Robusta in our love

      Юноша тянется короткими пальцами за спину, расплетая нехитрый узел фартука и позволяя темно-коричневой материи повиснуть на шее. Привычно ведет рукой, пропахшей кофе, по слегка отросшим блондинистым волосам и вздыхает устало-устало, опуская веки и блаженно разминая затекшую шею. Откуда-то из-за закрытой двери, ведущей в зал, тихо играет джаз.       Чимин наконец освобождается от рабочей одежды — через голову снимая фартук, ставший уже, кажется, второй кожей, и расстегивая идеально белую рубашку — оставляет ее в виде аккуратной стопки в кожаной черной сумке. А потом несколько секунд задумчиво перебирает подушечками пальцев одинокий браслет на запястье левой руки, направив взгляд карих глаз в никуда, и точно так же перебираются мысли в его голове: неспешно и в четко соблюдаемом порядке, как шестеренки. Нужно заскочить домой, чтобы кинуть сумку с вещами, сходить в душ и переодеться, думает юноша, заказать такси часов на восемь. Он через силу игнорирует внутреннее нежелание ехать через весь город на окраину в вечер пятницы трудовой недели, которая закончилась очередным рабочим днем только из-за того, что знакомый сонбэ молебно попросил выйти на смену в день своего рождения, обещая предоставить своему «любимому» хубэ «только лучшую выпивку» на всеобщем праздновании. Отказываться от такого приглашения Чимин принципиально не стал: невежливо, да и почему бы не напиться на халяву. В свои двадцать три с хвостиком он считал это вполне нормальным времяпрепровождением.       На улице — противный моросящий дождь, характерный для южнокорейской погоды во второй половине октября. Не замеченное никем из-за стягивающих небо серых туч солнце уже давно село, отчего температура за окном ощутимо упала градуса на три. Сыро, промозгло и тошно. До такой степени, что ноги безразлично тонут в появляющихся лужах, а музыка в грязно-белых наушниках отходит куда-то на второй план, утопая в рое бесполезных серых, как погода, мыслей. Холодный свет безликих фонарей заставляет щуриться, превращая от природы узкие глаза в две щелки, бесцветные люди, почти сбивающие с ног, проходят, кажется, сквозь, а ветер заставляет ежеминутно ежиться, посылая по медового цвета коже мурашки. Под двубортным пальто цвета горчицы у него только футболка — это очередной раз безапелляционно доказывает Чимину, какой же он, черт побери, тупой. Именно сейчас мамино обидное «дурная башка» приходится к ситуации как нельзя кстати.       В маленькой квартире его никто не ждет, кроме преданного холодного мрака, который встречает Чимина невесомыми объятиями, жмется к плечу, а юноша и не торопится включать свет. Пак скидывает сумку, улавливая характерный глухой звук, с которым та приземляется на пол, и, не глуша Элтона Джона в наушниках, неаккуратными движениями скидывает свои ботинки-челси. По обнаженным рваными джинсами коленкам ударяет мерзкий сквозняк, появившийся из-за открытого утром кухонного окна и свободно гуляющий теперь по комнатам. В стенах его квартиры почти так же холодно, как и на улице — Чимину все равно. Так он думает, а сам встает на носочки и тянется, чтобы закрыть форточку.       Юноше некому звонить, некого предупреждать о том, что его не будет допоздна и что он оставил приготовленную говядину в сковородке на верхней полке холодильника: Чимин одинок. Парень свыкся; он уверен в этом, когда завтракает, обедает и ужинает в режущей уши тишине, когда, лежа в кровати, в одиночестве смотрит дорамы по ночам, вслух умоляя или ругаясь на экран, когда возвращается в пустую квартиру, каждый раз надумывая завести домашнюю зверушку. Но Чимин старательно игнорирует, настойчиво стирает из своей памяти моменты, когда, невзначай взглянув на отражение в зеркале, он давит в себе истерику, взрывающуюся вулканом из обжигающей лавы слез и искусанных в кровь ежевично-малиновых губ. Чимин проходит с кухни в небольшую гостиную, объединенную со спальней, у двери чуть ли не задевая большую коробку, которую он себе уже второй месяц клятвенно обещает разобрать. Внутри какие-то старые фотки со времен старшей школы, различного рода книги для подготовки к экзаменам, выпускные альбомы, аттестаты, диплом бакалавра… Ненужные вещи. Чимин сам себе ухмыляется как-то слишком едко, обзываясь лузером, когда внезапно вспоминает, что никто не будет ревновать, если сегодня вечером его, случись такое, подцепят. От собственных мыслей тянет блевать — быстро стягивает с себя одежду, покидав ее тройным слоем на застеленную постель, и стремительно направляется в душ, желая привести тело и мысли в порядок. До выхода чуть более сорока минут: оповещают электронные часы с широкого экрана смартфона.       Все проблемы Чимина надежно поселились у того в голове. В прошлом обаятельный и энергичный юноша теперь находил себя апатичным и асоциальным, не доверял сменявшим друг друга друзьям и знакомым, в какой-то паранойе убеждая себя, что так лучше, стоило взору узреть очередную спину оставлявшего его человека. Они появлялись и исчезали на полароидных фотографиях, которые юноша расценивал не иначе, как потраченную зря бумагу, растворялись в толпе незнакомцев и неизменно говорили; постоянно нервировали разговорами о том, что юноша сам создал свое одиночество, собственноручно выложил вокруг себя глухую стену, о которую биться — больно и безрезультатно. Они говорили ему прекратить смотреть на всех волком, начать доверять людям, а Пак никогда внутренне не соглашался, борясь с желанием закрыть уши руками. И каждый раз одними губами произносил: «Это он виноват». Копаться в чужом грязном белье не у всех находилось достаточно желания, а потому «он» так и остался самой вымученной загадкой Пак Чимина, которой тот всегда любил напускать пыли в глаза. Время шло — он упорно, из собственного желания, топтался на месте, будто сидел в песочнице, как противный, капризный ребенок. Колупал давно зажившие ранки. «Никто не поймет. Не способны» — все с такой же всеобъемлющей обидой и каким-то жалким подобием гордыни читается в темных, как ночь, глазах, в которых, кроме мутной пелены, ничего, совсем. Пустота, ставшая для него комфортным пространством жизни, в которую Чимин кутался, как в теплое одеяло холодным дождливым днем.       Черные кляксы теней расползаются по коже век, медленно, как снег, осыпаются на большой по размерам вязаный свитер, пачкают подушечки пальцев в темном тальке. В маленькой ванной, освещенной лишь оплетенной вокруг зеркала подсветкой, Чимин выглядит как искусство. Серые линзы перекрывают цвета горького шоколада глаза, красивая линия чуть влажной после душа шеи, объятой ореолом сладкого парфюма, спускается к провокационному вырезу растянутого свитера, оголяющего ключицы, узкие темно-синие джинсы демонстрируют красивые рельефы мышц. А он смотрит и видит перед собой одно лишь убожество, никому ненужное, жалкое. Бесполезное. Ему бы сейчас в руки лезвие да бутылку дешевого вина — Чимин остервенело мажет пальцем по губам, стирая нанесенный минутами ранее блеск, лохматит волосы и зачем-то проверяет телефон. От самого себя тошнит, от всех этих тупых шмоток и разукрашенной рожи. Зачем наряжается, как телка, зачем пытается придать себе хоть каплю привлекательности?! От мысли, что это для чьи-то чужих взглядов, в грудь нехило так ударяет отвращение. Чувство собственного достоинства яро пытается вырваться из внутренней клетки, почти уже дотягивается до ключа, и тут в крашеную голову врезается классическая фраза, после которой все попытки юноши хотя бы приподняться с разрываемых болью колен уходят в минус. «Ему ты и такой не нужен» — нежно смеется голос в голове, а Чимин то ли скалится, то ли жмурится, чтобы не расплакаться, и вылетает из ванной. «Его больше нет» — пылко отыгрывается он, выключая свет и утопая во мраке. И заваривает себе кофе. В турке.       В половину девятого экран смартфона, покоящегося в пальцах парня, внезапно загорается, освещая желто-черный салон такси, мчащего по мокрому асфальту бесконечного шоссе, голубой вспышкой. Чимин щурится с непривычки. Хосок-сонбэ звучит уже как-то полупьяно. — Чимин-а, — тянет он так искренне, что юноша прощает ему подобную неформальность, хотя все равно кривится, — могу я быть уверен в том, что прямо сейчас ты едешь ко мне?       Парень отворачивается к окну, прижимая телефон к проколотому уху, отчего сережки едва заметно царапают защитное стекло, томно смотрит на чернеющий за стеклом океан, бьющийся остервенело о невысокие прибрежные камни, и мысли его уводит совершенно в другую сторону. От вида пенящейся смоляной волны в груди расползается спокойствие, на какие-то доли секунд становится легче, отпускает. Юношу словно отделяет от этой реальности, растворяет в небе и бережно уводит на дно, сливая с великой силой природы. Пролетающие мимо высокие фонари автострады застывают на месте, наступает тишина, приятная, пустая. Запретный комфорт в условиях адского города.       А потом кто-то заливисто смеется прямо на ухо, и вот он Чимин: снова на заднем сидении пропахшего никотином салона пыльно-серого автомобиля посреди автострады. Снова то же тело, те же проблемы с нехилыми заскоками, та же работа, та же песня играет в голове и то же искореженное сердце, которое юноша с радостью бы сдал в обмен на новое, потому что с таким жить — невыносимо. Он глотает собравшуюся во рту слюну и, облизнув губы, отвечает: — Должен сказать, я польщен таким количеством внимания к моей персоне. Хосок на том конце не сразу, но все-таки отзывается. Чимин успевает случайно поймать короткий взгляд водителя через зеркало заднего вида. — Ну не будь таким скованным, Чимин-а, прошу- нет, умоляю тебя! — ноет сонбэ, а юноша только пальцы загибает, сколько раз уже слышал избитую фразу из уст коллеги. Чон Хосок упрямый.       А еще он видит, что Чимин не рвется к новым знакомствам и что вытащить из него какую-нибудь информацию о себе не так уж и просто. Пак Чону нравится, очень нравится; он классно (по-особенному) готовит кофе, классно выглядит, классно говорит и шутит, голос у него классный, приятный до дрожи. Хубэ весь как ожившая страница книги. Только вот к себе он не подпускает с явным фанатизмом.       Хосок не дурак вовсе и никогда им и не был, догадывается сразу: всему виной какая-то душевная рана, оставшаяся внутри уродливым рубцом, за который стыдно, который хочется спрятать — да не получается. И, набрав в руки гору ярко-желтых спасательных кругов, он один за другим бросает их утопающему, которому, честно говоря, все равно: он как тонул, так и продолжает тонуть, изображая для пущей драматичности тщетные барахтания. Хосок не знает, почему так самозабвенно бросается на помощь почти что совсем незнакомому человеку, но неизменно находит себя в навязчивом желании перемахнуть через борт. Да он и не думает совсем, ведь помочь ему хочется больше, чем безрезультатно копаться в человеческой психологии. Времени читать Фрейда, давно пылящегося в книжном шкафу, у него, увы, нет — у него жизнь кипит. — Я уже в пути, — не имея желания раздувать эту тему до размеров вселенной, коротко и четко поясняет хубэ, после чего буквально слышит улыбку, рисующуюся на губах своего сонбэ. — Как я счастлив, меня в день рождения собирается навестить сам Пак Чимин! Вот это сюрприз, айгу! Неужели я сплю?! — дурачится Хосок, а Чимин невольно приподнимает уголки губ. — Уже не терпится затусить вместе с тобой. Еще Чон заметил, что Пак не умеет отказывать. Толщу приглушенной фоновой музыки прорезает чей-то настойчивый голос, зовущий Хосока. — Простите, что отрываю от празднования, сонбэним, — почему-то извиняется юноша, после чего слышит непонятный гортанный звук с того конца провода, принадлежащий Чону, и почему-то становится неловко. — Зови меня «хеном», ладно?       Заносит на полной скорости.       И нет, не ладно, хочется ответить Чимину. Ему вообще хочется протестующе, по-детски обиженно сбросить вызов, потому что «хеном» он никого больше не назовет. Не в этой жизни. Чимин недвусмысленно молчит, сжимая челюсть и заставляя напрячься желваки, отводит взгляд к противоположному окну, а Хосоку и так все понятно. И даже обидно немного от того, что все его искренние попытки помочь разбиваются хрупким стеклом о бетон глухой стены, существование которой на собственном опыте замечают все, кроме самого ее обладателя. — Жду, — только сухо обрывается Хосок на прощание.       Экран внезапно гаснет — в уши снова, как и пару минут назад, бодро ударяет «Сердцеедка» от G-Dragon'a. Парень думает над этим еще секунду, а после пальцы незаметно расслабляются, и голова опускается на мягкий подголовник. Усталость ломает кости, потребность в сне впервые за день резко дает о себе знать; на задворках сознания Чимин вдруг задает себе вопрос, зачем вообще согласился? Разворачивать машину поздно: по деньгам получится больше, чем в случае завершения текущего маршрута. Юноша воспроизводит всю ситуацию в голове, насильно пытается выделить положительные стороны и сразу же натыкается на одну такую: мысль о предстоящей пьянке до потери памяти, которая не будет стоить ему ровно ничего, умело тушит разыгравшийся внутри огонь недовольства. Парень умиротворенно прикрывает веки. По его лицу ползут оранжевые полоски света, на горизонте, за его спиной, расплывается в темноте огнями большой город, вырваться из которого — все равно что сделать глоток свежего воздуха. Юноша путается в длинных проводах, увязая только сильнее, и не до конца понимает, наушники это или тянущиеся по всему побережью нити переплетенных фонарей.       Ему бы перестать жить прошлым и отпустить пилящий мозги образ, которому, кроме как «ненавижу этого ублюдка», ничего не достается, перестать каждый день распевать мозолью на языке панихиду по самому себе шестилетней давности, перестать, пробираясь через липкую грязь, ходить и класть увядшие ромашки на холодную плиту могилы неудавшихся по неопытности отношений. Ему бы жить начать.       А Чимину это не нужно; Чимин привык тешить себя чужой виной, он не в состоянии понять, принять тот факт, что это — его главная ошибка, его смертельный грех. Уродливый сорняк, произрастающий в самом сердце райского сада, среди потрясающе красивых цветов, который садовник не замечает в упор. Картина портится этим непонятным страшным пятном, ее цена падает, определяя полотну место в самом дальнем углу маленького выставочного зала, где с потолка сыпется штукатурка. Пак Чимин прирос к этой боли — она стала смыслом его жизни.       Мокрый асфальт шепчет что-то под ногами, оставаясь грязными пятнами на джинсах. Чимин оглядывается и замечает в темноте несколько курящих под моросящим дождем молодых людей, чей горький дым от сигарет растворяется во влажном воздухе. Юноша еще несколько секунд топчется на пороге, осыпаемый мелкими каплями, а после звонит в дверь дома, снятого сегодня специально для торжества. Мысль о том, что за громкой музыкой его, скорее всего, не будет слышно, приходит на ум слишком поздно, и только Чимин собирается войти самостоятельно, как перед ним распахивается дверь. На пороге Хосок, чья солнечная улыбка, кажется, ослепляет глаза на несколько секунд. От сонбэ веет не кофе, как обычно — свежей лавандой и бергамонтом, совсем немного ирисом, а еще счастьем; этот аромат Чимину нравится, безумно. Негромкое чиминово «с днем рождения, сонбэ» тонет совершенно в звонком голосе стоящего в нескольких сантиметрах юноши. — Чимин-а! — Широко улыбается он и неожиданно заключает чуть замерзшего и промокшего Чимина в крепкие объятия, прижимает к своей теплой груди, окутанной мягким лонгсливом в бело-синюю полоску. Ненавязчивый нежных запах одеколона Хосока окутывает Чимина мгновенно, на секунду ему даже становится приятно. На секунду он забывает себя, свои чувства, песню, назойливо играющую в голове, запах кофе, цвет собственных линз, капли дождя на шерсти пальто, пульс в кровеносных сосудах — все. И просто отключается, позволяя своему начальнику, который давно уже пересек эту грань в его глазах, вот так по-дружески себя обнимать.       Потом Чимин вдруг приходит в себя. Но Хосок уже не прижимается к нему, да и голову не кружит от переизбытка лаванды — сонбэ приглашает войти, что юноша и делает, с трудом проглатывая произошедшее несколькими секундами ранее. Для него это, кажется, обычное дело, думает Чимин и, пытаясь повесить пальто на переполненную верхней одеждой вешалку, чувствует, как плечи начинает параноидально колоть от прикосновений чужого человека. Для него это пустяк, с раздражением думает юноша, а мне потом мучиться. Хмурясь, снимает ботинки, злясь, распрямляется, негодуя, оттягивает свитер, как ни в чем не бывало смотрит на Хосока и будто не знает, что делать. Тот улыбается и зовет за собой, поднимая с пола свое недопитое пиво. Вечер Чимина начинается со стакана фильтрованного.       Голова начинает немного идти кругом, когда количество опрокинутых стаканов достигает трех пальцев на руке. Для юноши подобное чувство весьма приятно: тяжкие мысли выпадают в осадок и растворяются, на губах то и дело пестрит легкая улыбка, а все вокруг начинает казаться смешным до одури. На этой стадии опьянения Чимин чувствует себя прежним: внутренние тормоза понемногу отпускает, слова сами льются изо рта, губы изгибаются в усмешке, и наружу выходит тот природный шарм, что запихан по будням куда-то глубоко за толщу острой скованности. После третьего стакана Чимину даже становится немного все равно на руку Хосока, перекинутую через его плечо. — Знакомьтесь, это Чиминни! — в очередной раз подводя юношу к какой-то группе молодых людей, представляет Хоби, пока Чимин прикладывается губами к высокому стакану. — Если вы хотите попробовать лучший кофе в мире, закажите у него моккачино! Не пожалеете! — Джун, Сокджин, это Чимин, я вам про него рассказывал, — где-то в промежутке между десятью и одиннадцатью вечера знакомит его Хосок с длинноногими юношами, раскинувшимися на диване в гостевой комнате. Громко играет музыка. — Чимин, это Тэхен. Тэхен, Чимин, — ну совсем веселым голосом озвучивает Хосок, когда на электронных часах в углу пол двенадцатого, а Чимин только и чувствует что легкость во всем теле и еще немного — кайф. Желанные часы свободы над собой. — Гукки, — тянет сладко Хоби, перекрикивая музыку, чтобы окликнуть уткнувшегося в телефон юношу, в темноте прислонившегося к стене. — Тэхенни сейчас один на кухне.       Хосок смеется слишком уж гадко, когда брюнет поднимает на него глаза, испуганно цепляясь колким непонимающим взглядом за Чимина, а после сверлит им Хоби, видимо смущаясь. Хосок только наиграно цокает языком, смотрит на него, мол, успокойся, свой, и улыбается. Чимин смеется по-доброму над тонсеном и невольно вспоминает себя шестилетней давности — в нем рождается и мгновенно погибает грусть — но тут же забывает под давлением размешенного в крови алкоголя. За окном полночь. Чимину хорошо.

Depeche Mode — Suffer Well

«Я забью на все, ведь страдать полезно…»

      Хоби знакомит его, кажется, со всеми здесь присутствующими; их так много, что Чимин уже даже и не помнит, с кем ему удалось пообщаться, с кем — нет, этот калейдоскоп «чужих» так и остается для него абсолютно бесполезной стекляшкой. Юноша опускается на мягкий диван, когда сонбэ отлучается покурить на улицу, и блаженно вытягивает ноги вперед, прикрывая налившиеся свинцом веки, которые удерживать с каждым часом становится все тяжелее: дает о себе знать ранний подъем. Музыка не стихает ни на минуту, пронизывая насквозь, как радиация, тело мощными волнами, и чьи-то громкие выкрики расплываются на ее фоне небрежными пятнами. Чимин не знает, сколько в него влито алкоголя — не помнит уже, счет остановился на пяти стаканах спиртного, которое выветривалось из организма и тут же восполнялось его хозяином. Голова к тому времени вообще теряет какой-либо вес. Хочется спать. — Чиминни! Чиминни! Ты че, дрыхнуть собрался?! — по прошествии минут десяти или двадцати пронизывает слух голос Хосока где-то рядом, и Чимин пытается открыть глаза, но получается не сразу. — Я тебе тут еще нового друга привел. Словосочетание «новый друг» неосознанно вызывает у сонного и еще немного пьяного Чимина недовольный оскал. Ну, неужели опять? Он выставляет руки за спину, чтобы приподняться, и сводит красивые коленки вместе. — Я не спл-       Не успевает договорить, как его мутный еще взгляд врезается во что-то худое, страшное и с темными волосами. Под линзами цвета собственной осыпающейся в пепел души незаметно, как сужаются зрачки. Дыхание перехватывает тут же, без замедления, и Чимин вот так глупо оказывается на грани смерти от асфиксии. Внутренняя система отрубается с характерным звуком. И это ну пиздец полный.       Сердце вдруг вспоминает о своем существовании и резко начинает колотиться с такой силой, что на коже ощутимо проступает пот — бросает в жар. Чимин чувствует, как начинает колебаться ткань свитера, прямо над тем самым местом, куда с беспощадной точностью был совершен выстрел несколькими секундами ранее. И как горят щеки и бьется кровь о стенки артерий он тоже чувствует. Становится страшно, что собственное тело так ярко реагирует на его появление, но поделать Чимин с этим не может ровным счетом нихера, как бы ни пытался себя успокоить: перед глазами во всю свою мощь расцветает целая палитра. Что он здесь забыл?! — Познакомься, Чимин-а, это Мин Юнги, — доброжелательно объявляет Хосок, улыбаясь все той же своей светлой улыбкой, на которую еще несколько минут назад удовлетворенно отвечал Чимин и которая теперь расползается коварно выпущенным в кровь ядом по венам. Не могут отвести друг от друга взгляда — с каждой секундой Чимину становится только хуже. «Зачем?! Зачем Хосок это сделал?!» — мечется он в неконтролируемой панике, точащей зубы о ребра. Блять.       Зачем вообще приехал? Остался бы дома досматривать третий сезон слезной дорамы и не задыхался бы теперь дымом горящего перед глазами прошлого, сидя в душной гостиной чужого дома, пока грудь разрывает то ли от громкой музыки, то ли от слетевшего с катушек сердца. Чья-то запутанная любовная история в перспективе выглядит много лучше, чем его, чиминов, собственный провал, падение, из-за которого семнадцатилетний Пак Чимин остался гнить на дне бездны. Который теперь хищным волком, латентным убийцей стоит напротив, спустя всего каких-то пять лет.       Пьяным он себя больше не чувствует. Чувствует только то, как внутри против его воли заново образовываются, разрастаясь, давно зажившие раны, топят в крови внутренние органы. Чимин пытается ухватиться за их края, удержать, но больно. Очень больно, и боль эту он ничем не сможет перекрыть еще очень долго. Минимум шесть гребанных лет. — Очень приятно, — откликается безжизненно Юнги голосом, который Чимин тщетно не мог, пялясь бессонными звездными ночами в потолок, вспомнить уже как два года, а теперь не может выдавить из себя ни звука — только выражение какой-то беспомощности на лице, жалости, испуга. Горло дерет от переизбытка колючих эмоций, а он сидит и давится ими, не в силах проглотить.       Будто никогда и не встречались. Забавно, думает Чимин, стремительно наполняемый ненавистью и желчью, готовой выплеснуться наружу. Почему-то дрожат руки. Может, вообще уже и не помнит? Видеть его так странно и обычно одновременно, словно и не было этих пяти лет, кипящих негативом и полным отторжением себя, словно все это было только вчера; словно Чимину снова семнадцать, душа его преисполнена желанием попробовать мир, и ладонь так идеально ложится в руку любимого человека. Только вот теперь в руке его допитый почти стакан пива, по паспорту двадцать три, и время ушло куда-то. А Юнги — когда-то его Юнги — не изменился, в отличие от Чимина, совсем.       Юноша неуклюже кивает, быстро отводит глаза и спешит приложиться к стакану вовсе не потому, что в горле пересохло — чтобы утопить стонущую душу в алкоголе. Хочется напиться уже не только до потери памяти, но и рассудка. Охмелевший Хосок, к великому сожалению, не замечает совсем ничего, и потому сажает Юнги прямо рядом с Чимином, колено к колену, на этот по-блядски узкий диван. Чимин случайно втягивает носом его аромат, не потерпевший изменений даже за столь долгий срок, и тут же жалеет: хочется зашипеть, как кот обезумевший, заплакать от почти уже саднящей ностальгии. У запахов самая хорошая память, кричит что-то внутри. Юнги пах так же и когда Чимин утыкался носом хену в шею, и когда ерошил ему волосы; им пропиталась каждая юнгина вещь, включая и самого Чимина. Этот родной и любимый некогда аромат одеколона теперь вызывает спазм дыхательных путей и душит жестоко, до сильного кашля, без намека на жалость. Раны кровоточат — задета важная артерия — он путается в бинтах, пачкает руки в крови и попутно обливается бензином. Но у Юнги он помощи не попросит, нет, и, даже находясь так близко, из собственной полумертвой гордости не позволит, чтобы хоть капля крови попала на белоснежную рубашку хена. И лучше бы все осталось так, как было, думает Чимин, сжимаясь на диване из-за присутствия Юнги спустя шесть лет и пытаясь не чувствовать совсем. Он яро ненавидит все, что между ними было. Катись к чертям, Мин Юнги! — Сонбэним, я налью себе что-нибудь покрепче? — говорит, приподнимаясь, Чимин, намереваясь слиться поскорее, но Хосок пресекает его идеально-продуманный план, заставляя еще раз ощутить прошедший по телу жар. Гостеприимно останавливает, встает и уходит сам, ухудшая положение настолько, что юноша готов волосы на себе рвать от напряжения: они остаются вдвоем. Как-то совсем похер, что дом полон людей.       Оба молчат, понимая, что сказать друг другу совсем нечего. Заводить приятельские разговоры после тяжкого разрыва неловко и тупо до безумия, даже спустя столько времени; не то чтобы они вообще хотели. Да и пять лет — не месяц, не шесть, не год и даже не два, это целая маленькая жизнь, которую Чимин, к собственному сожалению, помнит от начала и до конца, но совсем ничего не знает о том, как провел те же самые шестьдесят месяцев Юнги. Убивался он или пил, может, радовался и верил… любил? Чимин стискивает зубы, почти горит искрящим пунцовым пламенем, чувствуя на себе тяжелый взгляд темных глаз Юнги, и старательно пытается это (и его тоже) не замечать, вручную остервенело поднимая всю хранящуюся в себе стотонную ненависть руками из фарфора, которой за пять лет накопилось меж ребер предостаточно. Воспаленный мозг мучает только с одним вопросом: почему из всех людей на планете здесь оказался именно он?! И Чимину узнать хочется не меньше.       Хосок возвращается с блестящей бутылкой текилы, закидывает по-свойски руку на тонкое плечо рядом сидящего Юнги и щедро разливает три шота, при этом не переставая довольно улыбаться. На этом диване им тесно втроем. — Прости, я сегодня за рулем, — тут же отказывается от выпивки Юнги, виновно заглядывая в глаза именинника, которые грустнеют на мгновение, а потом украдкой замечают за ним какого-то чересчур потерянного Чимина. Начинают светиться, как два ярких софита. — Приехал только к часу ночи, так еще пить со мной отказываешься! — ругается Хосок, но глаза у него такие добрые, что все попытки пристыдить друга терпят поражение. — Обижаешь, хен! И так вкалываешь по самое не горюй!       Чимин просто сидит и не понимает, уставившись на свою наполненную текилой стопку. Мозг резко вырубает, как старый компьютер, который вырвали из розетки. Как вообще так получилось, что они оказались знакомы?! Убежав до сбитого дыхания далеко и зарывшись в безликие улицы большого города, как в опавшую листву, от всех призраков прошлого, Чимин более чем был уверен, что проделал хорошую работу; но в нескольких сантиметрах от его собственного прямо сейчас юнгино худое плечо под тканью дорогой, наверняка, рубашки, и больше юноша вообще уже ни в чем не уверен. — Извини-извини, — просит прощения Юнги, а сам улыбается, — но я тебя предупреждал, между прочим, что досюда мне гнать час минимум, так что прикрой свой рот! — Какой же ты борзый, хен, — щурится Хосок, а затем снова ловит взглядом Чимина, который почему-то места себе не находит. — Чиминни, теперь ты обязан составить мне компанию!       Чимину все равно: обязан он или не обязан, ему лишь бы напиться скорее; сильно, так, чтобы забыть и не вспомнить. Время тянется к половине первого ночи, и юноше вскоре начинает казаться, что тянут на самом деле его, по земле тянут, дробя лицом об асфальт. Он совсем отказывается понимать, что все это сейчас на самом деле происходит, что Юнги не главный герой его кошмаров, а сам он не стонущая под душащими руками жертва. Рядом с Чимином по-настоящему его бывший (дается не без усилий), он существует, он спокойно сидит рядом, дышит, улыбается, не сердится и не кричит. Они почему-то все еще не убили друг друга. Они почему-то наплевали на сценарий их спонтанной встречи, который Чимин изо дня в день, добавляя в чей-то кофе сливки или стоя под душем, пропускал через собственные мысли, в котором постоянно черкал что-то, переписывал, дорабатывал каждую реплику, каждую эмоцию. И когда Юнги все же появился, пусть так внезапно, все почему-то выпало из рук и снова пошло к черту.       Текила — крепко. Змеей заползает в горло, обжигая, пламя. Соль разъедает покусанные губы. Чимин ерзает на месте, слизывая остатки алкоголя, и с нетерпением ждет, считает секунды, пока сознание канет в густой туман. Вероятнее всего, его вывернет где-нибудь под утро, но парня и без того мучает назойливое ощущение, что душа наружу просится, от того так сильно мутит. Кажется, два пальца на язык — ни проблем тебе больше, ни чувств, ничего. Все же Чимин предпочел бы пустоту этому месиву из острой ненависти и неясной, больной совершенно привязанности, которая не лечится и не дохнет никак: кричит в нем, как душевнобольной в смирительной рубахе, и мечется. «Ненависти в тебе все равно меньше» — истерично смеется что-то внутри, и Чимин сердится, раскручивая пеструю карусель мыслей в голове еще быстрее. Какие-то люди то и дело скользят мимо ломаными линиями и что-то кричат то ли Хосоку, то ли Юнги, которые тем временем о чем-то негромко переговариваются между собой.       Чимин пьет, и пьет, и пьет. Закрывает глаза на насмешливые выкрики от сонбэ о том, какой он алкаш, и впервые сознательно напивается в дрова. В голову ударяет дорогой алкоголь, но бьющиеся о грудную клетку чувства почему-то не исчезают, а раны не затягиваются. Только мутнеет взгляд. — Юнги, ты не подумай, Чиминни хороший малый, просто скромный до ужаса! — вдруг выдает хмельной Хосок, и Чимин едва ли удерживается от ненавязчивой идеи сжечь себя. Он мысленно ударяет рукой по лицу, и еще раз, пытается смущенно улыбнуться и наконец решается, переоценив свои возможности, взглянуть на Юнги — даже ловит его взгляд. И никакой бензин оказывается не нужен: Чимин воспламеняется ровно за секунду, как тлеющая лучина от малейшего доступа кислорода. Пьяный и смущенный до алеющих кончиков ушей. — Да, я это уже понял, — без особого энтузиазма усмехается Юнги, и только для них двоих это звучит так двусмысленно. Другие не слышат.

Двадцатитрехлетний Чимин умирает.