bodycodes

По комнате разносится запах пива, чьих-то сигарет и ещё почему-то свежей выпечки, хотя вот ей-то как раз абсолютно неоткуда здесь взяться. Огромный во всю стену диван оккупирован детьми, во главе которых развалился Юкхей, пытающийся скинуть с себя пьяного в жопу Ченлэ. Безуспешно. Мелкий обвивает ногами и руками длинного как Пизанская башня старшего и мычит бессмыслицу тому куда-то в плечо. — Прекрати ко мне приставать, плесень. Очень тебя прошу. — Ммм... — Тебе на каком языке сказать, чтобы ты понял? — Угу. — Что «угу»? — Ууууу... Голос Ченлэ сливается в совиное уханье, что очень забавляет Ренджуна, который сидит на другом конце дивана и наблюдает за развернувшейся картиной. Он тихонечко посмеивается, перебирая пальцами волосы Донхёка, удобно устроившегося на его коленках, скроллящего ленту твиттера и лениво посасывающего чупа-чупс из тайных запасов Сычена (об их местонахождении знали все младшие и довольно часто таскали оттуда сладости, на все гневные тирады старшего отвечая искренним детским недоумением). Со стороны посмотришь — идиллия. Если бы не пьяные дети, чупа-чупсы с марихуаной, постоянная громкая музыка и чьи-то то ли стоны, то ли крики из соседней комнаты. Любой вошедший в квартиру человек схватился бы за сердце, вызвал органы опеки и поспешил вытащить всех детей наружу. Но в этом доме снимают жильё в основном такие же китайцы, которым абсолютно плевать на происходящее в соседних квартирах. Никто не стал бы привлекать внимание полиции зря, потому что половина этих китайцев находится в Корее незаконно. Сычен прекрасно об этом знает, а потому совершенно не боится устраивать в своей квартире постоянные тусовки. У соседей, кстати, было ничуть не тише, так что это кто кому тут ещё мешает. — Лукас-хён, он ни за что с тебя не слезет, он же тебя обожает, — говорит Ренджун, а Донхёк согласно мычит, облизывая губы и протягивая чупа-чупс китайцу. — Вообще-то, я занят. И даже если бы не был, я не встречаюсь с детьми. — Тебе самому ещё нет двадцати одного, так что, чисто теоретически, ты тоже ребёнок. И он младше тебя всего на два года. — Я смотрю, ты больно умный стал, Хуан Ренджун. Донхёк ржёт со смутившегося Лукаса, смотрит на Ренджуна и открывает рот, прося вернуть ему сладость. Китаец склоняет голову к левому плечу, задумчиво смотрит на него, а потом наклоняется и невесомо чмокает в лоб, отдавая чупа-чупс. — Боже, избавьте меня от ваших нежностей, — закатывает глаза Юкхей и снова пытается спихнуть с себя Ченлэ. — Ну что ты за клещ. — Вуууу... — кажется, из его приоткрытого рта течёт слюна, потому что рубашка старшего мокнет и прилипает к коже. — Фу, блять, да за что мне этот детский сад. — Знаешь, как говорят... — начинает снова умничать Ренджун, но Лукас его быстро перебивает. — Заткнись, ходячая Википедия, мне надоел твой занудный голос. Донхёк снова ржёт. Ренджун досадно морщится, но замолкает. Не больно-то и хотелось. Его, если что, в любое время может выслушать Марк. Вот ему всегда интересны все сто семьдесят семь тысяч фактов, которые хранятся в голове китайца. Правда, в процессе повышения интеллекта посредством поглощения всей этой абсолютно ему ненужной информации, Марк удовлетворяет ещё и другие свои физические потребности, но Ренджуну это не мешает. Главное, что его слушают. Донхёк будто чувствует, что китаец думает не о нём, и тыкает того локтём в живот, не больно, но весьма ощутимо. В ответ слышит лишь шипение, а пальцы в его волосах от неожиданности сжимаются и легонько тянут на себя. Донхёк жмурится, потому что это приятно, приоткрывает рот и нарочито медленно вылизывает чупа-чупс языком, обводя его кончиком со всех сторон. Останавливается, удостоверяется в том, что Ренджун смотрит на него как заворожённый, продолжает и снова засовывает в рот, громко причмокивая. Китаец перестаёт дышать на какое-то время. Лукас на том конце дивана наконец сбрасывает с себя Ченлэ и уносится в комнату Сычена, приговаривая что-то о детской порнографии и том, как его всё это заебало. Ченлэ в ответ орёт «Не ври, ты нас любишь!» и бежит за ним с неожиданной прытью, будто это не он только что без сознания валялся по всему Юкхею, помечая его своей слюной. За стенкой раздаются предсмертные визги Лукаса, отборный китайский мат, вопли Сычена «Изыдите оба, блять, зверинец проклятый!», какой-то хлопок и резко всё прекращается. — Ну неужели Сычен-хён их наконец прибил, — откидывает в сторону плед со смешными пандами Джисон и появляется на свет из своего кокона. Светлые волосы растрепались, наэлектризовались и теперь смешно топорщатся во все стороны, напоминая к тому же нимб, подсвеченный фиолетовой лампой за его спиной. — О, малыш, с добрым утром, — приветствует его Донхёк и кидается в него ещё не открытым чупа-чупсом. — Я тебе не малыш, Марк-хёна своего будешь так называть, — недовольно бурчит и быстро прячет в кармане толстовки конфету. — Не думаю, что он будет против, — усмехается Ренджун и снова забирает у корейца леденец, чуть ёрзая и сползая по спинке дивана вниз. Лицо Донхёка оказывается ближе, чем китаец спешит воспользоваться и проводит пальцами по его щеке, подбираясь к губам. Донхёк приоткрывает рот и хватает указательный зубами, легонько, тут же облизывая языком и принимаясь за средний. Ренджун выдыхает и закрывает глаза, откидывая голову назад. Джисон замирает и не знает как себя лучше повести в этой ситуации. С одной стороны, ему бы свалить тихонечко и сделать вид, что никогда подобного не видел, а с другой... Ему интересно понаблюдать и узнать до чего дело может дойти, а ещё хёны очень красивые, что вместе, что по отдельности. Джисон краснеет, потому что на какую-то долю секунды в голове проносится мысль о том, что он хочет быть частью всего этого, тоже хочет знать каковы на вкус пальцы Ренджуна, а ещё почувствовать губы Донхёка на своей шее. Ему бы отшлёпать себя по щекам за подобные мысли, чтобы придти в себя, но он тут же думает, что это может сделать кто-нибудь из старших, и не по щекам, а по немного другому месту. — Джисон, я вижу твои красные щёки даже в этой темноте, — севшим от возбуждения голосом говорит Донхёк и смотрит на младшего, смущая ещё больше. Джисон прямо таки видит и кожей чувствует похоть, что плещется в глазах корейца, от чего ему становится ужасно неуютно. — Ну я это, пожалуй, пойду спать, да? — как-то неуверенно и боязливо шепчет младший и подскакивает с дивана, уносясь в их с Ченлэ комнату, хлопая дверью так, будто за ним бежит монстр из недавно пройденного с Чоном на пару хоррора. Ренджун хохочет и спихивает с себя Донхёка, усаживаясь на диване в позе лотоса, ждёт, пока тот сядет к нему спиной поудобнее, обнимает своими длиннющими руками и голову укладывает на плечо, подбородком упираясь прямо в кость. — Я уже говорил какие у тебя сумасшедше красивые запястья? — совершенно серьёзно спрашивает Донхёк и пальцами их обхватывает, делая вид, будто это наручники. — Говорил, — почему-то шепчет старший и находит губами бьющуюся в ускоренном ритме артерию на шее корейца. Донхёк тут же весь обмякает и опирается на Ренджуна, голову откидывая и позволяя творить со своей шеей всё, что тому заблагорассудится. Дыхание обоих учащается, язык китайца вырисовывает какие-то узоры, зубы прихватывают кожу и отпускают. — Снова свои иероглифы на мне выписываешь? — шепчет Донхёк и находит рукой ладонь Ренджуна, пальцы его тянет к своему рту, неспешно облизывает и посасывает, точно чупа-чупс, который ещё совсем недавно делил со старшим. Он знает, что его это заводит, и знает, что ещё немного, как он перестанет ломаться и позволит делать с собой абсолютно всё, что угодно. И прямо в этот момент, когда Ренджун тихонько стонет и поворачивает к себе лицо Донхёка, чтобы впиться в его губы, в комнате появляется Марк. — И что это мы здесь делаем? — будто бы с недовольством спрашивает он, но оба младших прекрасно знают, что это всего лишь часть игры. — Прости, хён, мы тебя не дождались и начали вдвоём, — виновато закусывает губу Донхёк и руку протягивает к Минхёну, приглашая к ним присоединиться. Долго уговаривать не приходится. Марк сразу же начинает целовать Донхёка, при этом ища рукой ладонь Ренджуна и переплетая пальцы. Пару дней назад, когда они остались в квартире совершенно одни (что чуду подобно, потому что здесь постоянно кто-то ошивается), они лежали на полу в комнате Сычена, по очереди отпивали позаимствованный в личном баре Дуна виски, и задушенным шёпотом рассказывали друг другу самые любимые места в теле каждого, обязательно целуя их после озвученного. И Марк, и Донхёк тогда единодушно сошлись на том, что руки Ренджуна были сотворены в раю. И, естественно, удостоверились в этом чуть позже. В комнате младших Джисон визжит от ужаса, Лукас просит того заткнуться, Сычен украшает всё сверху отборным китайским матом, который из его рта звучит точно молитва, а Ченлэ заходится дельфином, потому что всё это началось из-за него и очередного хоррора. И хорошо, что в этой квартире постоянный дурдом, иначе Джисону пришлось бы затыкать уши и краснеть сильнее фонариков на китайский Новый год, ведь именно в этот момент Марк на всех известных ему языках признаётся в любви своим мальчикам, доводя обоих до оргазма. Проснувшийся раньше всех Сычен по пути на кухню заглядывает в гостиную и застаёт на диване сплошной ком сплетённых рук и ног, и только по волосам понимает кто где. Он уверен, что ночью эти трое не просто обнимались и играли в приставку, а явно занимались чем-то непотребным, потому что и сам Сычен, и остальные не раз подлавливали их в весьма горячих ситуациях, но закрывали на это глаза. Пожалуй, пришло время с ними поговорить на правах самого старшего. Но всё это потом. Он даже не догадывается, что младшие не просто всё знают, а ещё научить могут многому, от чего даже их весьма извращённый хён способен покраснеть. Сычен накрывает детей любимым пледом Джисона, умиляется тому что видит, и идёт собираться на работу. Ему ещё Юкхея будить, а это всегда величайшему сражению подобно.