Пой мне ещё

Чанёль зависает, впервые за долгое время чувствуя себя катастрофически беспомощным. Мужчина перед ними выглядит абсолютно нормальным, да только Исин всё равно судорожно отступает назад, вжимаясь плечом в руку санитара, который просто не знает, что делать: хватать Исина и уходить? Или лучше изобразить воссоединение отца и сына? Что вообще можно ожидать от этого мужчины в любой из ситуаций?.. Чжана-старшего, кажется, совершенно не смущает ни молчание парня, ни его настороженный взгляд. Исин едва заметно вздрагивает при очередном шаге отца навстречу, отчего Чанёль машинально приобнимает его за плечи в знак неуклюжей поддержки. — Семья должна быть вместе, Исин. Пошли со мной. Мужчина просит по-доброму, мягко, да только это не помогает совсем: Исин лишь сильнее прижимается к санитару и отрицательно мотает головой. Чанёль и сам нервно сглатывает, видя, как после такого ответа в сощуренных глазах напротив появляется какой-то совсем недобрый блеск. Слишком знакомая Паку искра безумия. Кто-то из идущих мимо людей испуганно вскрикивает, а Чанёль машинально заслоняет Исина собой, когда мужчина выхватывает из кармана пистолет, направляя его на сына. Лицо по-прежнему выглядит добрым, спокойным, да только одного взгляда в глаза хватает, чтобы поверить — нажмёт на курок, не задумываясь, и не усомнится, что прав. — Ты пойдёшь со мной, Исин, — тёплый голос становится пугающе жёстким, — или отправишься к матери. Выбирать тебе. Пак стискивает зубы, окидывая взглядом толпу зевак, возникшую вокруг довольно быстро, и отмечая, что кто-то, к счастью, вызывает полицию. Чанёль прекрасно знает, как усмирять сумасшедших, да только с вооружёнными дела никогда не имел — и потому лишь пытается целиком укрыть собой Исина, который артачится и упрямо пытается выглядывать из-за плеча, мешая санитару быть живым щитом. — Что? Тебе всё равно? — Чжан-старший потрясает пистолетом и ухмыляется, переводя его дуло на Пака. — Может, мне отправить туда его, а? Исин пытается выскочить из-за чужой спины, но Чанёль держит крепко даже одной рукой. За себя, несомненно, страшно, да вот только за Исина страшнее, и это сейчас — главный приоритет. Впрочем, Пак не уверен, что поступает правильно — от непослушания сына мужчина, кажется, становится всё более безумным. — Кого мне ещё забрать, м? Кем ты готов пожертвовать, Исин? — Чжан-старший машет пистолетом совсем уже беспорядочно, вызывая в толпе испуганные вскрики, и сам срывается на крик. — Ты ведь знаешь, что я могу! И тебя, и их, всех!! Очередная попытка Исина броситься наперерез кончается неудачей. Чанёль старается не дрожать и почти решается кинуться на мужчину, ловя себя на совершенно неправильной мысли, что, если кого из зевак и заденет — не страшно, лишь бы Исин был цел. Однако парень, испуганно сжимающий локоть защитника, реагирует первым. Чанёль не понимает ни слова в китайской колыбельной, что начинает петь Исин, но от тёплой нежности в голосе по коже бегут мурашки. Отец юноши замирает, услышав знакомый мотив, и через несколько секунд опускает руку с пистолетом, медленно поворачиваясь к сыну лицом. На мгновение Паку становится даже жаль безумца, когда он ловит его взгляд — полный искренней боли и той самой тоски, что порой замечал санитар и в глазах Исина. Этот взгляд длится долго, как и песня юноши, которую тот, кажется, повторяет по второму и третьему кругу, не позволяя себе умолкнуть ни на миг. Паку кажется, что это лишнее, что Чжан-старший уже спокоен, но что-то подсказывает: Исину виднее. Сейчас — как никогда. — Ты настолько меня ненавидишь, сынок? — голос мужчины звучит почти обречённо. Исин продолжает петь. — Настолько не хочешь со мной идти? И Исин бы, возможно, ответил, если бы мог, но вместо этого лишь расправляет плечи и поёт ещё громче, продолжая частично прятаться за спиной Чанёля, но всё же глядя отцу прямо в глаза. Пак не видит взгляда парня — зато видит кривую ухмылку старшего, от которой по коже пробегает мороз. — Да будет так, — взведённый курок. Дуло у виска. И истошный крик какой-то женщины, когда после глухого выстрела мёртвое тело Чжана-старшего грузно падает на асфальт. Исин умолкает в тот же миг — так резко, словно подстрелили его — и замирает на несколько мгновений, неверяще всматриваясь в лужицу крови, довольно быстро образовавшуюся у головы его отца. Всё, что происходит со следующей секунды, Чанёль запоминает смазанными яркими пятнами. Пятно первое. Кулаки Исина бьют его по рукам, а сам юноша отчаянно кричит и рыдает, пытаясь вырваться из рук санитара — и Чанёль не знает, зачем, но знает, что отпускать ни в коем случае нельзя. Достать из рюкзака заготовленный для таких случаев шприц с успокоительным кажется непосильной задачей, но Пак всё равно пытается, не додумываясь даже попросить о помощи. Он справится. Он должен. Пятно второе. Обмякший Исин спит в его объятиях, пока они едут в больницу, сидя на заднем сиденьи полицейской машины. Офицер говорит, что свяжется с ним позже для получения показаний, а Чанёль не отвечает ни слова, лишь кивая. Когда угодно, офицер, лишь бы не сейчас. Пятно третье. Беготня в отделении, неуверенно открывающий глаза Исин и ремни на тонких запястьях, вызывающие горькое дежа вю. Пятно четвёртое. Взбешенный взгляд врача, запрещающего кому бы то ни было заходить к Исину и сквозь зубы говорящего Чанёлю идти домой. Крики буянящего Исина из-за закрытой двери. Множество косых взглядов. Пятно пятое. Собственные рыдания и очередная бутылка пива. Квартира, кажущаяся мрачной и чужой. И долгожданное забытье на нерасправленной кровати. Наутро — похмелье и настроение в хлам, но в больнице Пак, конечно, вовремя. Медсёстры посматривают с сочувствием, санитары — с осуждением, врачи на совещании, к Исину всё ещё нельзя. Отвлечься на работу почти удаётся, но вся сосредоточенность летит к чертям, стоит лечащему Чжана появиться на горизонте. Доктор выглядит устало и хмуро, когда жестом подзывает санитара к себе и выходит с ним на лестничную клетку, куда обычно бегают курить пациенты. Он и сам становится похож на одного из них, когда достаёт из пачки сигарету, предлагая и Паку, и лениво закуривает, приобретая совсем уж уставший вид. — Тебя хотели уволить, — спокойно сообщает он, шумно выдохнув дым. — Хотели?.. — Пришлось за тебя постоять, так что ограничились переводом в другое отделение, но к Исину тебя больше не пустят. Меня от его лечения отстраняют. За следующий подобный косяк — вылетаю, — врач говорит об этом так спокойно и обыденно, что смесь из благодарности и жгучего стыда в душе Пака обостряется в разы. — Но вы же не... — Не виноват? — усмешка, новая затяжка. — Я позволял тебе вмешиваться. Не мешал отступать от правил. Нарушил их сам, отправляя его в город с одним лишь тобой — даже зная его историю. Какого ещё виноватого ты хочешь найти? Ответа у Чанёля не находится. Остаётся лишь отвести взгляд и опереться на перила, глядя на уходящие вниз лестничные пролёты и чувствуя себя неоспоримой мразью, погубившей своей самоуверенностью и Исина, и его врача, и самого себя. Молчание тянется вплоть до момента, когда врач кидает окурок в оборудованную для этого банку в углу и задерживается около санитара ещё на несколько секунд. — Я действительно хорошо отношусь к тебе, Чанёль, но вчерашний день изменил слишком много. Я не буду говорить, что не так сделал ты — сам знаешь, — но запомни одну вещь, — рука доктора тяжело опускается на плечо парня. — Хоть раз увижу тебя в этом отделении не по делу — покидать ты его будешь по этим лестницам. Кувырком. И я, конечно, вылечу, но ты отправишься со мной. Чанёль не оборачивается, лишь по звукам шагов и скрипу двери понимая, что доктор ушёл, и бессильно стуча кулаками по хлипким перилам. Слова доктора отпечатываются в разуме обжигающим клеймом, и Пак готов выть не меньше, чем вчерашний Исин — потому что знает, что так всё и будет. И обречён подчиниться.