Волчонок

Нет, в этот раз Дамблдору не отвертеться от объяснений! Что значит - «едва не захлебнулись собственной кровью»? Чего ещё можно ожидать от этого бездонного колодца тайн по имени Эйнджел Йорк? -Северус, успокойся... - Дамблдор мягко прервал поток вопросов. - Всё не так страшно. Конечно, следовало бы рассказать тебе всё с самого начала, но ситуация и так была не самой обычной, всё таки Эйнджел старше своих однокурсников... Понимаешь, Йорки всегда жили несколько обособленно, в обычном маггловском городе, и довольно странно для семьи чистокровных волшебников: старались как можно меньше общаться в остальными магами и почти не пользовались своими способностями. Возможно, именно поэтому пожар, случившийся в их доме, тушили обычными средствами... что и привело к гибели старших Йорков. Осталась только Эйнджел, ей тогда было четыре года. Её отправили в приют святой Анны... наверное, не самый лучший. Девочка была уже достаточно большой, чтобы понимать, кто она, но всё же недостаточно взрослой, чтобы скрывать свои способности. Из-за чего и заработала несколько... э-э-э... неоднозначную репутацию... -Чокнутая Энджи... - пробормотал Снейп; директор только вздохнул. -Да. Девочке пришлось нелегко, сам знаешь, какой у неё характер. Мне очень жаль, что мы не нашли её раньше, можно было бы избежать многих проблем... Мы и так едва успели... Ты наверняка слышал об этом странном суеверии, распространённом среди магглов, что ведьма потеряет свою силу, если... - Дамблдор замялся, будто затруднялся с подбором слов. - если лишить её невинности. И несколько старших воспитанников приюта решили... лишить ведьму силы. И осуществили своё намерение. Эйнджел после этого едва не умерла, а когда поправилась, решила отомстить обидчикам. Мы до сих пор не знаем, что она сделала, но, когда их нашли, все пятеро истекали кровью. Мы только зафиксировали использование магии в приюте, решили, что это кто-то из наших учеников. Так мы и нашли Эйнджел... и вовремя, ещё немного — и получили бы второго Тома Реддла. Ты же понимаешь, чем это могло закончиться... Снейп вернулся в свой кабинет в состоянии глубокой задумчивости. Да, Волчонок действительно не нуждалась в сочувствии - но только потому, что простого сочувствия здесь было мало. Северус невольно сравнивал своё детство и детство своей студентки. У него, по крайней мере, была мать, которая любила его, заботилась, как могла защищала от нападок отца, пусть и не всегда успешно. Был дом, в который можно было приехать на каникулы; да, из-за постоянных скандалов родителей он старался побыстрее вернуться в школу, но это был его дом, он и теперь у него есть. А что есть у Эйнджел? Даже на летние каникулы она остаётся в школе, помогает в теплицах, присматривает за животными... Ни друзей, ни врагов — даже слизеринцы, зная её взрывной нрав, стараются держаться подальше. Раньше он думал, что у девушки просто скверный от рождения характер, но теперь, после рассказа Дамблдора, понял — это защита. Эйнджел, как и он сам когда-то, построила вокруг себя стену и отгородилась ею от остальных людей, чтобы никто не смог больше причинить ей боль. -Лучше ненавидьте, но не лезьте в душу... - пробормотал Снейп и вспомнил — злополучная чёрная тетрадка так и осталась лежать на его столе. После недолгих колебаний профессор всё же взял её в руки, открыл. Обрывки стихов, выписки из книг, но ближе к концу — что-то вроде дневника. Всего несколько страниц записей. А вот и запись, которую Волчонок сделала у поля для квиддича. «...Вот так и понимаешь, что вся твоя защита рухнула, что зависишь теперь от другого человека — когда единственное, что может хоть немного успокоить грызущую изнутри тоску, - воспоминание о нём. Когда единственное, что позволяет сохранить хоть крупицы рассудка, - мысль о том, что он рядом. Пусть безразличный, холодный, чужой — но рядом. Его можно видеть, слышать его голос — и держаться за него, как за соломинку... Когда горло перехватывает от тупой боли в сердце, и единственное, что можешь прохрипеть, - его имя... Вот так и понимаешь, что...». -Я не имела ничего против того, чтобы вы прочитали мои стихи, - и тетрадь бесцеремонно выхватили из рук Снейпа. - Но я не давала вам разрешения читать мой дневник! Эйнджел Йорк собственной персоной — глаза горят, ноздри раздуваются, губы дрожат - жутковатая смесь возмущения и ярости на лице. А руки рвут в клочья страницу, которую он только что читал. И, повинуясь какому-то странному порыву, Северус схватил девушку за плечи и встряхнул. -Успокойся! Что такого страшного... - и забыл, что хотел сказать, настолько удивило его то, что случилось дальше. Волчонок - гордая, надменная, жестокая, непробиваемая стерва, от которой шарахались даже некоторые преподаватели — вдруг обмякла в его руках и... заплакала. А он, поражённый этим зрелищем, только и мог, что прижимать её к себе, гладить по встрёпанным волосам и бормотать какую-то успокоительную чушь. -Простите... - Эйнджел отстранилась, смущённо отводя глаза. - Я не знаю, что на меня нашло... Последний раз я плакала, когда мне было пять... И эти простые слова, произнесённые охрипшим, чуть дрожащим голосом, перевернули что-то в душе. Не было больше ни учителя, ни студентки — были два человека, тонущих в своём одиночестве и отчаянно нуждающиеся хоть в чём-то — в соломинке, ниточке, паутинке — чтобы не захлебнуться в нём.... Кто первый сделал шаг вперёд? Чьи губы первыми открылись навстречу другим? Это уже было неважно — остались только живое тепло тела под ладонями, живое тепло дыхания на коже... Хрупкое девичье тело в сильных, уверенных руках... Тонкие пальчики, скользящие по шрамам на теле мужчины... Бессвязный шёпот... Ничего не имело значения — ни её неопытность, ни его неловкость, ни жёсткий пол, ни незапертая дверь... Только тёплая волна, смывающая боль — пусть не насовсем, но теперь какое-то время можно дышать... жить... -Скажи, профессор, что мне делать дальше? - она одевалась спокойно, не торопясь. - Мир перевернулся... уж не знаю, на чём он там стоял до этого... Я столько лет строила эту стену — а теперь просто чувствую как она разваливается — кирпичик за кирпичиком... -Что делать? Жить. Просто жить дальше. - он смотрел, как девушка подходит к двери. - Ты сильная, ты сможешь, я уверен... Эйнджел ушла; Снейп даже не попытался её задержать — понимал, что она всё равно не останется. Кое-как оделся, собрал разбросанные по полу обрывки дневника - не хотелось, чтобы домовик прикасался к ним. И потом долго стоял перед камином, медленно, по одному бросая в огонь клочки бумаги. А вот и тот, недочитанный, фрагмент... «...от тупой боли в сердце, и единственное, что можешь прохрипеть, - его имя... Вот так и понимаешь, что любишь... Я люблю вас, Северус...». Первая мысль — догнать, вернуть, но... нет. Если бы Эйнджел хотела. чтобы он знал — сказала бы. Волчонок Йорк не из тех, кто будет молчать из ложной скромности. Девочке ещё предстоит понять, что её жизнь только начинается, и если эта любовь поможет ей в этом — что ж, значит, жизнь прожил не напрасно... Утром под дверью кабинета Снейп нашёл листок бумаги. «В первое утро после войны Я очнусь чуть живой, но свободной - От грызущей тоски, от ненужной вины И от ненависти холодной...». При встречах она ни жестом, ни взглядом не напоминала о том вечере. Профессор с удивлением узнал, что всё свободное время Эйнджел стала проводить в больничном крыле, помогая мадам Помфри. Через два месяца, сдав выпускные экзамены, Волчонок уехала учиться на колдомедика. Спустя год Снейп получил посылку с обратным адресом «Больница св.Мунго». В ней была простая чёрная тетрадь, совершенно пустая, не считая единственного слова на первой странице - «спасибо».