Песня о любви, которой не было

...Я тебе отдаю свой мир, Свою жизнь, свое лето. Я труднее теперь дышу, Но отчаянно лезу ввысь. Я тебе дарю душу, Так что ты теперь держись...*

      Антон курил и смотрел на часы. В последнее время он часто так делал. Застывал у окна с пачкой любимых сигарет и пялился на усыпанную огнями столицу, изредка бросая ленивый взгляд на часы. Что-то было в этом большом и таком бестолковом городе, что заставляло врастать в него всем существом, даже не думая о побеге. Что-то влюбляло в душное утреннее метро, бесконечные пробки, бетонные стены, шумный, вечно молодой центр и тихие спальные районы. Волшебство, не иначе.       Как можно не любить город, который подарил ему, бестолковому и безработному художнику, встречу с тем самым единственно важным человеком? Как можно не вспоминать тех нелепых первых свиданий, осторожных шагов навстречу друг другу, невесомых касаний симпатии, перерастающей в глубокое взаимное чувство?       В такие моменты, которые теперь становились частыми гостями, Антону казалось, что Кир больше любит работу, чем его. Оно и понятно. Куда недавнему студенту, художнику, до его второй половины. Кир был старше на десять лет, зарабатывал больше, был умнее, мудрее, мужественнее. Был единственным, кто поддерживал и любил. За столько лет можно уже привыкнуть к частым командировкам, ночевкам в офисе и постоянным телефонным разговорам, начинающимся чуть ли не во время секса.       Но Антон не мог. Ему катастрофически не хватало внимания. Ему необходимо было чувствовать себя нужным. Как и любая творческая натура, Антон предпочитал тяжелые переживания и бурю эмоций спокойному человеческому счастью. Многие могли бы сказать, что это юношеский максимализм, эгоизм и неблагодарность. Антон отчасти согласился б с этим. Но разве желание быть желанным – преступление?

***

      Они познакомились в парке Горького. У пруда. Поздней, промозглой осенью, когда нормальные люди кутались дома в мягкие пледы, пережидали непогоду в кафе и барах, прощались с дачным сезоном у себя в коттеджах и не выказывали и носа на улицы. Антон не считал себя нормальным, поэтому рисовал, сидя под огромным черным зонтом, купленным в Питере на последние тогда деньги, и плевать хотел на редкие косые взгляды. Он любил осень и считал кощунством не наслаждаться ее красотами даже под противным моросящим дождем. - Интересно, надолго ли тебя хватит в таком легком пальто? – поинтересовался насмешливо мужчина с глазами цвета неба. – Хотя зонт, стоит признать, великолепный. Антон поднял взгляд на наглеца, осмелившегося заговорить с ним, человеком, который всем видом давал понять, что хочет быть один. И пропал. Потому что не пропасть было невозможно. Глаза. Эти чертовы, пронзающие насквозь, но теплого оттенка глаза со смешинками и чертятами, плясавшими в самой их глубине. Он мог сказать слово, но опасался, что начнет заикаться или того хуже, грохнется в обморок от перенапряжения. А незнакомец терпеливо ждал ответа на вопрос, изучая с неподдельным интересом темно-русые волосы, зеленые глаза, чуть оттопыренные уши и губы, которые были созданы для поцелуев. - Надолго, - хрипловатым от волнения голосом ответил Антон. – Я крепкий орешек. Порыв холодного ветра заставил машинально уткнуться в ворот серого пальто и поежиться. Природа решила подставить его невозмутимость. Предательница. - Хочешь, я угощу тебя кофе? – хохотнул голубоглазый колдун и обезоруживающе улыбнулся. – Пойдем, крепкий орешек…       Антону не хотелось поддаваться соблазну оказаться в плену у ложных надежд. Антон посмотрел на мужчину еще раз. Антон поднял белый флаг….

***

      Сегодня почему-то особенно хотелось побыть рядом с любимым мужчиной, говорить о ерунде, обнимать и повторять, что любишь. Но сейчас парень был этого лишен. Кир остался на работе и пообещал быть дома. Хорошо, хоть ночью, а не через день. Иногда закрадывались мысли об изменах и интрижках на стороне, но под утро, видя на соседней подушке родное, измученное, небритое, черт знает сколько времени, лицо, с залегшими под глазами синяками, они пропадали бесследно. Куда проще было бы тогда просто развернуться и уйти, оставив в подарок свое сердце, страдать, осознавая, что ничего уже не вернуть. Но ведь причин не было…       Утро наступило так же стремительно, как и март, урвавший себе достойную солнечную погоду и небо без намека на осадки. Антон, уставший от ночных ожиданий, и очнувшийся на подоконнике в четыре утра рядом с горой окурков, нашел себя на кровати. Перевернувшись на другой бок, он скользнул взглядом по нетронутой половине кровати, и горько хмыкнул. На подушке лежал листок бумаги. Четким, но торопливым почерком было выведено: «Не стал беспокоить. Спал на диване. Целую, Тоша».       Парень перечитал записку еще раз, а потом еще и еще, после чего яростно скомкал белый лист и швырнул в приоткрытое окно. Он ловил себя на мысли, что его взбесили эти короткие, сухие предложения, их количество, нелепое ласковое обращение. Тоша. Антоша. Да никогда Кир его так не называл. За три года их жизни вместе.       Ощущая в себе силы и боевой настрой, парень написал сообщение мужчине, стараясь не зареветь, как слащавая бабенка от тоски. Пальцы так яростно стучали по сенсорному экрану телефона, что бедный аппарат пришлось перегружать пару раз. Ответ заставил ждать себя четыре с половиной часа. Антон не следил за временем. Отнюдь. Кир настойчиво названивал уже двадцать минут, но парень не спешил. Он не мог точно сказать, что двигало им, что заставляло игнорировать звонки и курить одну сигарету за одной. Проскочила шальная мысль, что пора бросать. Проскочила и сдохла в глубинах сознания. - Да? – сдался Антон, принимая вызов, собираясь с мыслями, отрывисто дыша. - Тош, ты чего на звонки не отвечаешь? – обеспокоенно интересуется Кир, перекрикивая гул голосов на заднем фоне. Никак совещание или планерка. – У тебя все хорошо? - А тебе это важно? – хмыкает парень, настроившись на агрессивный лад. - Тош, какого лешего происходит? – молодого человека всегда забавляло отсутствие нецензурщины в лексиконе Кира. Он даже «блядь» не произносил. И чертыхался-то по великим праздникам. - Поговорить надо. -Да, конечно, подожди, - на заднем фоне послышался шум открывающихся дверей, настойчивая просьба всех занять свои места и открыть презентацию. – Тош, я тут на совещании. Потом поговорим. - Ага. - Пока, Тох,- но Антон уже сбросил вызов.

***

       Дверь пытались открыть тихо, без лишнего звука. Она не поддавалась и поскрипывала жалостливо. Кир боялся разбудить Антона, зная о его предстоящей выставке и общей усталости. Да и надоело ему чувствовать себя виноватым, если честно. Но все в этой жизни решаемо. Скоро и вопрос со сверхурочной работой будет решен. Скоро. Прошмыгнув в спальню, Кир наткнулся на пристальный взгляд зеленых глаз. Антон смотрел разочарованно и настороженно. Никогда еще он не смотрел так на Кира. Предчувствие чего-то грандиозного, но такого неправильного накатывало волнами. - Я думал, ты спишь, - улыбнулся мужчина, присаживаясь на край кровати. - Ты думал неправильно, - Антон, казалось, не моргал вовсе. – Надо поговорить. - Да, только давай завтра, а? – примирительным тоном спросил мужчина, ослабляя узел ненавистного галстука, проводя рукой по волосам, отчего-то ощущая нервозность. - Ты обещал. - Знаю, но мы сегодня заключили два очень выгодных контракта, умотались, как стреляные в задницу воробьи. Ты даже не представляешь. Хорошо, что домой добрался. А еще встреча с заказчиками. Короче, завтра предстоит тяжелый день. Я устал. - Возьми выходной, - резко обрывает Антон, присаживаясь на постели. – Хоть раз за эти чертовы полгода! - Тош, ну чего ты начинаешь? – устало бормотал мужчина, протягивая руку и запуская в темно-русые волосы. Он очень хотел рассказать, что взялся за проект только, чтобы свозить своего мальчика в Швейцарию на весенние праздники, но не мог. Сюрприз должен быть сюрпризом. – Я стараюсь для нас. - Ты стараешься для себя! Кир, что мне делать? Как мне без тебя быть? – поинтересовался Антон, уткнувшись лицом в колени. – Через пару дней выставка. - Я помню, Тош, я помню, - снимать рубашку уже лень. Хочется, чтобы голова коснулась подушки, и Морфей принял в свои объятия. - Ты придешь? - Конечно! Как я могу пропустить такое? – глаза Кира закрываются, и хочется обнять любимого, ворчащего человека рядом, но его нет. Он встал с постели и побрел на кухню. Опять курить, наверняка. Отвратительная привычка. - Кир, а давай расстанемся? – произносит парень, застывая в дверях спальни, и с ужасом чувствует, что так правильно. До боли необходимо. По крайней мере, в этот самый момент. Сон снимает. Вышибает напрочь. И теперь взгляд голубых глаз внимателен и чуток, как никогда. Кирилла поглощает паника. - Даже в шутку, Тош. Даже в шутку не произноси этого, слышишь? – голос предательски дрожит. - Слышу, - улыбается парень, прикрывает дверь и бредет на кухню. Хотя правильнее сказать, сбегает…

***

      Если бы Кирилла можно было сравнить с природным явлением, то это был бы ураган. После той ночи откровений, он не стал появляться дома раньше, не стал звонить чаще, но целовал отчаяннее, вжимал в себя сильнее, любил до сладкой истомы. Первые пару дней.       И сейчас этот ураган влетел в квартиру в половине седьмого вечера с диким воплем радости, снеся холст, благо пустой, и сжимая обескураженного Антона в объятиях. - Тоха! Тоха! – лицо сияло, а сердце колотилось, как сумасшедшее. – Меня внизу ждет такси, я быстро побросаю вещи и в аэропорт. Тоха, у меня командировка в Таиланд! Мы с коллегой летим заключать договора с поставщиками! Родной, это же такая круть! - Что ты сказал? – если бы взглядом можно было убивать.       Если бы… - Родной, это всего на неделю! Ты не заметишь, как я вернусь, - вещи впопыхах швырялись в небольшой черный чемодан – подарок Антона на годовщину, красивый, с кодовым замком и настоящей кожаной отделкой. – Зато потом мы с тобой, как сыр в масле кататься будем! Я тебе звезды с неба достану! - Что ты сказал? – упрямо повторил Антон, сжимая в руке кисть до побелевших костяшек пальцев. - Командировка в Таиланд. На неделю. Тош, что с тобой? - Перестань называть меня Тошей! Не смей! – задушено произнес Антон, швыряя кисть в обалдевшего на мгновение Кира. – У меня выставка послезавтра! Ты же обещал, что придешь! Ты обещал! - Родной, но так получилось. Работы навалилось. Я же для нас стараюсь,- оправдания звучали отвратительно даже для самого Кира, но такой шанс давался только раз в жизни. Упускать его было сродни безумию. – Я вернусь и обязательно посещу галерею. - Конечно, посетишь. Ты прав в одном, - вылетая в коридор, натягивая куртку и ботинки, проорал Антон, больше не считая обязанным себя сдерживать. – Я не замечу, как ты вернешься, потому что меня здесь не будет! И катись ты к черту со своей треклятой работой!       Входная дверь хлопнула с такой силой, что казалось, прогремел гром. Кир опустился на диван, тяжело вздохнул и прикрыл глаза. Он хотел плакать. Он мог бы заплакать. Но из горла вырвалось только сдавленное: - Блядь!

***

      Антон не знал, что ожидал увидеть в тот вечер по возвращении дома. Но он надеялся увидеть Кира. Надежда умерла в зародыше. Пришлось лишь горько усмехнуться, достать с антресолей запыленную спортивную сумку и неторопливо складывать туда вещи, убеждая себя, что это не слезы текут по щекам…

***

      Неделя ползла медленно, словно издеваясь над жаждущими ее скорейшего окончания. Сергей, будучи довольно долгий срок коллегой Кира, спрашивал, почему тот постоянно залипает в телефоне, а после напивается в местных барах до состояния «в дровишки». Но ответа не получал. Хотя, понять было нетрудно. Заливать алкоголем можно было только одну проблему.       Чувства.       Сергей знал. Он такое уже проходил. И теперь, таща отключившегося пару шотов назад Кира в его номер, мужчина твердо решил, что не даст коллеге киснуть, а также постарается завершить дела быстрее, чтобы не лишить всю азиатскую страну годового алкогольного запаса.       Кирилл просыпался с головной болью, благодарил Бога за Сергея, нестерпимо хотел сдохнуть, вернуться в Москву и увидеть Антона. Но где-то в голове засела нелепая, но такая правдоподобная мысль, что никто его уже не ждет. И тогда….       Хотелось выть от бессилия, безысходности и боли…

***

      Москва встречала моросящим дождем, вызывающим дорогие сердцу воспоминания, и пустой квартирой, в которой на холодильнике висела, словно насмешка, маленькая записка: «Надеюсь, твоя командировка прошла удачно. Прости меня, но я не мог так больше. Прощай, Кирюш».       Вот так. Три года любви до гробовой доски. И вот. Гробовая доска. Серега говорил, что у всего есть срок годности, когда в очередной алковечер Кир-таки рассказал, какой казус происходит в его жизни. Коллега выслушал и резюмировал: «Пиздец!» А потом очень долго сетовал на невнимательность людей, их эгоизм, жажду признания и еще много на что. Мужчина никогда не был хорошего мнения о своем коллективе, но сейчас совет Сергея ему бы пригодился.       Впрочем, они обо всем поговорили. Какова была вероятность, что Антон будет здесь, когда Кир вернется? Никто в этой чертовой жизни не дает ни на что гарантий, а надежда, мерзкая сволочь, живучая до победного, поселившись, не желает покидать пределы твоего существа. Пока не сдохнет в муках, конечно. Надежда Кирилла сдохла еще в подъезде, чувствуя неумолимый конец чего-то доброго, светлого и такого глубокого. Мужчина никогда не считал себя виноватым в чем-либо или чем-то кому-либо обязанным, но сейчас хотелось свернуться калачиком и застыть на долгое время, окуклиться, чтобы очнувшись, не чувствовать боли. Чтобы посмотреть в родные зеленые глаза и сказать, что он распоследний дурак и исправится. Только бы время еще было…

***

      Антон не рисовал. Не хотел. Не мог. Отказался от всех заказов и на выставке, кажется, распорол ножом картину, которую рисовал для Кира. Он плохо помнил. Напился. Его агент, молодая, но опытная Алиса, успокаивала заказчиков, отвлекала посетителей, а после, сдерживая порывы совершить убийство и сесть в тюрьму, отпаивала горе-художника минералкой и клялась уволиться. В который раз.       Все дело в том, что он не мог существовать без Кира даже дня. Про пару недель и речи не шло. Ему нужно было видеть по утрам это лицо с морщинками в уголках глаз, слышать эти брюзжания после просмотра выпуска новостей, без которых не обходилось ни одно утро, засыпать с этим мужчиной каждую ночь.       Неужели он был неправ? Он был виноват? Он причинил боль своей пылкостью и беспросветным упрямством? Он не хотел видеть дальше собственного носа? - Чем больше нам дают отношения, тем больше мы от них хотим, - философски изрекала Алиса, отпивая кофе на своей маленькой кухне, которую Антон оккупировал уже как две недели. И не только кухню, к большому неудовольствию хозяйки. Она, конечно, любила Антона. Но как любой хороший родственник – на расстоянии. - Тебе пора прекращать читать бабские паблики в социальных сетях, - бубнил Антон, закуривая очередную сигарету. - А тебе пора запомнить, что курить нужно выходить на балкон, - парирует девушка и вздыхает. – В моей голове все просто. Если люди любят друг друга, они должны быть вместе. - А если они не вместе? - Значит, они - идиоты, - аргумент, который даже опытный мужчина не перебьет. – Антош, я же вас видела. Он на тебя смотрит, как на самое ценное сокровище в своей жизни. А ты надышаться на него не можешь. Так почему вы так поступаете друг с другом? - Потому что мы – идиоты…

***

      Звонок в дверь застает врасплох чуть задремавшего Антона. Он гипнотизировал телефон весь вечер и половину ночи, но так и не решился разблокировать его и набрать такой родной номер, записавшийся уже на подкорку. Парень встает с дивана, проклиная впивающуюся в спину пружину, обещает себе подарить Алиске нормальную мебель, и плетется в коридор. Он знает, что девчонка наверняка забыла ежедневник. Алиска старше Антона на восемь лет. Но для него она самая настоящая девчонка.       Улыбаясь собственным мыслям, парень открывает дверь и замирает, будто статуя. Сердце почему-то пускается галопом, а мозг отключается и машет на прощание ручкой. -Тоша, привет! – середина недели, разгар рабочего дня, а Кир стоит здесь, в неряшливо застегнутой рубашке, без костюма, а на губах глупая улыбка. Обезоруживающая, как и всегда. – Как ты? - Хорошо. Все хорошо, только, - Антон смотрит с подозрением, с затаившейся надеждой, с опасением. – Кир, что ты тут делаешь? Среда же. Кир, а как же работа? - А нет больше никакой работы, - выдыхает мужчина, делает уверенный шаг вперед и утыкается носом в блондинистые волосы, пахнущие крапивным шампунем. – Уволился я, Тоша.       И пружина, которая была сжата внутри так долго, расслабляется.       Тоша знает, что он эгоист.       Тоша знает, что он размазня.       Тоша знает, что Кир потом пожалеет о своем выборе.       Тоша уверен, что много трудностей еще впереди.       Они полетят в Швейцарию в мае, послав всех недовольных на три веселых. Они будут бродить по улочкам Европы, держась за руки, целуясь при любой возможности. Кир не сразу найдет работу. Они будут сраться по пустякам и расставаться по три раза на дню. Они будут противостоять быту, подозревать друг друга в изменах, потеряют старых друзей, но приобретут новых, переедут, и возможно, заведут кота. Они будут счастливы, пока не умрут в один день. Это будет. А пока….       Пока сильные, любимые руки сжимают его тело на пороге одной из типичных московских квартир, а губы ищут родные губы, бестолковое сердце Антона точно знает, что любовь существует...