АПРЕЛЬ
26 февраля 2018 г., 21:29
Всё страшное благополучно заканчивается. У девушки камень с души сваливается, когда Рона наконец выписывают из больничного крыла. Многие не на шутку волновались за гриффиндорского вратаря, но Грейнджер, похоже, возглавляла этот список вместе с Гарри. Спустя долгие месяцы игнорирования друг друга Грейнджер вновь начала общаться с Уизли. Это необыкновенно прекрасно, особенно для Гарри. Ведь в последнее время он таки разрывался между друзьями. На Браун Грейнджер больше не обращает внимания. Ей не до неё.
У неё есть свой слизеринский секрет, о котором она продолжает молчать. Всегда будет молчать. Гермиона начинает бояться своих мыслей о Малфое. С каждым днём они становятся всё невыносимей, а притяжение между этими двумя всё крепче. Грейнджер поражается самой себе. Как она могла позволить своему внутреннему «я» подпустить к себе Малфоя так близко? Она всё так же смотрит на него в Большом зале, иногда одаривая его улыбкой, а при вопросах друзей о том, чему она так странно улыбается, приходится сваливать всё на глупую шутку в «Ежедневном пророке». Каждый день она снова и снова пытается убедить себя в том, что им пора прекращать это безрассудство. Но это бесполезно. Это оказывается намного сложнее, чем зазубрить наизусть весь учебник по нумерологии. Это сложнее, чем расшифровывать руны, сложнее, чем трансфигурировать предметы. Малфой сложнее всех наук, которые с лёгкостью поддавались Гермионе. Здесь нужна совсем другая тактика. Их отношения вообще не поддаются логике. Малфой прав. Это просто инстинкт. Но тогда почему этот самый инстинкт не тянет её к другим?
Только серые глаза-магниты, притягивающие свой взгляд всегда. Везде. Грейнджер начинает иногда ловить себя на мысли, что способна просто перелезть через стол и вцепиться в Малфоя. Прямо здесь, при всех целовать его губы, гладить его волосы. Она быстро отгоняет эти мысли, ссылаясь на что-то иное. Неважно на что, лишь бы подальше от мыслей о нём, о его поцелуях, прикосновениях, дыхании.
Но есть ещё вещи, которые пугают Гермиону. Её пугает Гарри, который заметил, что с карты Мародёров куда-то постоянно исчезает Малфой. Грейнджер знает, что в Хогвартсе есть только одно не наносимое на карту помещение. И это, конечно же, Выручай-комната. Гарри начал предпринимать попытки проникнуть в неё, но это, естественно, не увенчалось успехом. Гермиона уверяет друга, что он понапрасну тратит время, пытаясь обмануть магию комнаты. Ведь если Малфой хочет, чтобы его никто там не нашёл, значит, его там никто и не найдёт. Но Гарри как будто бы не слышит её. Он даже хочет отпить своего выигранного «Феликса», чтобы проследить за ним. Но Рон и Гермиона вовремя отговаривают его. У Поттера и без Малфоя хватает дел. Его постоянные уроки с Дамблдором, а теперь ещё и новое задание — добыть воспоминание у Слизнорта — не требовало отлагательств. Но мысли же Гарри забиты Малфоем. Грейнджер порой подозревает, что Поттер думает о Драко больше, чем она сама. Но, естественно, она об этом молчит.
Сегодня Грейнджер начинает утро точно так же, как и всегда. Пылкий взгляд со стороны стола зелёного факультета уже прожигает её насквозь. Гарри и Рон что-то говорят о квиддиче, а Гермиона изредка переводит взгляд с Малфоя на Дина и Джинни, которые опять переругиваются. Хоть и тихо, но по их жестам заметно, что они вновь ссорятся. Значит, сегодня ей опять придётся обсуждать с сестрой Рона личную жизнь. Грейнджер уже давно поняла, что Поттер безнадёжно влюбился в Джинни. Жаль вот только, что доказать это младшей Уизли нельзя. Она ведь упёртая.
Решив, что пора бы и честь знать, Гермиона говорит, что ей нужно забежать к профессору Вектор, чтобы узнать темы для предстоящего эссе, а потом, естественно, заглянуть в библиотеку. Ей просто надоедает слушать, как ребята перетирают одно и то же. Всё, о чём они говорят, она уже слышала, и не один раз, а значит, можно пойти и спокойно позаниматься в библиотеке. В тишине.
Коварная идея приходит в голову Гермионы. Она встаёт из-за стола, ловит взгляд слизеринца, что оказывается делом совершенно несложным, и легонько кивает в сторону выхода. Теперь она его зовёт за собой. Он ей тоже необходим. Он — зависимость.
Грейнджер выходит из Большого зала, направляясь в библиотеку и ни капли не сомневаясь в том, что Малфой пойдёт за ней. Он точно знает, куда идти. Не может не знать.
Девушка коротко кивает мадам Пинс и направляется вглубь стеллажей, чтобы найти местечко побезлюдней. Это оказывается несложным, так как утром посещать библиотеку рвутся далеко не многие. Грейнджер заворачивает в проход, когда, наконец, понимает, что её окружает тишина. Протягивая руку к полке, на которой громоздятся книги с Историей Хогвартса, она вытаскивает один фолиант и открывает главу, посвящённую Выручай-комнате. Несмотря на то, что она и так знает, что Гарри не сможет попасть в комнату для того, чтобы разоблачить Малфоя, Гермиона решает удостовериться в этом окончательно. Ей приходило в голову спросить Малфоя, зачем в действительности он там пропадает, но почему-то всегда было не до этого. Тихие шаги, постепенно приближающиеся к нужному повороту, ударяют по нервам девушки. Она знает, что это он. Книжный фолиант выпадает из её рук, когда она видит его в проёме. Руководствуясь лишь эмоциями, она подлетает к нему и, чуть ли не запрыгнув, начинает целовать. Постоянные мысли о нём сводят с ума. Как избавиться от такой привычки? Малфой прижимает её к огромному стеллажу с книгами, вдавливая в него всё тело девушки, и если бы этот книжный шкаф не опирался на стенку, то давно бы уже с грохотом повалился на пол. Тут же прибежала бы мадам Пинс и другие ученики, и тогда бы они заметили, как исступленно целуются здесь Малфой и Грейнджер, ведь они бы не смогли остановиться. Непосильная задача для ума. Для тела. Скандал.
***
Малфой катает по столу яблоко, не отрывая глаз от Грейнджер, которая вновь сидит между своими отвратительными друзьями, довольная всем на свете. Они не виделись больше месяца… Нет, не так. Видятся они постоянно — он не касался её больше месяца, с того самого дня, когда рыжий придурок чуть не отправился к своим чистокровным предкам. И то, что он так давно не чувствовал её, сводит его с ума. Малфой даже на время оставляет мысли о Выручай-комнате, пишет матери нормальное письмо, а не жалкую отписку о том, что жив и занимается своим заданием, и даже пару ночей в неделю спит без кошмаров. Он будто выходит в другую реальность — альтернативную, где нет ни Лорда, ни Шкафа, ни необходимости убить Дамблдора, а есть только Грейнджер, которая доверчиво держит его за руку на людях, а их самая большая проблема заключается в том, что Нарцисса Малфой отказывается принять грязнокровную подружку сына. Ему очень хочется быть в этой реальности, которую он себе придумал. На это он тратит последние силы, не задумываясь о том, что будет в конце, — ни к чему думать, он знает, что будет в конце. Как не хочется признавать это, но он знает. Последним, что он увидит, будет зелёная вспышка Авады — которая сорвётся с палочки Лорда или директора, не всё ли ему равно. У него остаётся два с небольшим месяца — два месяца на всё. Поэтому он разрешает себе чувствовать всё то, что он чувствует. Разрешает себе проводить часы в Выручай-комнате, ничего не делая или читая. Или вспоминая, что и как сегодня делала Грейнджер. Или вспоминая, что и как Грейнджер сегодня делала в его фантазиях — он вообще много фантазирует. У него просто нет другого выхода. Эта реальность выдавливает из себя Драко Малфоя, где-то очень близко с неприятным шуршанием исчезают в воронке песочных часов последние крупицы его жизни. Он не дурак и понимает это, но с мужеством обречённого принимает. И позволяет себе то, что никогда бы не позволил в любом ином случае. Он позволяет себе думать о том, как было бы здорово пойти с Грейнджер в Хогсмид. Как здорово было бы погулять с ней по парку мэнора. Вместе сварить очередное невообразимо сложное зелье. Обсудить задание по трансфигурации. Как здорово было бы позволить себе немножко любить Грейнджер. Как здорово было бы убедить её, что он будет рядом вечность и чтобы она отдалась ему целиком. От этих мыслей ему тепло и приятно. Это куда приятнее, чем действительность. Драко Малфоя нельзя назвать храбрецом, он устал и он трус, поэтому из двух реальностей — ледяной и обречённой и настоящей и тёплой, выдуманной с Грейнджер, — он выбирает вторую. Грейнджер встаёт и направляется к выходу из Большого зала, на ходу посылая ему зовущий взгляд и даже легонько кивая — и это Гермиона-то Грейнджер. Досчитав до двадцати, а потом ещё раз до двадцати — для уверенности, встаёт и Малфой, бессознательно захватывая яблоко. У него нет ни малейшего сомнения, где он найдёт свою грязнокровку, — это должно быть не слишком людное место, куда и Малфой, и Грейнджер могут направиться, не вызывая особых подозрений. Он вступает во владения мадам Пинс и идёт мимо стеллажей всё дальше и дальше, подкидывая на открытой ладони яблоко. Тук-тук. Грейнджер поворачивается к нему и роняет из рук книгу, отчего ему становится просто невообразимо смешно. На мгновение она застывает, а может, это ему кажется, потому что он не может наглядеться, не может поверить… А затем она бежит к нему и, повисая на шее, начинает исступленно целовать так, что у него сердце стучит где-то в животе. Выроненное яблоко катится к книге, но им обоим всё равно. Он прижимает Грейнджер к стеллажу так, что ей наверняка больно от полок за спиной, но она будто бы не имеет ничего против этого. Она вообще отвечает так охотно, что Малфою на миг становится страшно, потому что живая Грейнджер не должна вести себя как Грейнджер из его фантазий. Но всё это совершенно не важным становится в ту минуту, когда она начинает гладить его затылок, взлохмачивая волосы, а другой рукой притягивая к себе за плечи. Она закрывает глаза и тяжело дышит, потому что он опускает руку и лезет к ней под юбку, поглаживая бедро и не встречая сопротивления. Дальше Малфой идти боится, потому что реальность и фантазии не должны совпадать. А ещё — но, возможно, это и не так — он не хочет, чтобы она принадлежала мертвецу. Возможно, он хочет дать ей шанс на нормальное будущее — и тогда это самый благородный поступок в его жизни. Но возможно — он просто боится переступить окончательно через свои принципы и предпочитает трахать грязнокровку в мечтах, а не наяву. Никто не знает, он не знает. Он знает, что у них около семи минут, а потом ей нужно будет идти на Чары, а ему — на Трансфигурацию, поэтому судорожно расстёгивает верхние пуговички на её форменной рубашке — кажется, Грейнджер единственная девчонка-шестикурсница, которая ходит в форменных рубашках под мантией, — прижимается лицом к её шее и вдыхает запах Грейнджер из ямки между ключицами. Она запрокидывает голову и начинает едва слышно что-то бормотать, когда он проводит языком по её шее, собирая медово-коричный аромат её кожи, когда целует одинокую веснушку под левой ключицей, когда прикусывает кожу над белой тканью её бюстгальтера. А потом повторяет это ещё раз в обратной последовательности. А потом ещё раз. И ещё. Хорошо, наверное, что он не слышит, что она бормочет между вздохами: услышь он своё имя или просьбу о продолжении, ни о каком уходе через семь минут не шло бы и речи. Впрочем, услышь он просьбу прекратить — также ничего хорошего не произошло бы. Возможно, Грейнджер совмещает всё это. Семь минут заканчиваются, и он отступает, тяжело дыша и облизывая губы. Грейнджер приводит себя в порядок, пряча румянец за рассыпавшимися прядями волос. — Акцио, книга, акцио, яблоко, — лениво говорит он, не желая покидать уютную тишину библиотеки. Раскрытая на главе о Выручай-комнате книга наводит его на одну мысль… — Грейнджер, — окликает он девушку, собирающуюся уходить. Она поднимает глаза и смотрит с любопытством и теплотой, и ему хочется сказать ей что-то совсем глупое и до одури романтичное. Но он сдерживает этот странный порыв. — При незримом связывании имеет значение, какая берётся константа — для одушевлённых предметов или нет? Нужно ли задавать особые условия отдельно по одушевлённым объектам и отдельно по неодушевлённым? — В глазах Грейнджер что-то мелькает, и она приостанавливается у выхода из их укромного уголка. — Согласно справочнику Кайцера-Брейегеля, следует задавать, причём отдельно указывать координаты для обоих состояний, — задумчиво отвечает она и хочет добавить что-то ещё, но Малфой останавливает её негромким «спасибо». — Увидимся, — говорит он, по-прежнему облокачиваясь на стеллаж и не отрывая от неё глаз. Грейнджер кивает и уходит, чуть улыбаясь. В апреле Драко Малфой слизывает вкус счастья с кожи Гермионы Грейнджер. В апреле мир есть счастье, а поскольку он уверен, что умрёт ещё до того, как станет совершеннолетним, он особенно ценит это ощущение счастья. Наверное, у него сейчас получился бы и Патронус — и Малфой стискивает зубы и кулаки, чтобы не остановить Грейнджер ненужными им обоим словами.
