не удалось отметить праздник с теми, с кем бы им на самом деле хотелось. Джинни ушла в Хогсмид с Дином, хотя слепой бы заметил, что в последнее время в их отношениях стали всё чаще и чаще пробегать чёрные кошки. А Грейнджер просто молчит о своём избраннике. Она и сама не знает, есть ли он вообще, умея прекрасно обманывать себя. Дар самоубеждения имеет место в её характере.
Любимый паб «Три Метлы». Самое отличное укрытие от февральских морозов. Самое приятное спасение от колючей метели. Гермиона весело смеётся, пока Гарри рассказывает что-то про прошлую тренировку по квиддичу. Он не упоминает о Роне, рыжеволосый у них негласно под запретом. Найдя свободный столик, ребята присаживаются за него, заказав у бармена два бокала сливочного пива.
Улыбка сползает с лица Гермионы, когда она встречается глазами с человеком за столиком напротив. Девушка тут же заминается на месте, и Гарри Поттер это замечает. Он оборачивается и видит Драко Малфоя. Ну, конечно же, он тут же становится объектом их обсуждения на ближайшие минут пятнадцать. Ведь Гарри всё ещё ищет его по утрам на карте Мародёров, посылает следить за ним эльфов-домовиков. Гарри упорно верит в свою теорию, а Грейнджер теперь молчит. Она устала что-то доказывать другу. Ей надоело. Когда тема с Малфоем, наконец, закрыта, к Гарри подходит Терри Бут — парнишка из Когтеврана, который ранее состоял в Отряде Дамблдора. Он частенько подходит пообщаться с трио — ну, теперь уже неполным трио. Они увлечённо болтают о квиддиче, а Гермиона лишь иногда вслушивается в их слова. В остальное время она пытается заставить себя не смотреть за столик напротив, где сидит Малфой и упорно всматривается в гриффиндорку.
Грейнджер думала, что это закончится. После того, что случилось, это должно было закончиться. Но почему-то всё же продолжается. И тогда она тоже смотрит ему в глаза. Он аккуратно кивает головой в сторону туалетов. Грейнджер ёрзает на стуле и отводит взгляд. Не пойдёт. Никогда не пойдёт. Она снова смотрит на него. А он просто насквозь пронзает её своим взглядом. От него даже не спрятаться.
Грейнджер отставляет стакан с пивом, мило объясняя друзьям, что она ненадолго отлучится, и идёт в сторону туалетов, в узкий коридор, даже не пытаясь по пути взглянуть на Малфоя, на Паркинсон, на Нотта или Гринграсс-старшую. Грейнджер занимает выжидательную позицию в условном месте, чтобы её никто не мог приметить здесь с ним. Чтобы их никто не мог приметить здесь вместе. Он появляется скоро. Гермиона смотрит на него с неприкрытой злостью.
— Чего тебе, Малфой? — спрашивает она его будничным тоном, как будто бы ей на самом деле всё равно. Ведь она же успела убедить себя в том, что всё это бред. Что он — бред.
— Хотел поздравить с Валентиновым днём, — саркастично отвечает он, а потом обхватывает её талию и несильно толкает к нише в коридоре. И все самоубеждения гриффиндорки разбиваются в одно мгновение. Все её принципы, мысли, отрицания летят ко всем мерлинам, как только Малфой впивается в её губы. Грейнджер вновь обвивает руками его шею и отвечает на любое его движение. Ведь сопротивляться самой себе нет смысла. Это как дежавю, самое приятное дежавю. Грейнджер прижимается к нему сильнее и целует его с горячностью. Целоваться у них получается лучше, чем ссориться.
***
Ссориться у них получается лучше, чем целоваться, думает Малфой. Когда они ссорятся, он может сказать всё, что хочет, и пойти прочь. Когда они ссорятся, он может уйти. Но не тогда, когда они целуются. Грейнджер вся — проклятый маггловский магнит. Противоположности притягиваются — именно. Они противоположности. Её грязная кровь притягивает его чистую. Её гриффиндористость — слово-то вообще такое есть? — его собственную слизеринскую сущность. Её губы — его губы. Её тёплые карие глаза — его глаза, опустим прилагательные. Словом, они как разные полюса в этом проклятом магните, и это успокаивает его временами: Малфой не любит бороться с собой, да и не умеет. Проще сдаться. Сдаться и обратить происходящее к своей выгоде, воспользоваться Грейнджер и удовлетворить своё безумие, а после выкинуть её из головы: этого требует от него принадлежность к Малфоям. Бороться с собой или бороться за себя — требуют от него Блэки в его крови. Что ему делать — Драко не знает. Он то игнорирует грязнокровку, то не может глаз от неё оторвать. А ещё он вспоминает, вспоминает до головной боли то, что случилось в январе — чему он позволил случиться. О чём он просил Мерлина, скрывая даже от самого себя. Не представлять Грейнджер в своих руках, а дотронуться до неё по-настоящему. Малфой не желает разбираться со всем, что на него навалилось: теперь до кучи к его одержимости Грейнджер прибавилась и мысль о том, что она может позволить ему. Может позволить ему всё, что он захочет, — как он позволил ей целовать себя на башне. От этого осознания голову кружит не хуже, чем от Ступефая, и почти так же неприятно. Малфой действительно не знает, что делать. С одной стороны, он уверен, что ему удастся очень быстро завалить Грейнджер с её гриффиндорских ног (Мерлин, как она целовала его на башне!), с другой же — он не уверен, что это нужно делать. Он просто боится. Боится того, что может увидеть — и уже увидит — Лорд при очередном сеансе легилименции. Боится того, что сотворят с ним Поттер и Уизли за свою драгоценную грязнокровку. Боится того, что всё это помешает ему исполнить то, что он должен исполнить. Страх соседствует с ним по ночам в его кровати, он дышит страхом. Но не видеть Грейнджер он тоже не может. Она избегает его — это ясно как законы Гампа. Она перестала на него смотреть, старается не поднимать головы, когда он проходит мимо, и, несмотря на то, что он знает, что она права, ему хочется схватить её за подбородок, заставляя поднять голову, и крикнуть, чтобы она смотрела на него. Только на него во всём этом мерлиновом замке. И это ещё более ненормально, чем просто хотеть её. Кстати, она нигде не появляется больше с Маклаггеном, и Панси, которая знает всё обо всех — кроме него, к счастью, думает Малфой, — говорит, что вечеринка у Слизнорта была первым и последним их свиданием. То, что этот гриффиндорский урод больше не касается её, немного примиряет Малфоя с тем, что он и сам её не касается. Это помогает переживать день за днём. Пока не наступает драклов Валентинов день. Они отправляются в Хогсмид: Паркинсон, сияющая как галлеон, Нотт и старшая Гринграсс, недавно решившие, что вместе они менее занудны, чем по отдельности. Прямо напротив него сидят грязнокровка и шрамоголовый. Им совершенно очевидно весело, и Малфой давится ядом, не реагируя на опостылевшие заигрывания Паркинсон, на болтовню Нотта. Он смотрит на Грейнджер. Глазеет. Пялится. Не может моргнуть. Не может оторваться. И понимает, что если прямо сейчас не дотронется до неё, не даст ей понять, что между ними — что-то (это его мысль? Мерлин правый!); не убедится, что её поцелуи на башне не были его очередной — пусть и настолько невнятно-невинной — фантазией, то свихнётся окончательно. И когда она всё же идёт к туалетам — его взгляд её наверняка уже откровенно смущал, поэтому она и пошла, — а он встаёт, чувствуя напряжение в паху, чувствуя тепло в кончиках пальцев, и идёт следом, то в его мозгу пульсирует только одна фраза: она ему подчиняется. И даже когда она задаёт какой-то нелепый вопрос, будто не понимает, «чего ему», а он отвечает что-то, первое пришедшее в голову — главное не это, а Грейнджер не дура, — он всё равно уже видит в её глазах, что… И давно он вообще начал смотреть ей в глаза? Они целуются исступленно, жадно. Так, что у него встаёт уже в первую минуту. Драклова Грейнджер. Нельзя остановиться, нельзя прекратить это, нельзя уйти. В тени ниши она обнимает его и прижимается, как будто у них одно тело на двоих. Он вжимает её в стену, пробегая губами по выгнутой шее, по скуле запрокинутой головы, поднимает руки к её волосам и перебирает кудри. Грейнджер практически душит его, перемещает руки на плечи и вцепляется так, что у него перед глазами пылают огненные круги. Она больше ничего не спрашивает, ничего не говорит больше, как и он — им не до разговоров. Они поговорят — потом. Когда он сможет спокойно смотреть на неё. Не сейчас. Малфой понимает, что это не место, не время и не они; всё неправильно, Грейнджер как всегда была права. Неправильно. Надо остановиться. Ему есть о чём подумать, помимо грязнокровки. Она никогда не предаст Поттера. Никогда не простит… «Да кому нужно её прощение», — обрывает он сам себя, прикусывая её за нижнюю губу и чувствуя, как она скользит языком по его зубам. Шум со стороны женских туалетов заставляет его напрячься, но, если бы не громкий голос Панси, которая окликает его из зала, он бы не смог оторваться от Грейнджер. Он отпрыгивает от неё, тяжело дыша, пытаясь взять себя в руки, потому что появиться перед друзьями таким — это невозможно. Они, конечно, привыкли к его странностям за год, но вываливаться из туалета с таким видом, будто он только что трахал команду «Холихедских Гарпий», — это не дело. Грейнджер у стены выглядит невыносимо притягательной — и очень желанной, будто и не было этих минут. Ему мало Грейнджер вот так — урывками. Мерлин, что же это, что с ним? Малфой приглаживает волосы и нервным движением расправляет полы пиджака, не отводя взгляда от Грейнджер. Ему хочется сказать ей что-то. Что-то, объясняющее ей, что с ними такое происходит. Что-то, что объяснило бы и ему, что происходит. Но слова не идут с языка — он не знает, в чём дело. Ему просто не хватает слов. — Увидимся. — Он делает шаг к ней, чтобы не то поцеловать снова, не то дотронуться до щеки, но из туалета выходит Эббот, с удивлением глядя на них, поэтому Малфой шарахается в сторону, цедит: «Смотри, куда идёшь» — и скрывается за дверью мужской уборной. В феврале Драко Малфой пытается сложить из льдинок слово «Грейнджер». В феврале мир становится тягучим поцелуем, прикосновением кожи к коже — Драко Малфой понимает, что «вместе» может быть и так: уродливо, неправильно, невероятно, невозможно, отвратительно — но «вместе». Он больше не одинок, что бы там ни казалось: он чувствует своё «не-одиночество» нутром. Мир есть вместе.
