Robusta in our love

Двадцатичетырехлетний Пак Чимин умирает. Открываются, чтобы увидеть будоражащую молодую кровь реальность, лучистые кофейные глаза семнадцатилетнего парня.       Это один из тех ранних мартовских дней, когда ветер со злостью зарывается в волосы и треплет за шарф, а на улице все равно пахнет весной. Холодное пока еще солнце слепит даже сквозь старые отцовские солнцезащитные очки, которые то и дело сползают на переносицу, и парень про себя только злится: свои новые, едва купленные он сломал недавно по неосторожности, а потому приходится ходить в этом «старье». Однако вокруг все с непривычки выглядит таким прекрасно-ярким после безликой зимы, что даже запыхавшийся подросток, опаздывающий на встречу и очень по этому поводу нервничающий, забывает все свое недовольство и вдруг расплывается в счастливой улыбке. Рыжеватые блики закатного солнца отражаются от окон пролетающих мимо домов и оседают на темные, спутанные озлобленным ветром пряди, а парень только кутается в огромный ежевичного цвета шарф и прячет покрасневшие от холода пальцы в карманах легкой ветровки. Уставшие после занятия в зале ноги в пумовских кроссовках семенят по сухому асфальту…       Смотря на эту картинку шестилетней давности, Чимин испытывает желание пугливо зажмуриться, остановить ее, как фильм ужасов, поставить на паузу, и не делает этого. Сколько раз он смотрел этот фильм? Сотню, может, две, три, тысячу? Чимин знает сюжет наизусть, знает, что произойдет секундой позже и каким окажется финал, но не пропускает ни единого сеанса, неизменно занимая среднее место на последнем ряду в абсолютно пустом темном зале. Неизменно кричит с прожигающей внутренности злостью, срывая голос, парню с экрана, чтобы заставить его передумать, развернуться и поехать домой. Но судьба почему-то Чимина не слышит и слушать не хочет.       …Парень замечает высокую фигуру своего лучшего друга задолго до того, как доходит до стеклянной автобусной остановки, где они договорились встретиться. Холодный металл наручных часов на левом запястье подсказывает, что опоздал он на целых одиннадцать минут, и подростку становится так неловко, что тот всерьез принимается придумывать, как бы более виновато улыбнуться при встрече. Ветер зарывается в мягкие волосы, когда он срывается на бег. — Прости, пожалуйста, я несся сюда со всех ног! — начинает тараторить парень, и сбитое дыхание его — тому подтверждение. — Что, Чимин, опять затанцевался до потери памяти? — по-доброму смеется над ним человек, которому в этой истории выделено не больше десяти строк, и подросток чувствует румянец на собственных щеках. Хобби и правда способно оторвать его от внешнего мира. — Так! Короче, планы у нас немного изменились: я отбивался, как мог, но мать все равно «в целях безопасности» приставила ко мне Цербера. Поэтому Юнги теперь официально наш сопровождающий.       Он указывает в сторону зависшего в телефоне юноши, который сидит, закинув ногу на ногу, на скамье в тени козырька и на которого Чимин изначально даже не обратил внимания. Юнги слышит собственное имя, неохотно приподнимает подбородок из объемного кольца шарфа, обернутого вокруг бледной, будто фарфоровой, шеи, и коротко кивает окаменевшему Чимину, полосуя того нечитаемым взглядом уставших карих глаз. Красоты в нем почему-то оказывается больше, чем в светящем с чистого неба весеннем солнце, медленно оживающем вокруг парке и вообще всем, что еще несколько минут назад вызывало восхищение в глазах Чимина. Тех, что сейчас светятся, как два драгоценных опала, из-под старых отцовских очков, и делают застывшего в немом восторге семнадцатилетнего парня похожим на малого ребенка с разбросанными по макушке пушистыми волосами. — Приятно познакомиться, Юнги-ши, — говорит он зачем-то и кланяется, мысленно извиняясь за то, что тому придется в ущерб собственному свободному времени сопровождать двух полоумных подростков, собирающихся по своей детской еще безбашенности напиться. Сильно краснеет и потому сразу же прячет лицо.       Парень судорожно принимается ворошить память, отыскивая меж бесконечных страниц рваные фразы друга, в которых тот мельком упоминал о существовании своего старшего сводного брата, свалившегося ему на голову от второго брака матери, и понять никак не может, почему тот не сказал, что этот самый брат, прости господи, такой красивый. И почему не попросил себя с ним познакомить…       Мучает ощущение, что давит грудь, когда Чимин вдруг еле заметно улыбается воспоминаниям о милом и уютном до ужаса Юнги, который недовольно бурчит что-то, изображая из себя взрослого перед двумя подростками, и кутается в теплые шерстяное пальто и шарф. Личная чиминова точка невозврата. Никогда он, даже в минуты грызущей глотку псины-ненависти, не пытался отрицать юнгиной привлекательности: знал не по наслышке — бесполезно. Знал, если пойдет против — все равно провалится, захлебнется, проиграет и в конце концов потеряет голову. Только давит в себе беспомощный вздох, когда, наблюдая из-под опущенных ресниц, никак не может найти в своем бывшем возлюбленном изъяна. Или не хочет искать. Злится. И горе свое тянется запить, но стопка уже пуста.       …Чимин не был первым так же, как не был единственным: у лучшего друга в «быстром наборе» еще несколько Чиминов старше и интереснее его самого с тем самым отличием, что мать одобряла знакомство только с семнадцатилетним «прилежным мальчиком». У них шесть дней в неделю бок о бок, формальности вроде пометки «лучший друг» в контактной книге и социальной сети, терпимое совместное времяпрепровождение, ночи видео-игр, проведенных в юните, и абсолютная незаинтересованность в жизни друг друга, остающейся за пределами ежедневных (бесполезных?) встреч. Обоюдное ненападение, о котором они договорились, не произнеся ни слова.       Чимин уверен, что не любит клубы, даже несмотря на то, что находится в одном из таких первый раз. Многолюдно, накурено, душно, темно и отвратительно громко — забившись в угол и упустив из виду друга, который тут же слился куда-то в более интересной для его возраста компании друзей за двадцать, Чимин пытается внушить себе, что все в порядке, что так оно все и должно быть. В такой важный момент рядом с натянутым струной подростком, как это ни удивительно, оказывается недовольно щурящийся Юнги, в обществе которого Чимин все еще робеет и тупит, но к которому магнитит, и сделать с этим никто из них ничего не пытается. Минус к плюсу, вечная истина. Юнги хочет тихо отсидеться где-нибудь у бара, Чимин — узнать его поближе, а потому желания их на этот вечер друг другу не противоречат. Юнги по-взрослому заказывает двойное эспрессо сначала себе, потом им же покупает не сопротивляющегося Чимина, двигаясь в мерцающий изредка из-за игры света глазах парня от отметки «классный» до «нереальный». Кислый немного вкус двойной порции бодрящего кофе, скудно приготовленного отполированной кофе-машиной, прилипает к обожженному по неосторожности языку, и Чимин клянется, не чувствовал бы ничего, кроме отвращения, если бы «по приколу» пробовал его, сидя в одиночестве за столиком кафетерия у школы. Юнги рядом даже не морщится, выпивает всю чашку разом, и подростку кажется таким взрослым, таким крутым, что он, сам того не замечая, пытается найти в этом вкусе что-то особенное, прочувствовать, ощутить и оценить по достоинству. Год спустя, в каком-то отчаянии заказав точно такое же двойное эспрессо в картонном стаканчике у дома, Чимин, прячась в темно-оливкового цвета худи, поймет, что, кроме мерзости, в этом вкусе только невысказанная с души языка боль. Но сейчас, будь у него выбор между самым дорогим коктейлем и эспрессо за четыре тысячи вон, купленным специально для него Юнги, Чимин даже не отвел бы заинтересованного юношеского взгляда от сидящего рядом хена. «Вы… любите кофе, Юнги-ши?»       Его единственный шанс уцепиться за Юнги, пока тот не просочился мерцающей пылью сквозь пальцы. Чимину все равно, будь он даже слишком формален: оттолкнуть боится до ощущения холодного пота под футболкой с непонятной надписью на английском. «Айгу, ради бога, не обращайся ко мне так!» «Зови меня просто «хен» и не парься.»       Юнги сам подпускает Чимина к себе. С каким-то подобием жалости во взгляде посмотрев на все попытки его попасть в собственную обитель, Юнги добровольно решается помочь парню, открыв тому дверь и гостеприимно пригласив внутрь. Просто так. Повеселиться. Чимин вне себя от радости, улыбается влажными губами от уха до уха, несмотря на то, что горит весь, и энергия взрывной волной проходится по изнуренному недосыпами и тренировками телу. Он думает — кофе. Собственные глаза-сердца, сумасшедший пульс и румянец кричат о другом.       А дальше Чимин уже и не помнит ничего: перед ним океан незаданных вопросов и такая же бездна в юношеской личности напротив. Юнги спрашивает только единожды, почему Чимин не проводит время в гуще толпы за их спинами, на что подросток только оглядывается недоверчиво, а потом смотрит на хена, приподняв вопросительно бровь. «Ты серьезно?» — пилит взгляд, а Юнги только плечами пожимает, ему-то вообще побоку. На фоне орущей музыки и взрывов эмоций эти двое выглядят совсем уж неправильно, по-домашнему примостившись у бара, будто вовсе и не в клуб пришли. Они не пьют ничего после единственного заказанного кофе, вызывая косые взгляды утонувшего во мраке бармена. Когда Чимин наконец ловит один из таких, внезапно спрашивает, даже не оглянувшись на собеседника. «Почему не пьешь, Юнги-хен?» — «А сам-то?» — «Я первый спросил!». «Я кофе люблю больше, чем алкоголь. И людей,» — оседает где-то на периферии мозга, корни пускает в самые мысли, в девятую по счету галактику, до искр в глазах. Юнги покоряет новую вершину: равняется с богом.       Мин Юнги — студент, любит музыку, кофе и звезды. У него длинные худые пальцы, созданные для фортепиано и арф, темные, вьющиеся только во время дождя волосы, темно-кофейные зеркала-глаза, за которыми, Чимин уверен, черная дыра, гравитационное притяжение которой настолько велико, что покинуть ее невозможно, и голос низкий-низкий, то и дело касающийся чиминова горящего уха до незримых под футболкой мурашек. Он пишет тексты песен на парах, носит высокие конверсы, кимчи не умеет готовить, гуляет в одиночестве по вечерам, наблюдая за убывающей и снова растущей луной, и в кофейне заказывает кофе французской обжарки только на робусте. Любит цветастые галстуки, ненавидит бабочки, хвалит последний альбом Depeche Mode, ходит на вечерние концерты инди-рок японских групп с друзьями, пьет розовый лимонад в задних рядах, наркотики пробует, подсаживает на плечи низких миленьких девушек, умеет водить машину, живет в гошивоне отдельно от новоиспеченной семьи, тратит отсылаемые ему деньги на дорогую музыкальную аппаратуру, питается дешевым раменом, звенит огромной тележкой ближайшего супермаркета в четыре часа утра и до последнего игнорирует горящие дедлайны. Если бы прямо сейчас Чимина спросили, как его имя, он и не ответил бы. Зато любимый юнгин трек из альбома «Perfect Strangers» от Deep Purple и магазин канцелярии напротив здания института озвучил бы не колеблясь. Все его тело, все мысли, глаза и легкие забиты назойливой пылью, имя которой — Юнги. Чимин не чувствует, как отравляется плоть этим сладким дымом, затягивающимся веревкой вокруг шеи. И как все с пиздецкой скоростью катится к чертям — тоже.       Где-то в перерыве между часом ночи и разговором о приоритетах в жизни рядом оседает темное облако, красиво перекидывающее длинные смоляные волосы через плечо и привлекающее внимание сразу обоих парней. Накрашенные женские глаза горят победным огнем охотника, вернувшегося домой с добычей еще лучшей, чем он предполагал, привлекательные губы раскрываются, чтобы заговорить. «Чего грустим?»       И улыбается, приятно, совсем не отвратительно, как почему-то представлял себе Чимин. Подросток теряется, смущенно переводит вопрошающий взгляд на мудрого Юнги, и понимает вдруг: тот в таких делах подкован. Еще бы. «Почему грустим? Очень даже неплохо проводим время, абстрагировавшись от толпы.» «Тогда можно мне с вами?»       Чимин только молча, будто не слыша вовсе их разговора, разглядывает девушку, занявшую стул рядом с ним, пока та угольно-черного взгляда не сводит с Юнги. На вид — лет девятнадцать. Личико аккуратненькое, милые черты, открытые узкие плечики с бледной кожей; выглядит такой привлекательной и мягкой, что сердце семнадцатилетнего пацана, с которым еще никогда не знакомились такие девушки, непроизвольно сбивается с ритма. Юнги не слепой. «Попробуй.»       Чимин, кажется, воскресает, когда игривые женские глаза напротив вдруг встречаются с его карими и смотрят долго, с таким искушающим интересом. Внутренности приятно скручивает, парень улыбается приветливо, не подозревая даже, что выглядит жалко и в шаговой доступности — вымучено. Прямо сейчас ему кажется, что это любовь, он готов сочинять для нее песни, даже если стихов никогда не писал, готов цветы ей носить свежие каждое утро, обнимать, если вдруг замерзнет, дарить всю скопившуюся в отсутствии девушки заботу…       А обнаруживает себя в незнакомом районе Пусана в пятом часу утра с умиротворенной улыбкой на лице. Перед глазами — спина медленно переставляющего ноги Юнги, почему-то такого родного (будто знакомы они больше, чем шесть часов), который вдруг останавливается, не услышав шагов за собой, оборачивается. До восхода солнца два часа, в волосах запутались, будь они прокляты, старые отцовские очки, на улице пусто, желтые фонари в черных лианах проводов не позволяют раствориться во тьме, в кармане номер миленькой девушки: и все, вроде бы, на своих местах. А вот взгляд Юнги какой-то… не такой. Вымученный, усталый, злой даже, отчего все вокруг вмиг становится неправильным. Одна из его масок остается за ненадобностью валяться где-то на коврике перед квартирой, докуда они проводили хмельную (оттого неестественно веселую) девушку. Проблема в том, что Чимин не знает, настоящий ли перед ним Юнги теперь. В голову приходит только одна мысль, кажущаяся по глупости максимально близкой к истине. — Она что, не понравилась тебе, хен? — Говорит настолько тихо, что его с трудом удается расслышать. Жалеет тут же, язык до боли прикусывает, потому что Юнги вдруг хмурится еще больше. — Причем здесь я? Мы разве не для тебя ее обрабатывали? — Теперь очередь хмуриться Чимину. Безусловно, он был бы рад, достанься ему такая девушка, но не заметить, что все ее внимание достается Юнги, мог только полный придурок. Да и как ученик может забирать себе труды учителя?! — Но хен, ведь ей ты больше понравился… — Говорит Чимин еще тише, а Юнги, кажется, от этого только злее становится. — Так, объясни мне, пожалуйста, мы всей этой херней до пяти утра прозанимались, чтобы ты мне сейчас сказал, что это мне было нужно?! — ругается Юнги, оставляя дистанцию между ними равной пяти шагам его черных конверсов. Чимин приблизиться не решает. — Я думал, она тебе понравилась…       Юнги долго молчит. Достаточно, чтобы Чимин поднял на него свои виноватые глаза и перехватило дыхание. Юнги ухмыляется криво, злобно чему-то своему, смотрит в заволоченное облаками небо и прячет руки в карманы пальто, сутулясь. — Не сдалась она мне, Чимин-а. Не нужна. Себе оставь.       Чимин не понимает. Приходит в себя, когда худощавая фигура сильно уменьшается в размерах, почти исчезая из виду, и срывается с места, позабыв, что ноги изломаны после тренировки, позабыв, что тело измотано, задыхается. Кричит. — Постой, Юнги-хен, подожди! — Тебе домой пора. Поздно уже, проваливай, — отзывается безразлично Юнги, не подозревая даже, что через несколько секунд на него налетит подросток. Чимин с разбегу хватает его за плечи, чуть ли не валит на землю, и крепко цепляется за шерсть пальто, пока Юнги громко для пяти часов утра выругивается на всю улицу. — Полоумный что ли?! — Хен, прошу тебя, я не хочу домой! Ты мне очень нравишься, правда, очень, я хочу больше общаться с тобой. Прости, если как-то задел с этой девушкой, я не хотел, клянусь! — тараторит Чимин на эмоциях, чувствуя, как каменеют под пальцами юношеские плечи. — Ты очень классный, вру, ты даже больше, чем очень классный, я еще никогда не встречал таких крутых хенов! Позволь остаться еще хотя бы на час!       Чимин не видит Юнги, только его молчание, слившееся в темноте с полосой на асфальте и безобразными желтыми кляксами фонарей вдалеке, не видит последнего предупреждения и сжавшейся челюсти. В озябших пальцах колкость шерсти, и холод раннего мартовского утра — в легких. — Нет, Чимин, ты возвращаешься домой, — вырывается из хватки Юнги, даже не обернувшись, — не маленький уже, сам доберешься. А мне еще брата нужно забрать.       Жгучая обида со всей силы бьет оплеуху — Чимин трет щеку со злостью. Контроль над щекочущими эмоциями пропадает в момент, когда рубильник выбивает. Положение «off». — Да что не так? Это из-за меня? Со мной что-то не то? Просто скажи, хен, я ведь исправлюсь! Слова вырываются прежде, чем Чимин успевает оценить их весомость. Исправлюсь?.. — Зачем? Исправляться зачем, для кого? Для меня?! Уж прости, на себя такую ответственность не возьму. Тебе вообще не стоит со мной связываться. — И все-таки уходит. Все дальше, дальше, дальше, не останавливаясь. — Не стоит связываться? Ты серьезно? Почему ты так обо мне паришься, хен? Я хочу узнать тебя, я другом твоим стать хочу! — Чимин следует хвостом, не отпускает. Не замечая, как сыпятся водопадом из карманов куртки шансы на спасение. Фонарей все меньше, густой темноты — больше. — Не стать нам друзьями, Чимин. — А нормально объяснить не судьба? — Подросток злится, сводя брови на переносице, взглядом бьет чужую спину. — Или вот так сбегать для тебя привычнее?       Юнги вдруг замирает, вслед за собой заставляя Чимина испуганно застыть. Не видно почти ничего, они в каком-то холодном переходе, где каждый малейший звук разбивается на сотни, отражаясь от бетонных стен, смыкающихся в арку. Юнги оборачивает голову, не смотря в глаза, набирает в рот воздуха, чтобы сказать, разворачивается к Чимину почти полностью. Его голос осыпается красивой мозаикой на них обоих, снежинками ложится на кожу. — Другом, говоришь, хочешь стать? — Делает небольшой шаг навстречу, а потом приближается. Угрожающе, так, что Чимину сбежать хочется, но тот только сглатывает незаметно и смотрит глаза в глаза. Чимин сам зол не меньше, не испугать. — Да. — И даже не дрожит голос. Юнги оказывается почти вплотную, с высоты смотрит, щурясь. В темноте радужка глаз у него дьявольски-черная, горькая, как робуста. Юнги сам весь стал горьким после того количества кофе, которое выпил, думает Чимин. Юнги Дьявол коротко усмехается.       Голова о бетон, больно. Спина остервенело прижата к холодной, как утренний воздух, стене, грубые ледяные пальцы жалобным вздохом на теплой под распахнутой курткой коже боков. Чужие сухие губы на губах, злой укус, мурашки по дрожащему телу. Чимин не успевает понять. А Юнги ломает искуснее, чем шестичасовые тренировки и истертая в пыль вера в людей.       Подросток мычит, пытается вырваться, а оказывается только сильнее пригвожден к юношескому телу напротив. Кислород кончается — он не спешит кричать, стоит Юнги наконец дать ему отдышаться, глотает воздух, задыхается, считая круги перед глазами. Опьянен. Клубы пара изо рта вздымаются над головами, вверх, в тьму, такую же беспощадную и загадочную, как вся чиминова жизнь после. И в глазах почему-то заблестели злые слезы. — Удачи в этом деле, Чимин-а, — усмехается Юнги.       Такой, сука, красивый.       В то утро Чимин впервые узнает, что такое разбитое сердце. Бежит без оглядки исчезающей тенью, путаясь в пустых одноликих улицах, где-то теряет очки, слетевшие в третьем по счету безымянном переулке, теряет уверенность в происходящем, в Юнги, теряет себя. Лишается рассудка, падая на колени тысячу метров спустя, прячет алеющее лицо в руках, выпуская в промерзший воздух белые клубы пара, закричать хочет, но рот только открывается в немом крике. На небе не оказывается звезд.       Поражение с ужасающей скоростью мутирует в разочарование, уродливое, большое. Жрущее плоть вместе с костями. Нарывающей скверной опутывает сначала Чимина, а потом переползает и на окружающих его людей, вызывает тошноту, как будь оно простым расстройством желудка. В противовес догадкам обеспокоившихся родственников, медикаменты не помогают, доктора разводят руками, а причина физического состояния парня уходит вглубь, по нервам, в мозг, в самые его мысли. Более паршивого чувства, он уверен, еще никогда не переживал. Первую в жизни депрессию Чимин случайно подхватывает, словно заразу, в семнадцать лет.

***

— Ты че здесь забыл?       А Чимин только не без ментальных усилий улыбается в ответ, за два пальца приподнимая белый пакет с логотипом дешевого супермаркета, и припечатывает собеседника простым «аджумма просила передать». На пороге тупят оба еще секунд десять.       «То что нас не убивает — делает сильнее» на повторе, будто в наушниках. Пережив не понравившееся совершенно погружение в преисподнюю, Чимин, истерзанный личными демонами по самое мясо, делает выбор в пользу своего наиболее энергозатратного состояния. Нарядив лицо в пуленепробиваемую улыбку, двигается в атаку, приперевшись прямо к Юнги на квартиру (если так можно было назвать место, где тот живет), дабы доказать ему, что случившееся подросток вовсе не рассматривает как препятствие на пути их дружбы. Хотя, скорее, чтобы показать, что слабости в нем не было, нет и быть не может. Не трус.       Чимин и не заметит, как ради Юнги человека осыпется в пепел, как раздаст всего себя на убедительные актерские улыбки и калечащее желание быть лучше всех, кого хен когда-либо встречал. Свои силы Чимин, увы, не рассчитает вообще.       Гошивон Юнги уж точно не предназначен для двух человек: это подросток чувствует сразу же, как оказывается внутри. Здесь, как и в рассказах хена, куча каких-то проводов, аппаратуры, которую Чимин видит первый раз в жизни, бутылки пустые из-под чего-то и в завершение огромная куча использованных картонных упаковок рамена. Фантастика.       Уши подростка горят от смущения, когда тот, преступая через себя, навязывается на обед, жалуясь, что тащить юнгину сумку «через весь город» — отнюдь не удовольствие. Хен мысленно материт мальчишку всеми знакомыми ему словами нецензурного характера. Не прогоняет! Поэтому уже вскоре они в теплой тишине уплетают приготовленные юнгиной мачехой кимчи, разместившись рядышком на холодном полу возле его односпальной кровати. Чимин разглядывает комнату хена с точно таким же интересом, с каким слушал его в их первую встречу. И Юнги, спокойно делящий с ним эти два квадратных метра, снова награждается образом такого взрослого и мудрого хена, чья жизнь в сумме дает результат много более интересный, чем помноженные на семнадцать чиминовы триста шестьдесят пять неброских дней в году. Да, со странностями, но с кем не бывает, да, грубоватый немного… много… зато личность! И какая! …думает Чимин. Цепляется за разговор, выворачивая себя наизнанку, ластится, как кот… — У тебя не выйдет. …и разбивается лазурной волной о юнгину прямолинейность. — Опять за свое?! Ты подумал, можешь оттолкнуть меня подобным образом? Ты что, серьезно думаешь, что это помеха? — полувозмущенно Чимин, сидя на животе собственноручно опрокинутого на пол Юнги, пока тот отворачивает голову, чтобы не смотреть наглому подростку в глаза. — Да, — даже не раздумывая. Злится. Снова пытается сбросить с себя Чимина, но подросток оказывается ловче, перехватив его острые запястья. — Это у тебя не выйдет, — задирает его Чимин, шумно сглатывая, потому что в горле от волнения пересохло. Немного сжимает кулаки на чужой коже, отчего глаза Юнги вдруг свирепеют, хен дергается еще раз, на этот раз сильнее, но Чимин только припечатывает юнгины худые руки к полу прямо над его выкрашенными в блонд прядями. — Нарываешься, — констатирует Юнги, но не может не принять тот факт, что сам оказался проигравшим. — Что, поцелуешь меня?! — Уголки рта дергаются в дерзкой усмешке. Руки Чимина дрожат, горят щеки, но тот даже и не думает щадить себя. — А что, хочешь еще раз? — режет по чужой уверенности хен, наблюдая за тем, как меняется гримаса на лице подростка. Не хочет. — Ну же, Чимин-а, кому ты врешь? От себя не убежишь.       Юнги довольно так лыбится во все зубы, чувствуя слабеющие оковы. Наблюдает за тем, как возвышающаяся над ним империя в одно мгновение теряет своего императора. Как сотни подчиненных-мыслей начинают развязывать в черепной коробке Чимина кровопролитные войны, как смешиваются в один-единый хаос, беспросветный и мутный. Но на этом не останавливается. — Ты сидишь своей красивой задницей прямо на бисексуале, Чимин-а, который в любую секунду может сделать с тобой парочку м-м-м… — делает вид, что задумывается, — грязных вещей. Не страшно? — Подросток весь будто уменьшается в размерах, почти отпуская юнгины руки и судорожно отводя взгляд растерянных кофейных глаз в сторону. — Хватит принимать меня за доброго хена. И себе врать тоже хватит. Тебе это не под силу.       От этого самого «тебе не под силу», ввинчивающегося в мозг шурупом под двенадцать миллиметров, что-то вдребезги, да так, что осколки сыпятся по черепной коробке, превращаясь в острый терновый венок, режущий изнутри. Ну чем, чем Чимин все это заслужил?! В чем провинился? Быть может, в своем больном интересе, с помощью которого Юнги ломает его, как клоун длинный воздушный шар, забавы ради? Хену, наверное, нравится смотреть на то, как подросток ради искусно воссозданного в голове образа отказывается от самого себя.       Только пару лет спустя Чимин заметит: любое слово, так или иначе связанное с Юнги, автозаменой приобретает возле себя «больной». Будь то больной интерес, привязанность, воспоминание, фотография, запах. Или сам Чимин, тоже «больной», к чему ни прикоснись.       Но он может. Последние секунды смотрит на хена затравленным щенком, прося пощадить, но тот в планах не меняется; у Юнги вообще слово «меняться» еще ни разу за всю жизнь не прошло цензуру. Чимин тает полой фигуркой из молочного шоколада, не оставляя после себя ничего, кроме пустоты и красивых мыльных пузырей, которые становятся последним воспоминанием о счастливом восемнадцатилетнем парне. Чья жизнь оборвалась днем тринадцатого марта n-ого года, дав начало совершенно новому Чимину, внутри которого никогда больше не было так же светло.       Щека у Юнги какая-то совсем холодная, по сравнению с горячими губами Чимина, коротким прикосновением царапающими белесую кожу. Подросток не смотрит в глаза — старательно их отводит и прижимает запястье к пульсирующим губам, чувствуя, как вдруг начинает вибрировать под ним живот Юнги. Хен смеется. Просто вот так смеется, своими изящными пальцами завязывая чиминовы нервы в красивые тугие узлы. Будто под дых. — Ты, видимо, не понял, Чиминни. — Словно на ухо, хриплый голос. — Это все детский сад.       Резким движением к полу прижимают потерявшего хватку подростка, его худое дрожащее тело под мешковатой одеждой. Затылок снова бьется о старый (пыльный, скорее всего) ламинат, и он зажмуривается от этой тупой боли, растекающейся раскаленным свинцом в голове, но реальность на этот раз оказывается более весомой причиной, чтобы не открывать глаза. Худи неаккуратно опадает на грудь, сбивается, открывая ключицы, челка откидывается куда-то назад, оголяя лоб, и весь Чимин отчего-то становится одним сплошным оголенным проводом, к которому прикоснись — погибнешь. И один только Юнги не боится ни тонсена, ни смерти, цепляясь пальцами прямо за четыреста вольт. Чимин срабатывает только через несколько секунд, пытаясь освободиться, руками толкается в чужие плечи, но поздно. Карма — сука.       Холодная рука Юнги внезапно гладит бедро, спускается по ткани синих обтягивающих джинсов ниже, заставляя Чимина задышать чаще, впиться в тонкое запястье и посмотреть полузадушенной зверушкой в безразличные, с оттенком усмешки глаза живодера. «Ты сам это начал, даже не вздумай отпираться» — читается в них смертельным приговором. Два дыхания тут же смешиваются в одно: нервное, громкое, прерывистое. Мышцы плеч подростка ноют от перенапряжения, однако он не оставляет попыток остановить наглые руки хена, грозящие ему еще одной горячкой. — Хватит, хен, — тихо пыхтит Чимин, находя глазами глаза Юнги, — прошу.       Не срабатывает.       Подросток неконтролируемо скулит на теноре, когда рука Юнги внезапно сжимает его пах сквозь грубую ткань джинс, заставляя тело выгнуться. — Не переоценивай свои возможности, — зло рычит хен горячим воздухом на и так уже алеющее ухо Чимина, через несколько мгновений отпуская обмякшее тело подростка и с помощью рук поднимаясь на ноги. — Спасибо за кимчи. Не думаю, что у тебя все еще есть желание задерживаться здесь хотя бы на минуту.       У Чимина, свернувшегося калачиком на полу, нет желания уже ни на что.       У Чимина на уме, кроме сравнения с избитой беспомощной собакой, только отвращение к самому себе.       Он обжигается о свое упрямство, как мотылек о языки обманчиво-ласкового пламени, но даже и не думает прекратить попытки овладеть огнем. Лучший друг перестает отвечать на смс и звонки, зная, что Пак Чимин снова спросит о Юнги, пока подросток незаметно прирастает к своей цели намертво, вязнет в этом ядовитом болоте, тонет, уходит на самое дно. В бесконечных попытках привязать к себе упрямого хена ему кажется, что жизнь наконец приобретает смысл, на самом же деле Чимин безостановочно взращивает в себе зависимость, пока еще здоровую.       Медленно, но верно Чимин привыкает ко всему: к аромату дешевого кондиционера юнгиной одежды, к его тихому голосу с диалектом, к беспорядку в юнгиной квартире и голове, его грубости и сарказму, к напускному безразличию, рамену, кофе и едва слышной музыке, играющей из спущенных на шею наушников хена, привыкает к брани, ставшей неотъемлемой частью жизни. Привыкает к сухим губам и поцелуям, которые поначалу отпугивали, к холодным ладоням с худыми пальцами, грозящими сдавить запястья до хруста и ласково пробирающимися под свитер, толстовку или футболку. Чимин внезапно испытывает катастрофическую потребность в юнгином внимании, чувствуя, наверное, то самое земное счастье, когда Юнги снова припирает его юное тело к стене.       Наконец, они друзья.       Первый секс у них тоже выходит «по дружбе».       Чимин тонет, уходит на самое дно. Делает Юнги частью себя, возводит до личного бога, проглатывая все его недостатки, словно горькую пилюлю, отдает всего себя, меняя маски одну за другой — какую угодно Юнги — и забывает о том, каким был на самом деле, опустошается, оставляя после себя только красивую оболочку с кокетливой улыбкой. Собственное ментальное состояние перестает играть хоть какую-то роль, когда Юнги отвечает взаимностью, давая начало их тайным отношениям. Семнадцатилетний Пак Чимин, кажется, и вовсе сходит с ума от счастья и достигает абсолютного дна.