Гавана. Я люблю тебя?

      Утро странное. Ваня понимает это еще до того, как открывает глаза. Подушка не та, матрас слишком мягкий, да и в комнате слишком жарко. На секунду Рудбой пугается, что Куба все же ему приснилась, а сейчас он проснулся у кого-то из друзей или случайной подружки, но мозг сразу подкидывает отчетливые картинки вчерашнего дня. Ленивое утро, ливень, секс, ссора, одинокая прогулка по городу, другая комната. Ваня сильнее зажмуривается, затем открывает глаза, потягивается, зевает. И только потом замечает, что в постели он не один. Фаллен лежит рядом, прижимается теплым бедром и что-то смотрит в телефоне, в ушах торчат наушники. Это тоже добавляет утру странности. Ваня за эти дни привык встречать день, когда Фаллен уже чем-то шуршит, гремит в квартире, а то и совсем уходит на рынок. Вот так просыпались рядом они один, может, два раза. И почти сразу такие подъемы перетекали в ласки, поцелуи, секс. Сейчас Рудбой даже боится шевельнуться, дотронуться, спугнуть. Фаллен уязвимый, уютный и растрепанный со сна. Он хмурится, собирает брови печальным домиком, покусывает губу, а через секунду – расплывается в широкой улыбке, потом снова чему-то огорчается. Ваня залипает на быстрой, почти моментальной смене эмоций, на подвижном лице, на мимике. На том, как щурятся глаза и как ресницы отбрасывают длинные тени. На том, как Фаллен облизывается, влажно проходит по губам языком, а потом так и замирает с чуть приоткрытым ртом на некоторое время. Рудбой улыбается, хотя на душе не то чтобы погано, но… нихуя не радостно, да. Все, что ему сейчас остается, это впитать как можно больше вот таких деталек и мелочей, запомнить получше, сохранить в памяти. Чтобы потом перебирать воспоминания и возвращаться в это утро, тихое и как будто застывшее.       Ему придется отпустить Фаллена. Не уговаривать, не пытаться манипулировать или давить на жалость. Не вытягивать признаний и уж тем более не устраивать каких-то сцен. Ваня, если честно, не умеет вот так отступать и сдаваться. Отказываться от желаемого, не получать того, кого хочешь, – тоже не умеет. И ведь Фаллен сейчас рядом, под боком, касается бедром и острым коленом, но как же далеко, еще дальше, чем в день их знакомства. Или это Рудбой заранее скучает и тоскует. Прощается. Пытается уговорить себя, что в расставании, вот таком окончательном и резком, не будет ничего страшного и невыносимого. Самое бессмысленное занятие, которым он когда-либо вообще занимался. Потому уже: страшно и невыносимо.       Фаллен так увлечен происходящим в телефоне, что, кажется, не замечает ничего вокруг. Ваня еще раз потягивается, громко зевает и толкает чужую ногу своей. Ноль эффекта. Он придвигается ближе, дергает за шнур наушников, и только так добивается какого-то внимания. У Фаллена растерянный, почти стеклянный взгляд, он несколько раз моргает, будто пытается понять, где вообще находится, и только потом улыбается уголком губ, освобождает второе ухо. – Доброе утро. – Ване собственный голос кажется насквозь фальшивым и неестественным. Он изо всех сил пытается держать лицо, не подавать виду. – Доброе. И очень раннее. – Фаллен откладывает телефон, поправляет Рудбою примятые после сна волосы. – Еще шести нет, прикинь? – Нихуя. – Он довольно жмурится, подставляется по ласковые пальцы, перебирающие запутанные пряди. – И чего делать будем? Досыпать? – Неееет. – Фаллен сползает по подушке ниже, немного тянет Ваню на себя, укладывает его голову на свой живот. – А давай тебя побреем налысо? А? Протер тряпочкой и не надо гнездо разбирать! – Он дергает за волосы, ощутимо, но не больно, скорее ласково. – Это твой план на день? – Рудбой смеется, делает вид, что пытается увернуться от тянущих движений, но на самом деле только удобней укладывается и довольно выдыхает. И только сейчас замечает, что на Фаллене та самая, Ванина, футболка. Как-то и в голову не приходило забрать ее после возвращения с побережья. А теперь Ваня понимает, что оставит ее здесь. Чтобы напоминала о нем Фаллену хоть иногда. Или наоборот, чтоб ему самому не попадалась лишний раз на глаза, не бередила. – Вынужден отказаться: лысина мне не идет. – Были попытки, да? – Угу. – Он зевает, так что ответ получается невнятным.       Спать, в общем-то, не хочется, несмотря на раннее время. Хотя это не странно: уснул вчера часов в одиннадцать, а не далеко за полночь, как обычно. Ваня немного ерзает, утыкается лицом Фаллену в живот. Он осторожно, стараясь себя не выдать, вдыхает запах. Их общий, переплетенный в одно целое. Мысли снова скатываются куда-то не туда, и Рудбой, стараясь их от себя отогнать, прикусывает Фаллена за живот, прямо через футболку. Тот смешно вскрикивает и дергается, начинает одновременно ржать и лягаться. Их возня, дурацкая и ребяческая, совсем не чувственная и заводящая. И почему-то сейчас так – правильно. Уже через пару минут они оба, растрепанные и запыхавшиеся, пробуют отдышаться. Просто лежат рядом, касаясь мизинцами на ногах и немного вскользь локтями.       В комнате стоит какая-то камерная тишина, нарушаемая редкими смешками и громкими выдохами. Не слышно ни привычно подтекающего крана в ванной, ни даже шума с улицы. Наверное, окна выходят в какой-то совсем уж тихий переулок.       Фаллен забрасывает левую ногу на Ваню, перекидывает через бедро, и окончательно успокаивается. Жест выходит таким собственническим, что Рудбой широко улыбается. Он рассматривает потолок – обычный, окрашенный белой краской, которая уже облупилась в некоторых местах. Если бы не допотопный вентилятор, какого-то грязно-зеленого цвета и с широкими лопастями, можно представить, что они сейчас не в Гаване, а в Пушкине, Питере, Воронеже. Да где угодно. Разве что жарко слишком, но вдруг просто выдалось теплое лето? Какая-то слишком высокопарная мысль, что-то про человека и место, делающих друг друга, вертится в голове, но Ваня не хочет больше загоняться. Времени с каждым часом, минутой остается все меньше. Тратить его на бессмысленные сожаления и размышления совсем не хочется.       Он кладет свою ладонь на ногу Фаллену, подтягивает ее чуть повыше, чтобы было удобней. Гладит коленку, потом поднимается на бедро, заросшее мягкими пушистыми волосками. Тяжесть приятная и привычная. Никаких иллюзий. Мужское бедро, с плотными мышцами и парой синяков, совсем не выбритое, без претензии на идеальность. Ваню даже не удивляет больше, как хорошо и правильно вот так держать не девочку с длинными ногами, гладкой кожей и золотистым загаром. Он зажимает пальцами несколько волосков, чуть-чуть тянет и скручивает их между собой. Фаллен ойкает, но закидывает сверху и вторую ногу, вертится некоторое время и в итоге укладывается и вовсе почти поперек Вани и почти поперек кровати. Рудбой наконец-то отвлекается от потолка, смотрит на задравшуюся футболку, на оголившуюся кожу. Ноги темные, но выше, по кромке вечных шорт, загара почти нет, а ближе к паху и вовсе проглядывает совсем белая полоска. Он знает, что в этом месте кожа чувствительная, а волоски более жесткие, чуть курчавые, и, если провести там языком, то Фаллен сначала дернется, зашипит, но задышит часто-часто и разведет бедра шире. Таких знаний вообще накопилось много, Ваня, наверное, мог бы написать трек, а, может, и целый альбом по мотивам. Про то, что рядом с правым коленом у Фаллена короткий выпуклый шрам, а прикосновения с внутренней стороны рук, выше локтя, он не любит. И про то, что пальцы на ногах он часто смешно растопыривает, вот как сейчас. И про то, что после бритья у него частенько появляется раздражение, поэтому в ванной роятся пузырьки и тюбики для чувствительной кожи, которых Фаллен стесняется. Незначительные, но такие важные знания.       Фаллен опять ерзает, оглядывается в сторону выхода из комнаты и похлопывает по кровати с тихим «кис-кис-кис». Ваня смотрит туда же. Гриша зевает, вытягивает передние лапки вперед, потягивается и распушает хвост. Он смотрит тяжелым, каким-то слишком уж серьезным для кота, взглядом, разворачивается и уходит. Фаллен пожимает плечами, еще раз пробует его позвать, но сдается и возвращается в прежнее положение. – Опять спать пойдет, наверное. Ненавидит рано просыпаться. – Он слишком умный для котика. – Рудбой, может, и последовал бы Гришиному примеру, завалился бы спать, но, если честно, сна ни в одном глазу. – Так у нас на сегодня есть планы? – Есть. Съездим за город, на завод. Рома с собой тебе купить с акцизами и ещ… – Фаллен замолкает на полуслове, некоторое время ничего не говорит. Будто решается. Когда он заговаривает опять, его голос звучит неуверенно и вопросительно. – Ваня? – Да? – Почему-то Рудбой напрягается, настораживается. Слишком редко они друг друга называют по именам вот так, ничем не занимаясь и вне постели. – Я не повезу тебя в аэропорт. – Ваня собирается что-то сказать, но Фаллен перебивает. – Погоди. Дослушай, ладно? Мне предложили работу на пару дней в Сантьяго, переводчик плюс гид. Выехать надо рано утром в день твоего отлета. Заплатят хорошо. – Заплатят, значит? Охуенно. – Рудбой пытается проглотить противный ком, который мешает дышать, но ничего не выходит. – Я… Я не поэтому согласился. На бабки как-то похуй. – Они так и не смотрят друг на друга. Ваня возвращается к разглядыванию потолка, хотя ничего нового там не появилось. Все тот же белый потолок, облупленная краска и лопасти вентилятора. – Я не смогу вот так. Знаешь, привык убегать от проблем. Может, и сейчас сработает. – Не сработает. – Ну а вдруг? – Фаллен как-то обреченно усмехается. – Не обижайся. – Ты уже согласился? – Да. Миша позвонил вчера вечером, пока тебя не было. Он может тебя отвезти, у него днем нет групп. Или я попрошу Камилло, он немного говорит по-русски. Хотя о чем говорить…       Ваня отмирает, перекладывает с себя ноги Фаллена и приподнимается на кровати. Шорты валяются на стуле недалеко от постели, и Рудбой дотягивается до них, так и не встав. Сигареты и зажигалка находятся в правом кармане, пачка, правда, чуть мятая, но до этого уже дела нет. Прикуривает трясущимися руками, но на удивление сразу. Он ждет, что Фаллен одернет, напомнит, что курят тут только на балконе, но тот молчит. Ваня садится, подпихнув под спину подушку, затягивается. Ничего похожего на пепельницу нет, и он отрывает от пачки верхнюю часть, стряхивает пепел туда. Табак царапает горло, горчит как-то уж сильно, а от дыма слезятся глаза. Фаллен перегибается через Рудбоя, тоже вытягивает сигарету. Он молчит и, видимо, ждет, чтобы ему прикурили. Ваня чувствует его взгляд, не может себя заставить посмотреть в ответ, но зажигалкой все-таки чиркает и наблюдает, как кончик сигареты занимается огоньком. Потом перекладывает крышку от пачки себе на живот, чтоб Фаллену было удобней стряхивать пепел. – Мы можем… Мы можем просто не драматизировать? Все и так пошло по пизде. Давай не делать все хуже? Нам обоим будет проще не устраивать проводов и вот этого всего. – Знаешь, как нам обоим будет проще? – Ваня вспыхивает, заводится, но весь пыл проходит, как только он встречается взглядом с Фалленом. Тот смотрит устало, расстроено и смиренно. Как будто из него просто взяли и вытащили все батарейки, отвечающие за уверенность, жизнелюбие и энергию. У Рудбоя обрывается что-то внутри и бьется вдребезги. Что-то такое, что вряд ли получится склеить обратно. Он глубоко затягивается, тушит сигарету. Фаллен отводит взгляд, тоже докуривает в тишине. – Я тебя выслушал. И… блядь. Если тебе так будет лучше, я согласен. Но ты меня сейчас тоже послушай. Я подниму эту тему в последний раз. – Не надо. – Фаллен рассматривает свои колени, не прикрытые футболкой, теребит выбившуюся из строчки нитку. И неожиданно приходит в себя, закрывается, отгораживается от Вани. Какие-то секунды – и он поднимает глаза, горящие уверенностью. – Нельзя всю жизнь вот так. – Рудбой разводит руками, делает ими какие-то пассы, сам не понимая, что пытается выразить. – Нельзя шарахаться и бежать от того, что тебе дорого. Я не прошу тебя здесь все бросать. Я прошу только попробовать. Ты же можешь взять отпуск, прилететь в Питер хоть на какое-то время. Ты все равно не бываешь на работе по несколько дней! – Он старается подобрать хоть какие-то слова, но видит, что все впустую. – Тебе осталось, знаешь, предложить оплатить мне билеты. Или что-нибудь такое в твоем духе. – Фаллен кривится, улыбается почти издевательски, закатывает глаза. Ваня бы поверил, если бы не видел минуту назад совершенно другого человека рядом с собой. Настоящего. – Я бы предложил. Если бы проблема была в бабках и билетах. Заказал бы прямо сейчас. Но дело ведь не в них, да? – Ну давай, расскажи же мне, в чем тут дело! Ты ведь так хорошо меня знаешь. – Фаллен ладонью зачесывает волосы назад, убирает их со лба и раздраженно выдыхает. – Я нихуя тебя не знаю. – Еще чуть-чуть, и это все скатится в скандал, а ведь Ваня обещал сам себе. Внутри все кипит и клокочет, но он заставляет себя продумывать каждое слово. – Я только знаю, что… нам очень здорово вдвоем. Тебе со мной хорошо. – Мне с тобой не хорошо. – У Рудбоя сердце пропускает удар, глаза вдруг начинают жечь, почти болеть. Трусливая мысль поехать в аэропорт прямо сейчас, поменять билет на день раньше вспыхивает, но не успевает разрастись. Фаллен оказывается рядом, в нескольких сантиметрах. Он как-то бережно берет Ваню за щеки, гладит по щетине, проводит по скулам, заставляет на себя посмотреть. – Мне с тобой так, как ни с кем не было. И это твое «хорошо» даже близко… – Фаллен словно захлебывается словами, замолкает. А потом говорит очень быстро и сбивчиво, иногда проглатывая окончания. – Я ебучий эгоист. И мне нравится ни от кого не зависеть, понимаешь? Захотеть – и съебаться отсюда в любой момент. Бросить работу и, например, начать писать порно на заказ. Или устроиться к Альме мыть полы за еду, сменить имя, отрастить бороду до колен. Или сделать что угодно. Совершить самый хуевый поступок и разбираться только с самим собой. А не с кем-то. Даже если с этим кем-то… – Он снова замолкает и громко, сорвано дышит. – Хорошие вещи всегда заканчиваются, Ваня из Питера. Всегда. И нам… Тебе придется это принять и вернуться к своей настоящей жизни. – Ну как ты… – Ваня пытается что-то сказать, но Фаллен зажимает ему рот даже не прохладной, а какой-то ледяной ладонью. – Хватит. Пожалуйста.       И Рудбой сдается. Просто тяжело кивает, но ничего не говорит – боится, что голос подведет. Он тянет Фаллена на себя, обнимает. Потом целует, в щеку, чуть задевая уголок губ, затем просто утыкается носом в место между шеей и плечом, шумно выдыхает. Фаллен обмякает, обнимает в ответ, гладит Ваню по голым бокам. Сидеть вот так неудобно, но и оторваться – невозможно.       До вылета остается двадцать девять часов. До отъезда Фаллена – чуть больше двадцати. И начинаются последние сутки Рудбоя в Гаване. Их последние сутки вместе. Фаллен приходит в себя намного быстрее. В какой-то момент он просто стряхивает с себя обреченность, загоняет тоску поглубже, так, что она только иногда мелькает в уголках его глаз, и развивает бурную деятельность. Ваня против воли заряжается, втягивается в бессмысленный треп и добродушные подколки, заставляет себя встряхнуться. Хоть и кажется, что проснулись уже давно, на часах только начало восьмого, и Фаллен предлагает позавтракать на причале, а заодно покормить котов. Он заваривает кофе, переливает его в небольшой термос, собирает кривоватые бутерброды. Ваня наблюдает за приготовлениями с почти искренней улыбкой.       О вчерашнем дожде уже ничего не напоминает, даже почва снова выглядит сухой, не говоря уж о мостовых и дорогах. От лужи у дома, которая вчера вечером казалась чуть ли не озером, не остается ни следа. Туристический город еще спит, но работяги уже спешат по улицам, люди стекаются к рынку и автовокзалу, но на пристани, где они в один из первых общих вечеров встречали закат, почти никого нет.       Завтракать вот так, наблюдая за ровной гладью воды с солнечными бликами, за маленькими рыбацкими лодками и чайками, парящими высоко в небе, хорошо и спокойно. Солнце совсем ласковое, не палючее, греет приятно и мягко. Фаллен без привычных очков, он светло улыбается, до лучистых морщинок. Солнце красиво расцвечивает его кожу, отражается в темных, блестящих глазах. И Ваня понимает, что запомнит его вот таким, почти счастливым и искристым, а не потерянным и грустным. Так правильно.       Кофе выпивают весь, а вот еда не лезет, с трудом осиливают один бутер на двоих. Но без сожалений ссыпают недоеденное в плотный пакет с остатками, захваченный из дома, и двигаются по узким, все еще достаточно тихим улицам в уже знакомом Ване направлении.       Коты, все такие же дикие и прожорливые, сметают угощение и быстро рассасываются по своим привычным местам, скрытым от человеческих глаз. Но в этот раз находится один смельчак. Мелкий тощий кот-подросток, с залысинами на черных боках и с огромными ушами-лопухами не спешит прятаться, он осторожно крадется, подбирается ближе, пока не останавливается примерно в метре от Фаллена. Тот присаживается на корточки и замирает. Кошак замирает тоже, но потом начинает шипеть, воинственно выгибает дугой спину и пятится. – Вот же неблагодарная скотина! Что ты на меня шипишь? Я тебя тут вкуснятиной кормлю, а ты… – На тебя похож. – Ваня говорит тихо, чтобы не спугнуть, приближается на пару шагов ближе, тоже присаживается. – Такой же весь свободный и независимый, любопытный и склонный к экспериментам. – Эй! – Фаллен возмущается, но тихо смеется. – Смотри, он ближе подходит. Настоящий храбрый индеец.       Кот топорщит усы, сверкает глазами, но медленно, по шажочку приближается. Всем своим видом он демонстрирует настрой «только троньте меня пальцем, и вам пиздец». Фаллен очень медленно протягивает к нему руку, ладонью вверх. Зверь принюхивается, топорщит шерсть, но придвигается еще чуть-чуть. Вблизи видно, какой он страшненький и тощий, но Ваня все равно наблюдает сцену с удовольствием: ему интересно, кто кого. Он ставит на Фаллена, обаяние которого распространяется, видимо, и на животных. Котик теперь крадется, смешно выпятив зад, он прижимает уши к голове и тихо, совсем не страшно рычит. Фаллен шевелит пальцами, привлекает внимание, заманивает. Рудбой смотрит, как ушастый отшатывается, и решает, что все, сейчас умчится, но кот, наоборот, заворожено наблюдает, потом мостится, воинственно покачивает торчащим хвостом и прыгает. Сначала он гоняется за пальцами, скачет, а потом уже подставляется под аккуратные прикосновения и начинает громко и довольно тарахтеть. Фаллен улыбается и торжествующе поглядывает на Ваню, словно совершил какой-то невероятный подвиг. Зверюга разыгрывается окончательно, даже разрешает Рудбою потрогать себя за тощий бок, заросший неопрятной короткой шерстью. – Черт, жаль ничего не осталось. Можно было с ним закорешиться окончательно. Он клевый. – Хочешь забрать его домой? Вряд ли Гриша будет доволен. – Да нахуй ему дом не нужен. Он бродяжка, свободный и независимый тигрище, через месяц уже мышей жрать будет только так. Это Гришенька нежный цветочек, которому нужен хозяин, специальная кошачья еда и уютная постелька. – Пальцы Фаллена уже все в мелких царапках, но он все равно не убирает руку, чешет кота за ухом и даже пару раз легонько дергает за хвост. – Я буду скучать. – Ваня говорит это неожиданно для себя самого, совершенно невпопад. Фаллен дергается, сжимает руку слишком сильно, и кот отпрыгивает с обиженным шипением. – Черт, извини. – Я тоже. – Рудбой злится на себя, что снова лезет, правда, но Фаллен улыбается, смотрит мягко. Он легко распрямляется, оглядывается на Ваню через плечо и идет к выходу со свалки. – Пойдем. Дел еще куча! У нас сегодня очень насыщенная программа.       День и правда получается заполненным событиями и какими-то важными мелочами. Сначала они идут за машиной, которую, конечно же, приходится заправлять. Едут они по той же дороге, что и в день знакомства. И заправка та же самая, и, канистры, которые приходится тащить по солнцепеку. Только сейчас воспринимается все совершенно иначе. Ване нравится быть частью вот такой Кубы тоже, со странными привычками и укладом жизни. Фаллен больше не просит его «не отсвечивать», наверное, Рудбой больше не производит впечатления безнадежного туриста. После заправки Ваня садится за руль, едет по указателям, но до завода, где покупали ром в первый раз, они не доезжают. Сворачивают в небольшой поселок. Фаллен там долго спорит, торгуется и ругается по-испански, а Ваня даже не вникает особо, любуется им, рассматривает скудную природу и рассчитывается, когда им выносят десяток запечатанных бутылок с акцизами. Рудбой подозревает, что отдал за все столько же, сколько в городе заплатил бы за половину. И зачем-то рассказывает, что вчера накупил сувениров и футболок. Фаллен, еще разгоряченный и заведенный после спора с продавцом, ругается теперь на Ваню, возмущается так искренне и яростно, что глаз от него оторвать просто невозможно. Он пытается сдерживаться, не ржать, но все-таки прыскает и удостаивается новой порции нотаций. И как только они оказываются в машине, Рудбой притягивает Фаллена к себе, затыкает его поцелуем, глубоким, тягучим, сладким.       Сразу в город они не возвращаются, делают приличный крюк и заезжают на пляж. Он почти дикий, с узкой песчаной полосой, без зонтиков и шезлонгов. Людей там мало, человек пятнадцать от силы. Переодеваются в плавки прямо в машине, потому что на пляже никаких кабинок, конечно же, нет, а светить голым задом не хочется. Правда, процесс затягивается. Неудобно, тесно, особенно Ване с его длиннющими ногами, компактному Фаллену проще. Они ржут, сталкиваются локтями и коленями, а потом переодевание как-то само собой перетекает в ласки, откровенные и несдержанные. До воды Рудбой почти бежит, чтобы никого не шокировать крепким стояком, топорщащим плавки.       Океан здесь, конечно, не такой чистый и прозрачный, попадаются и ветки, и листья, и просто какой-то мелкий мусор. Но вода теплая, приятная, а дальше от берега все равно отлично просматривается дно. Именно сейчас Ваня почему-то осознает, что все, завтра ему улетать. А послезавтра – привет, любимый Питер, с какой-то наверняка мерзкой погодой. Надо хоть прогноз посмотреть. И написать Мирону и Порчи, с которыми не переписывались уже несколько дней, напомнить о возвращении. Пусть хоть встретят, что ли? Мысли о доме вот так, без привязки к Фаллену, не расстраивают, а даже, наверное, радуют. Рудбой чувствует себя полным сил и желания что-то делать. И даже предстоящий тур не вызывает глухого раздражения, а наоборот – хочется в движ и гастрольный угар. Не говоря о том, как не терпится уже попасть в студию, записываться, сводить. Ваня останавливается на глубине, слегка перебирает ногами и руками, чтобы не уходить под воду. Он пытается вспомнить, каким поломанным и разбитым сюда прилетел, – и не может. Дыры в груди, разросшейся после развода, больше нет. На этом месте теперь что-то щекотное, искристое, яркое. Это что-то болезненно отдается на мысли об отъезде и о Фаллене, но оно не мешает дышать и радоваться жизни. Помогает.       Ваня ныряет, надолго задерживает дыхание и поднимается на поверхность, уже когда легкие начинают гореть. Фаллен в каких-то пяти метрах и выглядит по-настоящему обеспокоенным, но заметно расслабляется, когда видит вынырнувшего Рудбоя. Он подгребает ближе, аккуратно двигая руками, наверное, чтобы брызги не летели. Волосы у него почти полностью убраны в хвост, но некоторые пряди выбиваются, и Фаллен их все время раздраженно поправляет, прячет за уши. Ваня борется с желанием окунуть его целиком, дернуть за ногу или сделать что-то еще такое, дурное, глупое. Вместо этого сам просто подплывает ближе за два движения и посылает навстречу небольшой сноп брызг. А потом подтаскивает к себе, обнимает, двигая свободной рукой, чтобы не уйти под воду. – Могу довезти тебя до берега. Конечно, если ты не очень боишься намочить свою великолепную прическу. – Ой, умолкни. – Фаллен с удовольствием вешается на Рудбоя, цепляется за шею руками, оплетает ногами талию и издевательски улыбается, когда Ваня охает и погружается глубже. – Что, тяжело? – Дааааа. А выглядишь таким тщедушным. – Я? Тщедушным? – Фаллен искренне возмущается, коротко целует Рудбоя в губы и внезапно хватает за сосок и, больно его выкрутив, пускается к берегу. Ваня от неожиданности ахает, уходит все-таки под воду. Он отплевывается, смеется и пускается вдогонку.       Фаллен плывет уже по-настоящему, не аккуратничая, сильно и быстро загребает воду, но Рудбой все же догоняет, хватает за мелькнувшую под водой пятку. Они какое-то время возятся, топят друг друга, брызгаются. Ваня сдергивает с хвоста Фаллена резинку, завязывает ее на своих отросших волосах. Он подозревает, что выглядит не мило и восхитительно, но ему это и не нужно. Свои заслуженные поцелуи он все равно получает.       Дорога в город и привычная, и совсем другая. Песни знакомые, пейзажи тоже. И пусть стадо, перегородившее путь, вряд ли добрело на другую часть побережья из Варадеро, но кажется совершенно таким же. Только день выходит самым трезвым из тех, что были. Они выпивают по бутылке пива и по какой-то молчаливой договоренности на ром даже не смотрят.       Едут молча, лишь иногда обмениваются взглядами и улыбками. Но Фаллен, непривычно ласковый, начинает трогать Ваню, старательно отвлекать от дороги. Он придвигается близко-близко, шепотом подпевает песне звучащей из колонок прямо на ухо. И Рудбой заводится как-то резко, с пол-оборота. Так, что дышать больно, и голова не соображает совсем. Фаллен возвращается на свое место, смотрит тяжелым прямым взглядом, облизывается. Он бросает тихое «метров через триста будет съезд на заброшенную дорогу», развязно улыбается, и Ваня понятия не имеет, как доезжает до этого самого съезда.       Весь день похож на ускоренную перемотку двух недель. Они будто повторяют шаг за шагом впечатления и яркие эмоции, напоминают себе, как здорово просто валять дурака, гнать по трассе, подпевать песням, сходить с ума, трахаться в машине, даже не подумав поднять крышу. Ваня запоминает каждую мелочь, каждую деталь, каждую эмоцию. Каждую улыбку и гримасу Фаллена. Ему странно, как легко удается не загоняться больше, ловить кайф друг от друга и не думать о том, что будет потом.       Уже перед самым городом меняются местами, и Ваня садится на пассажирское сиденье: ездить по узким запутанным переулкам Гаваны он все же не рискует. Время уже прилично переваливает за полдень, и ощутимо хочется есть. Банановые чипсы – единственная еда, которую они додумались с собой взять, – от голода не спасают. Пойти обедать к Альме, а заодно и попрощаться, кажется и хорошей идеей, и ужасной. Рудбой хочет верить, что он не растеряет свой настрой, не раскиснет. К странной душевной семье, с не простой и запутанной историей, он тоже успел привязаться.       В кафе оказывается совсем пусто. Занят один стол, да в качалке спит вечный дед, которого Ваня уже воспринимает, как часть интерьера. Альма сегодня на работе одна – Фаллен ее называет «Альма №2» – и Ваня немного огорчается, что не удастся попрощаться со всеми остальными, но и радуется, что на месте именно она. После истории с плетеным браслетом, она ему кажется почти что близким человеком, мудрым и видящим его насквозь. Они, конечно, пытаются убедить хозяйку не закармливать их до смерти, но, спустя десять минут, стол уже практически ломится от угощений. Альма, против обыкновения, садится с ними вместе, подпирает голову рукой и тепло улыбается. Сама не ест, но недовольно цокает языком в ответ на все возражения, и следит, чтобы тарелки не пустовали.       После слишком сытного обеда шевелиться лень, но Рудбой заставляет себя, встает, составляет посуду на поднос и уходит с ней в подсобку. Альма сначала хочет сделать все сама, но в итоге сдается, машет рукой и называет Ваню “mi buen” под фальшивое возмущение Фаллена.       Когда Рудбой уже собирается вернуться в зал, он замирает на пороге подсобки. Атмосфера совершенно другая, далекая от домашнего уюта. Альма стоит, уперев руки в бока, нависает над Фалленом, что-то тихо высказывает. В ней нет ни капли привычного радушия, у нее суровая складка на лбу и недовольно поджатые губы. Ваня не может разобрать, что она говорит, слишком тихо, но вмешиваться не хочет. Если бы его это касалось, разговор завели бы при нем. Альма еще что-то добавляет, как-то уж совсем яростно, топает ногой. Фаллен скрещивает руки на груди, упрямо задирает подбородок, но выглядит очень расстроено. Он тоже отвечает, а женщина совершенно неожиданно начинает плакать, но как-то зло, сердито, тут же промакивает слезы салфеткой. Ваня решает вмешаться, но, когда подходит, Альма уже целует Фаллена в лоб и улыбается. Она бормочет что-то, очень напоминающее “el idiota”, и только потом замечает Рудбоя. Выражение ее лица смягчается, женщина крепко обнимает Ваню, расцеловывает в обе щеки, и что-то тихо быстро-быстро говорит. А потом повторяет тот жест, стучит Ване по лбу пальцем и затем прижимает горячую ладонь ему к области сердца. Он не понимает практически ничего из сказанного, но прощается искренне. Знает, что будет скучать и по этому месту тоже.       Когда они уходят от Альмы, Фаллен, притихший и задумчивый, берет Рудбоя за руку, а переплетает пальцы. – Из-за чего вы ругались? – Ваня не уверен, что это его дело, но удержаться не может. Слишком уж странной кажется сцена. – Из-за ерунды. Не бери в голову. Наверное, считает себя моей запасной мамой, вот и хлопает крыльями. А тебе? Что она сказала? – Я не понял. – Рудбой смеется, обнимает Фаллена за плечи, прижимает к себе боком. Идти так не очень удобно, но хорошо. – Слишком быстро говорила. Что-то про время и корабли. – Что? – Фаллен напрягается в его руках, но не отстраняется, пока они не доходят до припаркованной машины. – Я скорей всего не так понял. Наверное, там было про что-то другое. – Да. Наверное.       Как размеренно и медленно тянулась первая половина дня, так быстро пролетает вторая. Время словно ставят на ускоренную перемотку, и Ваня приходит в себя уже в квартире, когда пакует чемодан. На часах восемь вечера. Фаллен ловко заматывает в майки и футболки бутылки с ромом, чтобы не разбились. Он вообще занимает себя каким-то якобы важными делами, лишь бы не встречаться с Рудбоем глазами, чтобы не заговаривать о чем-то лишний раз. И Ваня прекрасно понимает, почему. Делать вид, что все классно и здорово, становится с каждой минутой сложней. Но и терять эти минуты на шмотки и чемодан он не собирается. Ваня проверяет билеты и документы, забивает в телефон номер такси, отправляет сообщение Мирону. А потом подходит к Фаллену, отбирает у него упаковку с сигарами, которую он пытается запихнуть в маленький внутренний карман, и тянет за руку на себя, заставляет встать. – Я почти закончил! Чего ты? – Нахуй. Завтра дособираю, будет время. – Он гладит Фаллена по щеке, перебирает в руках длинные, чуть жесткие от сегодняшнего купания в соленой воде пряди, проводит кончиками пальцев по скуле. – Иди ко мне.       Утро странное. Ваня понимает, что каждое утро теперь будет…не таким, как хочется. Может, с идеальной подушкой и удобным матрасом, и с самой комфортной температурой, которую только можно вообразить. Но все равно пустым.       Он находит на кухне бумажный промасленный пакет с любимыми оладьями и термос с горячим кофе. Рудбой хочет швырнуть это все в стену, но забирает завтрак и идет на балкон. Гриша приходит почти сразу, запрыгивает на колени, тычется мокрым носом и смотрит, кажется, с жалостью. Кот так и ходит за Ваней хвостом, пока он собирает чемодан, выходит покурить, потом проверяет документы в последний раз. Рудбой знает, что Миша днем должен зайти покормить Гришу, но все равно ставит еще одну плошку с едой, насыпает туда побольше, с горкой. На всякий случай.       В аэропорт Ваня выезжает сильно заранее, потому что находиться в пустой квартире невыносимо. И, пока едет в такси, сдается: достает телефон и набирает номер Фаллена. Гудков нет, но есть равнодушный механический голос, сообщающий о недоступности абонента. Рудбой криво улыбается своему отражению в окне, прячет телефон и опускает стекло. Его обдает теплым, чуть солоноватым воздухом. Воздухом странной противоречивой Гаваны, которая напомнила Ване, как нужно радоваться жизни и дышать полной грудью. Как нужно любить.