МАРТ
26 февраля 2018 г., 21:26
Весна. Весна не бывает страшной, но эта весна ужасна. Она начинается так стремительно, с такого неожиданного оборота, что от ужаса леденеют руки.
Гермиона сидит в спальне девочек, держа в руках подарочную коробку. Несмотря на то, что они с Роном в ссоре уже три месяца, подарок ему на День рождения подарить стоит. Дружбу и привязанность нельзя вычеркнуть просто так. Наспех заказанные новые вратарские перчатки, красиво упакованные в цветную бумагу, перевязанные цветным бантом, — так банально. Тишину нарушает Джинни, которая, вбежав в комнату, начинает что-то невнятно объяснять про то, что Рональд попал в больничное крыло и умирает.
Гермиона вскакивает с кровати и бросается за ней. На лестнице она чуть не сваливает с ног Лаванду Браун, которая о чём-то весело щебечет со своей подругой. Конечно же, это неправильно — не оповестить её о том, что Рон в больничном крыле. Но сейчас не до неё. Ей самой нужно быть там как можно скорее.
Девушки быстро бегут в сторону медпункта. Все, кто случайно встаёт у них на пути, оказываются отброшенными в сторону. Она извинится потом, сейчас главное — Рон. Грейнджер открывает дубовые двери больничного крыла и тут же бросается к кровати Уизли, около которой уже собралась вся рыжеволосая семейка. Гарри Поттер неестественно бледный, профессор Дамблдор, профессор Снейп и профессор МакГонагалл, которые тоже находятся здесь, о чём-то тревожно шепчутся. Вскоре в палату входит профессор Слизнорт, вид у которого настолько ошарашенный, что Грейнджер пугается теперь ещё и за него.
Из наспех рассказанных историй девушка понимает, что Рон сначала выпил любовного напитка, после чего Гарри отвёл его к профессору зельеварения, чтобы тот приготовил ему антидот. Когда действие любовного напитка было остановлено, в честь Дня рождения Рональда компания решила попробовать подарочную медовуху, которую Гораций припас для особого случая, но, учитывая положение вещей, подумал угостить ею ребят. Рональд глотнул первым и тут же отравился.
Гермиона после всех разговоров кидает полный ужаса взгляд на Рона. Он выглядит бледным, умиротворённым. Это внушает страх. Много слов от братьев Рона, что-то, кажется, говорит миссис Уизли, а Гермиона уже не слышит. Она присаживается на стул рядом с кроватью и просто смотрит на парня. Когда мадам Помфри сообщает, что пора бы уже расходиться, а директор зовёт родителей Рона к себе в кабинет, друзья остаются вчетвером. Теперь Гарри более подробно рассказывает Джинни и Гермионе о том, что произошло. Гермиона бледнеет всё больше от каждого слова, произнесённого Гарри Поттером. Тело окутывает страх. Мысли окутывает страх.
Грейнджер изъявляет желание остаться с Роном и дальше. Ребята удаляются, а Гермиона аккуратно садится на краешек постели Рональда и осторожно берёт его ладонь в свои руки. Его рука холодная. Он что-то бормочет в полудрёме. Грейнджер не соображает, сколько проходит времени, сколько она сидит вот так с ним одна. За окном уже немного темнеет, и в больничном крыле повисает сумрак. Дверь тихо скрипит. Гермиона резко поворачивает голову в сторону входа и встречается с серыми глазами Малфоя.
Грейнджер встаёт с кровати и всматривается в лицо пришедшего. Она ловит себя на мысли о том, что сегодня она совсем не думала о нём. Сегодня все её мысли были надёжно отданы Рональду Уизли. Малфою там не было места, и вот теперь он пришёл вернуть себе положенный кусочек её памяти. Зачем он пришёл?
— Не сомневался, что застану тебя здесь, оплакивающую юного героя, — говорит он, приближаясь всё ближе к кровати Уизли. Гермиона смотрит на пришедшего гостя с непонятной злостью. Ну, а чего ещё можно было ожидать от Малфоя. Что он начнёт охать от горя над телом Уизли? Нет, конечно, но это всё равно раздражает Грейнджер.
— Что тебе здесь нужно? — спрашивает она его, выпуская из своих рук руку Рональда.
— Зашёл поздороваться, — со злой насмешкой цедит он. — Убедиться в том, что ты здесь, около этого тупого придурка… Как же я жалею, что не убил его…
Грейнджер расширяет глаза от удивления. Неужели — правда? Неужели всё — правда? Ведь даже сегодня Гарри вновь что-то упоминал о Малфое. Упоминал вновь его имя и причастность к этой истории. Не может быть. Только не Малфой.
— Что ты несёшь? — спрашивает она его удивлённо. — Так это ты пытался отравить Дамблдора? — ошеломленно спрашивает она, отходя от кровати пострадавшего. Малфой шагает к ней ближе, он совсем близко.
Гримаса пробегает по его лицу.
— Я имел в виду, — тянет он, — что этот придурок достоин умереть — не сейчас, а вообще. А что это за история с Дамблдором? — спрашивает он, уже собираясь обхватить Гермиону за талию, чтобы, возможно, вновь поцеловать. Но Грейнджер злая. Она отталкивает Малфоя, упираясь ладонями ему в грудь.
— Не подходи ко мне, Малфой, — шипит она и злится. Но кто ей обещал, что последствия поцелуев со слизеринцем вдруг обернутся для неё чуть ли не свадьбой? Он так же будет относиться и к Рону, и к Гарри. Да и к ней тоже. Это просто слабости. Слабости этих двоих, остановить которые нельзя. Это как болезнь, как наваждение, которое можно лечить только друг другом. — Ничего, — тихо отмахивается она, скрестив руки на груди и переводя взгляд на спящего Рональда.
Она не должна больше приближаться к Малфою. Потому что это становится зависимостью. Но ведь так сложно сопротивляться, когда он рядом. Она уже привыкла к тому, что всё неправильно, уже смирилась с тем, что не может контролировать себя в его присутствии. Поэтому ей вновь хочется почувствовать вкус его губ, запустить руку в его волосы, позволить ему целовать ей шею, дотрагиваться до неё. Девушка отворачивается и закрывает глаза. От этой привычки пора избавляться. А Малфой плевать хотел на все её выкидоны. Он тут же прижимается к ней всем телом, поворачивая её к себе так, как ему удобно, и впивается в губы гриффиндорки. Грейнджер даже не успевает отпустить рук от груди, но она всё же пытается слабо отталкивать слизеринца в грудь, хотя это уже бесполезно. Она ведь отвечает на его поцелуи с горячностью.
Как это ужасно целоваться здесь, около полуживого Рона. Ужасно (прекрасно) неправильно. Гермиона ненавидит себя, но поддаётся всем движениям слизеринца, выгибая спину, когда он под рубашкой дотрагивается до её обнаженной спины. Она как сумасшедшая не может остановиться. Она целует его щёки, скулы, глаза, шею, губы. Невозможно неправильно. Она хватает его за слизеринский галстук, притягивая его всё ближе к себе. Между ними не должно быть расстояний. Между ними есть только страсть и ненависть.
***
День ещё не так плох в череде других отвратительных дней, когда он ловит на себе чуть смущённые, но сияющие взгляды Грейнджер. У него складывается впечатление, что о том, что между ними что-то происходит, не может догадаться только слепой: так они пялятся друг на друга при каждом удобном случае. Однако Хогвартс полон слепцами, и всё это исключительно на руку Малфою, потому что перестать смотреть на грязнокровку ему с каждым днем всё сложнее и сложнее. Но кроме этих переглядок ничего нет: они осмотрительны и осторожны. То есть Грейнджер осмотрительна и осторожна: Малфой уже сам по себе осмотрительность и осторожность. Если не считать взгляды. Первого марта всё летит к книззлу под хвост: взглядов нет. Он таскается по Хогвартсу, несколько раз забредая в крыло, ведущее к башне гриффиндорцев — Грейнджер как сквозь землю провалилась. Малфой бесится, поэтому у него ни черта не выходит со Шкафом, хотя ещё пару дней назад наметились определённые перспективы. А всё потому, что он не видел Грейнджер за обедом и ужином. Где она может быть? С кем она может быть? Он срывается на Гойла, попросившего передать учебник с края стола в гостиной факультета, доводит до слёз Паркинсон и вылетает за проход, начиная свой скорбный путь по школе. Он идёт по подземельям и понимает, что если прямо сейчас не увидит Грейнджер — то сдохнет. Потому что то, что между ними — всё то, что между ними, — он нуждается в этом, что бы это ни было. Библиотека — Малфой рыщет между стеллажами, не реагируя на недовольный взгляд мадам Пинс. Он ускоряет шаги, заглядывая в каждый проход, обходя все углы и закоулки, вламывается в запретную секцию — Грейнджер нет. Астрономическая башня — ветер бросает ему в лицо колючий снег, и Малфой застывает на мгновение, понимая, что его лицо горит. Что его буквально лихорадит, потому что он уже несколько часов не видел грязнокровку. Потому что ему вдруг кажется, что её не существует. Что его сознание играет с ним странные шутки. Он идёт будто по битому стеклу, перепрыгивая с лестницы на лестницу, едва они состыковываются. Заходит в каждый пустой класс, в Большой зал, в Ванную старост, поднимается на шестой этаж и тщательно осматривает двор школы и прилегающие территории. Спускается в подземелья за мантией и тащится к квиддичному полю. Грейнджер нет нигде. У него дрожат руки, потому что он уже уверен, что её не существует. Что её не существует, потому что такого не может быть — потому что всё это неправда. Не может быть, чтобы он и Грейнджер… Не может же? Ему нужно её увидеть. Нужно убедиться, что она реальна. Нужно дотронуться до неё. Одержимость превратилась в зависимость, а он пропустил этот момент. И ему наплевать — только бы увидеть её. С ней не так страшно. С ней он может дышать. С ней ему кажется, что умереть — вовсе не ужасно. Ему нужно её увидеть. Но Грейнджер нигде нет. Он садится в нишу на каком-то этаже и закрывает лицо руками, пытаясь успокоиться. Пытаясь убедить себя, что она в гостиной факультета. Что она простыла и отлёживается в спальне. Что она занимается. Проходящие мимо Поттер и Уизлетта сходятся на мысли, что Гермиона наверняка неравнодушна к Рону, раз осталась с ним в больничном крыле. Малфой практически пропускает мимо ушей то, что Рон отравился медовухой, которую он пытался подсунуть Дамблдору: Мерлин, ему это безразлично в тот момент, когда он понимает, что грязнокровке может быть небезразличен рыжий урод. Он сидит в проклятой нише столько времени, сколько требуется для того, чтобы сто раз повторить себе, что Поттер ошибается. Что Грейнджер не нужен Уизли. На сто первый раз он поднимается с камня и медленно тащится в больничное крыло. Ему по-прежнему нужно её увидеть. Грейнджер отталкивает его, но уже больше на автомате, упираясь ему в грудь, потому что она отвечает на поцелуй, и у него будто камень валится с плеч. Огромный камень величиной с Хогвартс. Её поцелуи здесь, буквально в двух шагах от полудохлого Уизли, — лучшее доказательство того, что ей нужен он, Малфой. Может быть, почти так же, как и ему нужна она. Он улыбается, не может сдержать довольной улыбки, потому что Грейнджер существует в его реальности и она около него. Нельзя же сказать — с ним. Она не может быть с ним. Но она около него, и Малфою наплевать на Дамблдора, Лорда и всё прочее, когда Грейнджер судорожно притягивает его к себе за галстук. Это ново между ними: после тех первых поцелуев она не старается проявить инициативу, просто принимая его правила, но когда её пальцы сжимаются на его форменном галстуке и тянут на себя, он снова ухмыляется: пора признать, он больше не одинок в своих метаниях. Она хочет его — об этом говорит и её учащённое дыхание, и сияние глаз, и лихорадочные поцелуи, и то, как она выгибается, когда он прикасается к её голой спине под рубашкой. Он отступает, ведя её за собой; они в больничной палате, и все койки свободны за исключением уизлячьей. Идея о том, что им нужно немедленно принять горизонтальное положение, не нова в целом, но кажется Малфою весьма здравой — хотя и совершенно безумной. «Надо разделять реальность и безумие», — думает он, но тянет Грейнджер за собой. Когда всего лишь два шага отделяют их от ближайшей койки, Грейнджер упирается уже всерьёз, заставляя его остановиться — как ни странно, он не испытывает злости по этому поводу. Потому что реальность и безумие могут пересекаться, но не должны совпадать. Потому что он ждал, что она остановит его. Потому что им нужно, чтобы кто-то из них мог остановиться — и этот кто-то определённо не Малфой. — Это просто инстинкт, Грейнджер, — криво ухмыляется он, не торопясь отпускать её. Грейнджер шуток не понимает. Впрочем, чего он ждал? Что она улыбнётся и скажет, что это просто чувства? Она пихает его к выходу, приговаривая, что больничное крыло не вертеп, что Рон вот-вот может прийти в себя, что мадам Помфри за стеной, а он всё равно улыбается. Напоследок он изворачивается и целует её ещё разок — просто так. Просто для того, чтобы показать и себе, и ей, что он может просто так поцеловать Гермиону Грейнджер. Возвращаясь в подземелья, он выбрасывает из головы мысль о том, что очередное покушение не удалось. Об этом он подумает за завтраком, ловя на себе сияющий взгляд Грейнджер. Март дарит ему надежду. Надежду на то, что он сойдёт с ума не в одиночестве. Надежду на то, что рука об руку с ним в безумие будет спускаться Грейнджер. Мир есть желание жить, и этим желанием Драко Малфой наполнен до краёв — он принимает решение сделать всё от него зависящее, чтобы выжить. Март судьбоносен.
