Гавана. Я люблю тебя?

      Минуты, часы, дни мчатся с какой-то сумасшедшей скоростью, но вместе с тем время тянется, словно вязкая, сладкая патока. Впечатления наслаиваются одни на другие, переплетаются в единое полотно с сумасшедшим, но прекрасным узором. Ваня уже не уверен, была ли их поездка на Варадеро на самом деле, или же ему она просто приснилась. Может, вообще Куба, Гавана, тачка с карамельными боками, Фаллен – ему приснились.       По утрам они ходят кормить котов, днем обязательно заглядывают к Альмам хотя бы на чашку кофе, почти каждый вечер идут на час-другой в клуб, а по ночам поднимаются на крышу, разглядывать звезды и городские огни. А дома разве что ночуют. Машину ремонтируют быстро, так что удается смотаться на Карибское побережье. Которое красивое, да, и которое, конечно же, Карибское, но в целом не отличается от Варадеро слишком уж сильно. Так, разве что поставить себе галочку и залить фото в инсту с соответствующим тегом и локацией. Ваня вообще ловит себя на том, что единственное здесь, стабильно удивляющее и поражающее, – это Фаллен. Все остальное уже привычно и знакомо, Рудбой даже начинает ориентироваться в городе, может сам догулять до рынка или набережной, заучивает-таки десяток слов на местном диалекте, чем в глубине души очень гордится. Окна без стекол действительно оказываются удобней, стряпня у Альмы откровенно вкусней баснословного оллинклюзива, а лишние выторгованные пару куков вызывают довольную улыбку не только у покупателя, но и у продавца. Ваня думает, что может привыкнуть быть здесь. Хотя кому он врет? Уже привык. Вписался, растворился, перестал выделяться в толпе местных, несмотря на все еще славянское ебало, серьги в ушах и забитые руки.       Фаллену приходится выходить на работу в отель на пару часов в день, и Рудбой тратит свое собственное время на прогулки, фотографии и музыку. Он пишет и пишет, читает под насмешливым Гришиным взглядом, сохраняет сырые, но такие долгожданные наработки в папочке “HVN” и чувствует себя всесильным. Работы, конечно, еще до хрена, но как же охуенно больше не ощущать высасывающую пустоту вместо азарта и вдохновения.       Ваня просто живет, восторженно и жадно. Пока в один момент на него не наваливается осознание, что до отлета остается чуть больше двух суток. Наваливается тяжелой, неподъемной плитой, вышибает воздух из легких и выбивает все умиротворение за доли секунды. Рудбой тут же сохраняется, выключает бук и кидает взгляд на часы: скоро можно уже забирать Фаллена из отеля, а до этого… наверное, прогуляться? Он чешет за ухом сидящего у него на коленях кота, потом осторожно перекладывает его на соседний свободный стул. Сердце колотится быстро и как будто раздраженно, по спине скатываются капли пота, и Рудбой только сейчас понимает, что ему пиздец как жарко, что дышать почти нечем, да и общее состояние готово перевалить за отметку “привет, паника!”. Он идет в ванную, выкручивает кран с холодной водой на полную и засовывает голову под струю. Шум в висках постепенно стихает, сердце чуть-чуть успокаивается, хотя теперь стучат зубы, а с волос течет. Ваня нащупывает в кармане пачку, закуривает прямо там, в ванной, игнорирует холодные капли, щекотно ползущие по шее, и мокрые следы на полу. Он смотрит на свое отражение в зеркале и задается вопросом, какого хуя с ним вообще происходит.       Ведь это всего лишь отпуск, жаркая далекая страна, отсутствие каких-либо проблем и рамок, пьянящая свобода и ощущение счастья. Он совершенно точно уже скучает по Питеру, по друзьям и семье, по стримам, по концертам и вообще по всему. Но только вот возвращаться домой значит взглянуть на себя самого трезвым, взрослым взглядом и разобраться: вот это все, волшебное и чудесное - это часть самого Вани или же без Гаваны и Фаллена рядом оно исчезнет, развеется легким дымом, а тоска и уныние снова вернутся? Опять становиться тенью, мрачной и невеселой, не хочется, а от одних воспоминаний о последних месяцах почти тошнит.       Никаких ответов в зеркале нет. Вода с волос капает на сигарету, и Ваня раздраженно трясет головой, потом все же тянется за полотенцем и вытирается. Он постепенно приходит в себя, докуривает, тушит бычок под краном. Когда Рудбой выходит из ванной, он буквально тут же спотыкается взглядом о вход во вторую комнату. Ту, в которой, по идее, должен был ночевать и в которой он в итоге ни разу и не спал, а заходил туда только за вещами. Потому что каждую ночь он проводит с Фалленом. Мало сна, много ласк, очень много секса и странных разговоров “ни о чем”. За все это время Ваня так и не узнает чего-то личного или откровенного, нет. Но он узнает любимые блюда и цвета, предпочитаемое количество ложек в кофе, заучивает почти все песни из плейлиста и запоминает вкус кожи на лопатках и пояснице. И пропадает окончательно. Рудбой понимает это прямо сейчас: что все, Фаллен у него под кожей, в мыслях и в сердце... везде. Что каким-то образом посторонний человек заново собрал Ваню по кускам, вернул его из бледной копии в настоящего и полноценного, напомнил, как нужно любить жизнь и каждый ебаный день. И не важно, что и как случится дальше, но снова погрязнуть в рутине, утонуть в самокопании и рефлексии, – этого Ваня позволить себе больше не может. Дать слабину и разрушить, перечеркнуть, осквернить всю ту ебанутую сказку, в которую он попал? Ну уж нахуй.       Никаких намеков на панику не остается: только злая решимость и азарт, желание срочно что-то делать, куда-то идти, а лучше – бежать. Энергия клокочет внутри и разгоняет кровь. Ване становится тесно в квартире, а воздух кажется вязким и горячим, хотя домашний термометр показывает комфортные +21. Рудбой возвращается в ванную, ополаскивается буквально за пару минут, наскоро вытирается, но потом залипает, выбирая свежую майку. Почему-то хочется выглядеть хорошо. Время снова демонстрирует, как странно оно течет, игнорируя все Ванины желания, и оказывается, что до конца рабочего дня Фаллена остается только пятнадцать минут. Рудбой последний раз разглядывает себя в зеркале, рассовывает по карманам ключи, деньги и телефон, надевает очки и выходит из дома.       На улице как-то уж слишком непривычно: очень парко и влажно. Рудбой уговаривает себя, что дома это была не паника, а реакция на странную погоду. С моря находят темные, тяжелые тучи, и, хотя солнце еще высоко, кажется, что света не хватает. Ване пока не довелось застать здесь ни одного дождя, потому что не сезон совершенно, но от предвкушения щекотно в животе. Он любит дожди, не такие мерзкие и затяжные, как в Питере, а сильные грозы, мощные, стеной. В памяти всплывает зазубренное в школе “тропические ливни”, и Рудбой представляет, как здорово будет устроиться на балконе, с чаем или чем-то покрепче и с Фалленом под боком, и наблюдать за стихией. Можно снять видос и залить его в сторис, пусть даже Мирон после этого скорей всего оборвет все средства связи с вопросами, почему это Рудбой не на бережку океана, а в городе. Вообще, забавно, как раздрай в душе совпадает с капризами погоды, но почему-то это немного примиряет Ваню с действительностью.       По дороге Ваня встречает знакомую соседскую дворнягу, которая с удовольствием подставляется под ласку, потом он кивком здоровается с женщиной за прилавком с фруктами, где они с Фалленом иногда что-то покупают, и останавливается послушать мальчишку лет семи, играющего на гитаре, но все рано доходит до отеля за восемь минут.       Он усаживается прямо на бордюр через дорогу от центрального входа, достает сигареты и просто какое-то время пускает кольцами дым в темное, предгрозовое небо. Птицы, которые в городе редко когда заметны, носятся с громким щебетом по улице, низко-низко, почти зачерпывая крыльями пыль на дороге. Мороженщик, не закрывающий свой лоток раньше восьми вечера, громко ругается на погоду и нехотя собирается. Практически все люди, проходящие сейчас по переулку, нет-нет, да и бросают взгляд на небо, хмурятся и ускоряют шаг. Похоже, ждут тут не легкий летний дождик. Поднимается ветер, метет по земле мелкий мусор и листья, кружит песок, и Ваня против воли заражается общим тревожным настроением, но приближение грозы все еще скорее волнует, чем пугает.       Рудбой с интересом разглядывает, как молодой парень из соседнего с отелем магазина закрывает большие окна тяжелыми ставнями, ловко передвигаясь по стенам и цепляясь за невидимые выступы, когда появляется Фаллен. Он так же, как и все остальные, бросает обеспокоенный взгляд на небо, хмурится, но потом находит глазами Ваню и сразу расплывается в широкой улыбке. От этого в груди теплеет.       Фаллен приближается пружинистым быстрым шагом, засунув руки в карманы и привычно нацепив темные очки. Рудбой любуется им, совершенно открыто и откровенно, даже не пытаясь как-то скрыть радость от встречи. Вроде и виделись около трех часов назад, но уже хочется снова коснуться, притянуть поближе, усадить себе на колени. Или запустить руки Фаллену в волосы и растрепать их, стянуть резинку с хвоста и навести полный беспорядок, игнорируя недовольное ворчание. Но вместо этого Ваня выкидывает в ближайшую урну затушенную сигарету, улыбается в ответ, встает с бордюра и делает пару шагов навстречу. – Привет. – Привет. – Фаллен останавливается от Рудбой в каком-то десятке сантиметров, так, что они почти соприкасаются плечами и носками обуви. Он закидывает очки наверх, щурится от все еще яркого солнца и внимательно вглядывается в Ванино лицо. – Как твой творческий процесс? Шагаешь к Грэмми семимильными шагами? – Нахуй Грэмми. Там все куплено. Но все заебись. – Рудбой не сдерживается, аккуратно берет руку Фаллена в свою, поглаживает большим пальцем косточку запястья. Тот довольно хмыкает и руку не убирает. – Как у тебя? Довел кого-нибудь из туристов до слез? – Вот еще! – Фаллен фыркает, немного сдвигает ладонь и переплетает свои пальцы с Ваниными. – Сегодня я был особенно мил. На меня даже, кажется, никто не жаловался. – Неужели? Тогда ты заслуживаешь награды, я думаю. – Это, конечно, может быть связано с тем, что я прятался весь день в подсобке у девочек с ресепшена и ни с кем из туристов не общался. Но мне версия о том, что я очень милый, нравится больше.       Ваня качает головой и смеется. Он уже давно понял, что Фаллен работает каким-то особым образом, помогает только единицам, большую часть времени на своем месте даже не появляется, но при этом ценится начальством за какие-то особые заслуги. И почему-то увольняться и искать что-то еще он не собирается, хотя, по Ваниным скромным догадкам, с такими знаниями языка и местных особенностей он вполне мог бы найти и другое занятие.       Фаллен придвигается еще ближе, и они теперь касаются не только ладонями и пальцами на ногах, но и локтями, плечами. Он сильно запрокидывает голову, вглядывается в темное небо, а Ваня глаз не может оторвать от вен на его шее, острого кадыка и чертовой родинки. На коже еле заметные следы от поцелуев и укусов, и Рудбою многого стоит не кинуться сейчас же обновлять каждый из них. Фаллен, сволочь такая, все видит: уже смотрит не на небо, а бросает на Ваню хитрые взгляды из-под ресниц, провокационно улыбается и дразнит. – Кажется, наша культурная программа на сегодня выходит скромной: добраться до дома и не утонуть по дороге. – Думаешь, ливанет сейчас? – Ване, если честно, плевать и на культурную программу, и на приближающуюся грозу. Он уже хочет поскорее домой. – Получается, что ливанет. – Фаллен ехидно улыбается, перекатывается с пятки на носок и весело поглядывает на Ваню. И тут же о землю ударяются первые тяжелые, крупные капли.       Город словно затихает, на улице становится практически безлюдно за какие-то секунды. Гул нарастает, стук капель об асфальт, о крыши домов и машин становится громче и громче. Со стороны океана раздается оглушающий раскат грома, и ливень рушится стеной.       Фаллен крепче стискивает Ванину руку, тянет его в сторону, куда-то под навес, но Рудбой просто стоит посреди улицы под теплым, почти горячим дождем и слизывает капли с губ. Он снимает бесполезные очки, цепляет их за ворот майки и тянет Фаллена к себе. – Банальщина и сопливые клише распространяются только на Варадеро? – Говорить приходится громко, почти кричать, чтобы было слышно сквозь шум дождя. – А что, есть предложения? – Фаллен смешно и бесполезно трясет головой, пытаясь отряхнуться от воды на волосах, но ливень такой силы, что ничего не выходит. – Да. Есть.       Целоваться под дождем странно и, наверное, глупо. Одежда, мокрая и тяжелая, липнет к телу, кажется неподъемной, мешает касаться друг друга. Ване сейчас нет дела до того, смотрит ли кто-то на них или нет, ему сейчас вообще нет дела ни до чего и ни до кого, кроме Фаллена рядом. Губы у того теплые и очень влажные, Ваня слизывает с них дождевые капли, даже не пытается углубить поцелуй или толкнуться языком, просто мягко ласкает. Когда они отстраняются друг от друга, кажется, на них не остается ни единой сухой нитки. Фаллен прыскает, счастливо улыбается, скидывает шлепки и подхватывает их свободной рукой. Во второй все так же зажата Ванина ладонь. Рудбой тоже разувается, потому что смысла в обуви уже нет никакого. Мостовая под ступнями теплая и приятная на ощупь, кривая, конечно, но зато без острых камешков.       Идти босиком неожиданно охуенно. Шлепать по лужам и мелким ручьям, полоскать ступни в воде, брызгаться друг в друга, снова целоваться. В одном из переулков, через который лежит путь домой, крыши прячут их от дождя, но без теплых капель становится прохладно. Фаллен ежится, и Ваня прижимает его лопатками к стене, накрывает своим телом, пусть тоже мокрым, хоть выжимай. Вот сейчас он целует по-настоящему: с напором, жадно, взахлеб, вылизывая рот и прикусывая губы. Фаллен стонет в ответ, и звук его голоса неожиданно громко отражается от стен. Рудбоя накрывает таким желанием, что руки просто трясутся. Он прижимается к Фаллену еще ближе, сминает ладонями мокрую ткань его футболки, гладит везде, куда удается дотянуться. Хочется раствориться, вплавиться друг в друга и просто перестать существовать где-то, кроме этого самого момента. Фаллен в Ваниных руках мягкий и податливый и тоже заведенный до предела, он сильно царапает Рудбою поясницу, хватается так крепко, что это почти больно. Они не могут оторваться, расцепиться, отодвинуться хоть на миллиметр. Их общее сумасшествие на двоих.       Ваню уже колотит от возбуждения, от желания дотронуться без чертовых неподъемных шмоток, которые липнут и мешают двигаться, когда в переулке на секунду становится светло-светло, а, спустя доли секунды, совсем рядом одуряющее грохочет гром. Фаллен подскакивает от неожиданности, Рудбой дергается, и они больно сталкиваются сразу и носами, и лбами. На мгновение воцаряется оглушающая тишина, но потом грохот повторяется, уже дальше, а по переулку разносится дружный хохот.       До дома почти бегут. Воздух уже совсем не теплый, а еще Ваня мысленно хоронит и телефон, и деньги, рассованные по карманам. И он волнуется за Фаллена, которого от холода потряхивает, а его тонкие губы пусть и продолжают улыбаться, но дрожат и приобретают синюшный оттенок. Рудбой уже, кажется, готов нести его на руках, чтобы согреть хоть немножко, но они наконец-то добираются до дома. У подъезда натекла огромная лужа, и они, решив, что терять в общем-то нечего, идут прямо через нее. Вода доходит им почти до щиколоток, Фаллен сдавленно матерится, но все равно смеется. Ване тоже хорошо. Мокро, но очень хорошо.       Они оставляют лужицы в холле, на лестнице, у двери квартиры и внутри, на коврике. Одежду с себя стягивают прямо в прихожей, сталкиваясь коленями и локтями. Возбуждение остается там, в темном сыром переулке, а сейчас дико хочется согреться, залезть в душ и выпить чего-нибудь горячего или горячительного. Идут в ванную вместе под осуждающим и недовольным Гришиным взглядом.       Ваня и сам не заметил, что продрог так сильно: вот тебе и тропический ливень. Руки ходят ходуном, и открыть кран получается не с первой попытки, а, наверное, с пятой. Ванна у Фаллена древняя, широкая и глубокая, на толстенных гнутых ножках, и два взрослых мужика на удивление легко в ней умещаются. Только вот горячая вода течет тонюсенькой струйкой, совершенно не помогая согреться, а делая еще хуже. Фаллен уже совсем-совсем замерзший, пробует растирать себя руками. Но, кажется, это плохо помогает. Так что Рудбой мылит жесткую мочалку, разворачивает Фаллена к себе спиной, проводит от плеч до ягодиц сильным движением, оставляя пенный след, потом еще раз и еще. Кожа под прикосновениями краснеет почти сразу же, согревается. Ваня захватывает и грудь, живот, не разрешает себе опускаться ниже, хотя у него в паху уже тяжелеет. Рудбою больше не холодно, совсем. Фаллен довольно постанывает сквозь зубы, упирается ладонями в кафельную плитку, послушно подставляется под мочалку и Ванины руки. Кран громко шумит, как-то странно кашляет, и горячая вода наконец-то начинает течь с хорошим напором.       Оторваться от Фаллена невероятно сложно, но Рудбой делает над собой усилие: крепит душ, регулирует температуру и добавляет на мочалку еще геля, взбивает пену. Сильные струи приятно бьют по замерзшей коже и разносят тепло по всему телу, а пар сразу наполняет небольшое помещение. Фаллен все так же упирается ладонями в стену, только чуть-чуть двигается, чтобы попадать под душ целиком. И Ваня физически ощущает, как его мозг перестает работать. Он снова скользит губкой по спине Фаллена, по красивому, почти кошачьему прогибу, по ямочкам на пояснице и россыпи мелких родинок на левой ягодице. И проигрывает сам себе. Не глядя, отбрасывает мочалку, прижимается сзади, обнимает, собирает языком капли воды на плечах и шее, целует, потом сжимает зубы, прикусывает кожу, даже не пытаясь быть деликатным, – прекрасно знает, что Фаллену нравится. Тот прогибается еще сильнее, жмется, потирается, и, кажется, тоже согревается окончательно. И мир вокруг снова теряет свое значение, как и десяток раз до этого, как каждый раз, когда Ваня ощущает ответную волну желания. Ванна скользкая от мыла и пены, пар мешает что-либо рассмотреть, вода затекает в уши, нос и глаза, но это так несущественно. Потому что с Фалленом все слишком просто: ловить общий ритм, разделять раскаленный воздух между губами, пускать пульс в одном сумасшедшем бешеном галопе. Делить что-то, что только между ними. И не важно, что случится дальше, но эти моменты уже Ванины. Их общая с Фалленом магия. Движения, ощущения и чувства, секунды и минуты, напоминающие, как это: быть живым.       Они валяются в горячей ванне после, долго, пока пена не растворяется совсем, а подушечки на фалангах не сморщиваются окончательно. Фаллен долго пытается заставить Ваню разглядеть в этих самых морщинках на коже рожицы, даже рассказывает про каждый их палец отдельную историю, нелепую и сюрреалистичную. О том, как души переселяются в пальцы, а появиться на поверхности человечки могут только в воде. Ваня никаких лиц не видит, но над историями ржет, просто не сможет сдержаться. Все байки рассказываются убийственно серьезным тоном, и, если бы Рудбой знал Фаллена немного хуже, он бы легко поверил, что тот настоящий псих, искренне верящий в человечков, души которых заключены в подушечки пальцев.       Когда вода остывает, Фаллен ворчит, что снова начинает замерзать, и нехотя выбирается из Ваниных рук. Рудбой с удовольствием наблюдает, как он медленно, тщательно вытирается и пристально разглядывает новые синяки и засосы в зеркале. И да, Ваня даже не пытается сдержать довольную, широкую ухмылку: Фаллен расслабленный и удовлетворенный, так что повод гордиться собой есть. Ване так охуенно и лениво, что он остается лежать еще минут пятнадцать, но потом становится скучно, и он все же выходит.       В комнате чуть слышно работает телевизор, кажется, какой-то местный музыкальный канал. Фаллен валяется на кровати, замотанный то ли в халат, то ли в какую-то шаль странной расцветки, дрыгает ногами и тихо разговаривает с Гришей. Ваня останавливается на пороге и просто смотрит, не может перестать.       Мысли снова скачут, напоминают о скором возвращении домой, настроение портится. Рудбою хочется вернуть себе ту свою уверенность, которая бурлила внутри еще несколько часов назад, хочется снова ясно поверить, что отъезд ничего не изменит и что с Фалленом они все как-то решат. Только вот этот дом – не его. Город – не его. Страна – не его. Даже кот. И Фаллен тем более – не его. Всплывает сказанная по дороге из Варадеро фраза, что люди не чьи-то, а свои собственные. И вот сейчас Ваня это ощущает до больного остро. Можно прикидываться сколько угодно, мимикрировать, подстраиваться и притворяться, но эта жизнь не его. У него работа-любимый город-друзья-семья-поклонники-музыка-стримы.       Гавана – передышка и возможность вдохнуть воздух полной грудью, да. Но жить постоянно так, как живет Фаллен, без привязанностей и обязательств, без четкого плана на будущее и перспектив, – нет, это совсем не Ванино. Его приютили, пустили сюда, в чужой мир на чуть-чуть, проявили гостеприимство, но без него, Рудбоя, этот самый мир вряд ли рухнет. Кот Гриша забудет о временном жильце через неделю, одна из Альм сплетет новый браслет для кого-то еще, а Фаллен найдет себе другое развлечение. Думать о таком больно, во рту появляется кисловатый привкус, но Ваня знает, что вот именно сейчас он себе не врет. Он пользуется неожиданной минутой трезвости на полную и пытается представить другой вариант: свою питерскую квартиру, заставленную брендовыми кроссами и компами, и Фаллена в ней, не совсем такого, как сейчас, но тоже загорелого, со смешным хвостом и в любимых джинсовых шортах. Фаллена без зноя и пыли Гаваны, без Гриши и любимого ретро-авто, без странной работы и привкуса рома на губах. Пытается представить – и не может. Потому что Вани не бывает неделями дома во время туров. Потому что в Питере Мирон, Порчи и еще десяток Ваниных близких людей, для которых Фаллен будет не в счет, а просто чудиком и фриком.       У Рудбоя почти темнеет в глазах, он опирается плечом о дверной косяк, чтобы удержать равновесие. Хочется что-то разбить, сломать, надавать самому себе по голове за то, что даже не пытался осмыслить и признать все немного раньше, пока еще не было поздно. И блядски хочется придумать хоть что-то, найти хоть какой-то способ соединить два разных, никак не пересекающихся мира. Ваня не успевает себя остановить, слова вылетают, кажется, без особого участия его самого. – Что мы будем делать, Ваня? – Что? – Фаллен отвлекается от Гриши, смотрит на Рудбоя сначала радостно и с интересом, но улыбка стекает с его лица за секунды. – Ну, дождь вроде закончился. Хотя все равно небо в тучах, так что предлагаю окопаться дома. – Я не про сейчас. – Да? – Фаллен пожимает плечами, напускает на себя равнодушный, собранный вид, который Ваня ненавидит всей душой. – Выражайся внятно, что ли? – Я про то,… – слова царапают горло, словно застревают, и приходится прокашляться, – … я про то, что мне уезжать скоро. И я… и я хочу понять, что нам делать дальше. Фаллен садится на кровати, подгибая под себя одну ногу. Он закрывается, захлопывается, огораживается гигантской стеной. Ваня уже знает, чем закончится разговор, и с каким-то отупением рассматривает его одеяние – наверное, то самое пончо, которое Фаллен купил, когда только прилетел в Гавану. – А что нам делать? Жить. Тебе – писать музыку, выступать и чем ты там еще занимаешься в своем Петербурге. Мне – прятаться от туристов, завоевывать доверие бродячих котов и пытаться не угробить детку еще хотя бы пару лет. – И мы что, просто скажем друг другу: “Пока, спасибо за трах, всего хорошего” – и все? – Ваня хочет остановиться, равнодушно пожать плечами и сказать “окей”, но внутри все клокочет, внутренности словно сжимает ледяным кулаком. В правом виске начинает сильно ломить. – А ты предлагаешь что-то другое? – Фаллен вскакивает с кровати, он начинает шагать по комнате туда-сюда, все время натыкаясь на мебель, и должен выглядеть смешно в своем странном цветастом балахоне. Рудбою, наверное, впервые с момента знакомства нет никакого дела до его обнаженных бедер, не прикрытых пончо или чем-то еще. – Ты собираешься завязать с карьерой? Что-то я сомневаюсь. Или предлагаешь мне бросить все и мотнуться на любимую родину, чтобы… чтобы.. – Он замолкает на полуслове. Ване хочется его переубедить, сказать, что все не так, что есть выход. Но беда в том, что он и сам выхода не видит. – Я не знаю. – Ты не знаешь?? – Фаллен, обычно сдержанно саркастичный, совершенно не такой эмоциональный, сейчас буквально расплескивается весь, от него фонит агрессией, злостью. Болью. – Не знаешь, так и не надо вот этого всего. Нахуя все усложнять? Мы отлично проводим время. Но тебе обязательно, блядь, нужно усложнять, да? – Ваня… – Да не Ваня я. Ваня остался где-то там, в другой жизни. Фаллен. Мы договаривались, помнишь? И мне не нужны никакие отношения, ясно? Ни по перепискам, ни на две страны, никакие не нужны. – Рудбой хочет найти в себе силы, поймать Фаллена в охапку, обнять, сжать крепко-крепко, остановить всю эту недо-истерику, но ему самому так муторно и плохо, что он даже пальцем шевельнуть ни в состоянии. – Тебе нужен был кто-то, чтобы отвлечься от развода. Мне, допустим, тоже. И… – Фаллен замолкает, утыкается в лицо руками, с шумом выдыхает, как будто пытается успокоиться и взять себя в руки. Когда он снова смотрит на Ваню, у него холодное, отстраненное лицо, сдержанное и серьезное. Только вот тоску и обреченность в глазах спрятать не удается. – Мне жаль, что все немного… что все зашло слишком далеко. Но это ничего не меняет.       Рудбой не может, просто физически не может здесь больше находиться. Он боится себя и того, как дорог ему стал Фаллен, боится не справиться и натворить чего-то непоправимого.       На то, чтобы одеться уходит три минуты, на поиск сухой обуви – еще пять. Мокрые вещи, которые были свалены на пороге, сейчас аккуратно развешаны по всей квартире, а намокшие купюры сохнут на комоде. Мобильный, наверное, тоже где-то сушится, но Ваня не хочет ни сам его искать, ни тем более спрашивать у Фаллена. Он находит в рюкзаке наличку, берет карту и накидывает толстовку, хотя потряхивает сейчас совершенно не от холода. Фаллен молчит. Только неотрывно провожает Ваню пустым и тяжелым взглядом.       Улицы практически пустые, большинство лавок закрыты, работают некоторые кафе, но Рудбою не хочется никуда заходить. Он равнодушно наматывает круги по знакомому району, выходит на набережную. Тут немного более людно, неунывающие туристы фотографируются на фоне мрачного тяжелого неба и неспокойного океана. Ваня не хочет ни о чем думать, потому что уже в общем-то и не о чем, просто усаживается на высокий бордюр, свесив ноги над водой. Наверное, нужно было сказать Фаллену что-то еще, убедить, что он не просто увлекся, пытаясь забыть неудавшийся брак, успокоить. Донести, что это все не так работает. И что просто так, по щелчку пальцев, люди не забывают друг друга, когда вместе настолько хорошо. И что просрать, упустить, разрушить все до основания дело-то одного разговора, а вот исправить потом может и не получиться. Да много чего сказать, блядь. Хотя бы то, что даже чертов развод не пугал Рудбоя так сильно, как перспектива уехать отсюда и не увидеть Фаллена больше никогда.       Сидеть у воды холодно, ветер неприятно забирается под толстовку, трепет сырые, не просохшие после ванны волосы, и Ваня решает уйти. Он шатается без какого-либо толка, заходит в дорогой туристический магазинчик и тратит кучу бабла на сувениры и глупые майки с надписью “Viva Cuba libre”. Купить все это можно в три, а то и в четыре раза дешевле, если уйти дальше от центра, но Рудбой сознательно так не делает. Тупые, бессмысленные поступки не помогают заполнить пустоту и обиду, но почему-то становится легче.       Хотя не думать о Фаллене не получается. О том, что он делает сейчас. Как себя чувствует. Погано ли ему хоть на треть так же, как Ване, или для него это правда – всего лишь курортная интрижка. Рудбой пытается себя распалить, заставить злиться на Фаллена, но не получается. Наоборот, чем дольше Ваня гуляет, тем отчетливей понимает, что они оба завязли в этом, сами того не желая, вляпались и застряли, а как теперь выбираться – непонятно. И, если на кого-то он и злится сейчас, то только на себя. За то, что не сдержался и завел разговор, за бессмысленную ссору. И за драгоценное время, которое он тратит впустую и которого остается так чертовски мало.       Когда Рудбой возвращается, часы в холле показывают почти десять вечера. В квартире все так же тихо бормочет телевизор, а еще витает плотный сладковатый запах травки. Фаллен, похоже, спит, свернувшись на кровати почти клубком, а рядом с ним лежит кот. Гриша не идет к Ване навстречу, как поступает обычно, только смотрит круглыми светящимися глазами, а потом спрыгивает с постели и уходит на балкон.       Наверное, то, что Фаллен спит, к лучшему. Продолжать разборки и ссору не хочется, а решения никакого все еще нет. Ваня идет на кухню, наливает себе воды прямо из-под крана, выпивает целый стакан залпом. И только потом замечает лежащий на столе телефон. Как ни странно, аппарат работает, даже не капризничает, ловит wi-fi, показывает входящие сообщения в мессенджерах. Рудбой бегло просматривает, читает, сбрасывает. С удивлением Ваня понимает, что три дня никому ничего не писал и не отвечал, так что приходится потратить еще пятнадцать минут, чтобы всех успокоить.       Он снова идет в комнату, стараясь ступать тихо, чтобы не разбудить Фаллена. На тумбочке у кровати лежит целый, нераскуренный косяк, и у Вани даже появляется мысль дунуть, но желания, честно говоря, нет и на это. Состояние такое, что хочется просто завалиться спать, чтобы проснуться в сегодняшнем утре, без огорчений и размолвок. Все в той же ебаной сказке, которую Рудбой, кажется, сегодня разломал собственными руками. Ложиться с Фалленом у Вани не хватает смелости. Он переносит бук в “свою” комнату, запускает фоном какой-то фильмец из тех, что ему записали на жестяк, сдергивает покрывало, перебивает подушки и ложится. Веки тяжелые, а кино неинтересное, так что хватает Рубдоя минут на пятнадцать. Он вырубает фильм и закрывает крышку ноута.       Он почти засыпает, когда в комнату тихо заходит Фаллен, молча устраивается между Ваней и стенкой, натягивает тонкое покрывало. У Рудбоя в груди что-то обрывается, но, спустя секунду, встает на место. Его наконец-то отпускает. Он двигается ближе, и Фаллен закидывает руку ему на живот, а свои прохладные стопы просовывает между Ваниными. Уже почти заснув, Рудбой слышит тихое “это все пройдет, Ваня, обязательно”. Ответить “а что, если не пройдет?” Ваня не успевает. Засыпает.