som nam bul

— Вы же понимаете, что это подсудное дело? — злится Минсок, наклоняясь над женщиной, что сейчас сидит за столиком в комнате для допроса. Она усмехается и качает головой. — Это же поджог, при чем тут я? — Это многочасовая работа, переполненные больницы и сотни пострадавших. Там дети, чтоб вы знали, — Минсок устало убирает волосы со лба, — а ваши сотрудники никого не вывели, не открыли двери и не пустили сигнализацию. Все будет на ваших плечах. — Думаю, мне ничего не придется сделать, чтобы перекинуть вину. Там же теракт, все такое, — Минсок устало стонет и уходит, оставляя женщину одну. Ей займутся другие сотрудники, потому что у Кима нет на это сил. Он падает на стул в своем кабинете, прислоняясь лицом к холоду стола. Находит мобильный и набирает нужны номер. Правда, ответ приходится ждать очень долго, почти до сообщения оператора. — Как дела? — спрашивает Минсок, хотя примерно знает ответ. Чондэ тяжело вздыхает, кому-то на фоне что-то отвечает. — Я остаюсь в ночную смену, — голос у Чондэ тяжелый, налитый некой медью, — у нас завал, я не выхожу из операционной. — Не изводи себя, — просит Минсок. Чондэ хрипло смеется, а потом стонет. — Что там происходит? — тихо спрашивает Чондэ. Минсок задерживает дыхание и смотрит в окно. А там видно облака дыма, хотя улицы две разделяют их. — Все горит, — осторожно начинает Минсок, — там взрыв, все плавится. Огонь сбить не могут, людей спасти тоже. Кого получается, того и вытаскивают. — У нас нет мест, — хрипит Чондэ, — люди задыхаются, у них ожоги, много тех, кого не спасти. Минсок, так нельзя. — Чондэ...Так нельзя, но это случается. С нами или в другом месте, но такое есть. Минсок замолкает, не зная, что еще сказать. Чондэ молчит тоже. Настолько молчит, что Ким слышит, как кто-то зовет мужчину. — Мне пора идти, Минсок. — Мне заехать? — Вряд ли я присесть смогу, не говоря уже о встречи, — вздыхает Чондэ, — нам привезли списки пропавших, нужно отмечать. Это надолго.

***

Минсок замечает Чондэ рядом с информационным стендом, но не подходит. Мужчина отмечает что-то в списках, смотрит на столпившихся людей и уходит, опустив голову. Минсок ловко ловит его за плечи, а Чондэ жестом указывает на комнату медперсонала. Минсок неловко усаживает его на твердом кресло, мягко гладит по плечу и целует в висок. — Я не чувствую пальцев, — грустно смеется Чондэ. В развлекательном комплексе был пожар, настолько сильный, что его все еще пытаются потушить. Больницы завалены, морги тоже. Уйма пропавших и объявленный траур. — Домой? — Домой, — соглашается Чондэ. Но ничего не делает. Словно загружается. — Сколько погибших? — спрашивает Чондэ. — Около половины сотни? — Я лично подписал смерть сотни. И я тут не один. И больница у нас не одна. В списках пропавших ставим 《опознан, мертв》. И большая часть дети. Из тех, кого привозили спасатели, из живых было только четверо. Вчера. Остальное трупы. Задохнувшиеся, со сломанными шеями, сгоревшие. Половину еще не опознали. А мы соглашение подписали, чтобы не разглашать. А там все горит, у нас нет ни места под тела, ни пакетов. Чондэ замолкает, кусает губы, а потом наклоняется и закрывает лицо руками. Он тяжело дышит, но Минсок знает, что не плачет. Чондэ очень крепкий, это не шутки с его выдержкой. Ему необходимо отдохнуть, прийти в себя. Но Минсок осторожно обнимает худые плечи и прижимает мужчину ближе к себе, желая отвлечь. — Не пойдем домой? — Пойдем, — Чондэ убирает руки от лица, на секунду ластится к Минсоку ближе, а потом встает. Он уже снимает халат, как забегает медсестра. — Доктор Ким! Там выжившие! Вы нужны! — взволнованно зовет она. Чондэ замирает, сжимая в руке ткань халата. Минсок замечает, как того шатает, как потряхивает его руки. — Чон.... — Дайте мне две минуты, готовьте зал, — уверенно заявляет Чондэ. Женщина убегает, а Чондэ подходит к маленькой раковине, включает воду и подставляет голову под воду. — Поезжай домой, это затянется. Я позвоню, как... — Я подожду, — перебивает Минсок, — думай о том, что я поддерживаю тебя.

***

Минсок ждет врача больше четырех часов. Телефон садится, а заряд портативки тоже исходит на нет. Привезли двенадцать человек, из которых в живых были четверо. И если мертвых отметили сразу, то живых отмечали врачи, которые делали операции. Последний вышел еще на третьем часу, но Чондэ еще не было. Некоторые успели поговорить с родственниками, кто-то подводил к Киму, потому что он из полиции. Но полиция знает меньше, чем врачи, если на то пошло. А потом уже и Чондэ возвращается. Ему дают документы, которые он смотрит, после чего отмечает в списках. Двоих, потому что погибли. А потом в третьем месте пишет 《жив》. Пишет карандашом, потому что операция ничего не решает в этом деле. Мужчина прислоняется головой к спискам, пару раз будто удариться о них пытается. Вздыхает, выпрямляет спину, находит Минсока взглядом и начинает идти к нему. Но к нему подлетает женщина и хватает за плечи. — Где мой сын! — кричит она, — почему вы еще не спасли его!? Чондэ дергается, силой вырывается, а потом сам хватает женщину за пальто и дергает на себя. — Вы издеваетесь? — кричит он, — идите и сдайте свои чертовы анализы, а я вам лично покажу, какой из всех скелетов принадлежит вам! — Да как вы смеете? — Что смею? Что? Где вы были, когда ваш ребенок был в эпицентре трагедии? — рычит Чондэ. Женщина тушуется, а потом уверенно поднимает подбородок. — Я была в другом крыле. А если вы хотите меня в чем-то обвинить, то... — То вы виноваты! Вы! В первую очередь, это вы оставили его одного! Вы, потому что вам захотелось походить по магазину одной! А нам сейчас рыться в пепле в поисках результатов вашей безответственности! И если вы еще во что-то верите, то засуньте свою веру подальше! Мы складываем эти тела друг на друга, перетаскивая в одну сторону опознанных и в другую нет. Потому что смерть детей - вина родителей! — он хрипит, потому его крик сходит на нет. Женщина молчит, просто таращась на него. И никто не вмешивается, все молчат. Чондэ прав, говоря про это. Минсок срывается, почти добегает до врача, когда тот отступается от женщины, чуть ли не падает. Минсок удерживает за плечи, чувствует, как трясутся его плечи. Едва успевает повернуть лицом к себе, как мужчина начинает плакать, срываясь в голос.

***

Врачу дают два дня выходных, потому что официально поиски прекращены, а Чондэ и так больше суток был на работе. Поэтому Минсок заставляет его отдыхать. Сначала кормит, отправляет в душ, где Чондэ просиживает час, просто рыдая. А потом спать, уже под вечер. И Чондэ спит сутки, за которые у него поднимается и опускается температура. Минсок же выпрашивает отгул, чтобы не бросать мужчину одного. Чондэ обеспокоенно мнет в руках одеяло, рассматривая кольцо и сбитые костяшки на одном только пальце. Минсок подсаживается к нему, мягко обнимает и молчит. Никто не пострадал из их знакомых и родных. Но это взрыв на развлекательном центре, где было тысячи людей. И пострадавших тоже будет тысячи, раз на то пошло. Много детей, потому что эпицентр был в детской зоне. — Ребенок, которого привезли вчера, — шепчет Чондэ, словно их могут услышать, — он и другие спаслись из-за родителей, которые своими телами прикрывали их от плавящихся материалов. Защищали их от воздуха и прочее. Там легкие черные, а я не имею права вскрывать, чтобы вычистить. Меня уволят, если узнают. И я не знаю, не разрушит ли это жизнь ребенку. Он же один остался, так еще и с содранными легкими, пораженными дыхательными путями. Где вероятность, что я не приду завтра на работу и не подпишу напротив его имени《мертв》? — Все будет хорошо, — так же шепчет Минсок. И тут не понятно, какой из исходов относится к "хорошо". Они не уверенны ни в чем. — Если...если меня уволят, ты не разочаруешься во мне? — Если ты спас жизнь этому ребенку, то тебя не уволят, Чондэ. — Он может умереть по моей вине, потому меня и уволят, это откроется, — Чондэ не спрашивает прямо, но тут становится ясно: не разочаруется ли Минсок в нем, если ребенок погибнет по его вине. — Почему ты сделал такую операцию? — Потому что он умирал, — голос Чондэ кажется обреченным, — я делал то, что нужно. Все было хорошо, а потом показатели упали, резко. Единственное, что я мог сделать, не нарушая регламент, это отключить его. Вероятно, Чондэ мог бы плакать, снова и снова, если бы мог. Это так непрофессионально, но ведь все они - люди. Слишком слабые, как показывает практика. Он уверен, что в сеть могла просочиться информация, которую он с дуру высказал женщине. Не желал ей такого, но она сама под руку попалась. Стыдно. Глупо. И так грустно.

***

Когда Чондэ возвращается на работу, он не получает выговора, просто долгий разговор, где его просят держать язык за зубами. Говорят, что всё замяли. А еще о том, что количество погибших скажут потом, не больницы. И от этого Чондэ немного грустно. Но он всего лишь работник, не больше. Когда мужчина приходит в палату ребенка, которым занимался, то застает там второго врача, что делал операцию вместе с ним. Они переглядываются, кивают друг другу, а потом Чондэ подходит с другой стороны кровати, смотрит показатели и тяжело вздыхает. — Он теперь наш грех, — печально улыбается второй врач. Ким кивает, наблюдая за тем, как мужчина стягивает с шеи шнурок с подвеской, как снимает подвеску и убирает в карман. — Это на удачу? — спрашивает Чондэ. Мужчина кивает, а Чондэ смотрит на свою руку, где обручальное кольцо. Минсок не будет злиться, ведь Чондэ вернет его потом. Снимает с пальца и протягивает напарнику. Тот удивленно смотрит, но ничего не говорит. Протягивает через шнурок, закрепляет и завязывает на руке мальчишки. — Теперь он просто обязан выбраться.

***

Минсок забирает Чондэ с работы. Врач хмурится, когда закрывает дверь машины. Слишком откровенно пахнет сигаретами. Чондэ недовольно смотрит на Минсока, который пишет что-то в телефоне. Чондэ случайно замечает там имя начальника полиции, потому не возмущается. Ждет. Минсок блокирует телефон и кидает на панель за рулем. Смотрит на Чондэ и наклоняется, чтобы поцеловать. Но Чондэ невольно отклоняет голову. — Мы же договорились, Минсок, — строго произносит он. Минсок все равно получает свое, только вместо привычного целует в шею, голую из-за расстегнутого пальто. — Я не могу ограничить себя на все сто процентов с самого начала. Я и так не брал в руки сигареты три недели. — И что тебе помешало не сделать это сейчас? — Чондэ сжимает пальцы, потому что ругаться не хочется. Да и он догадывается, что сейчас ответит Минсок. — Ты отсыпаешься, когда на работе происходит ад, а я курю, — Минсок начинает раздражаться, — ты ситуацию и сам знаешь, я просто физически не могу перебороть всё это без сигарет. Я и так стараюсь, лишь потому, что ты попросил. А ты даже без кольца ходишь. — Без кольца? — искренне удивляется Чондэ и поднимает руку. Точно, он и забыл, что сделал. Но почему-то сейчас сказать он не готов. Начинает шарить по карманам, словно оно там может быть. Виновато поднимает на Минсока глаза. — Я...на столе, наверное, оставил. Операции же... — Ты обычно его и на операциях не снимал, — замечает Минсок. И он был бы прав, но не во всем. — Не снимал, если там не было сложно. Иногда оно могло помешать, потому снимал. Просто редко. — Прости, — шепчет Минсок и ловит руку Чондэ, неловко целует запястье и мягко поглаживает это место своими пальцами, — сегодня все слишком напряженное, я постараюсь больше так не срываться. — Я понимаю, сами на иголках сидим, боясь даже думать о произошедшем, — улыбается мужчина, сжимая руку Минсока своей. Минсок наклоняется, опускает голову на плечо Чондэ и тихо то ли мурлычет, то ли скулит. — Сегодня обещали дождь. И так печально всё, еще и погода, — жалуется он. Чондэ мягко растирает пальцами напряженные суставы пальцев Минсока, догадываясь, как же ломит ему сейчас кости. — Мы будем дома, в тепле и рядом друг с другом. Всё хорошо, — уверяет Чондэ и целует в волосы.

***

Мальчик приходит в себя почти через неделю, когда у Чондэ много завалов, операции, запланированные давно и перенесенные из-за трагедии. К ребенку он заходит лишь по утрам, проверяя состояние. Пообщаться удается лишь вечером перед выходными. Мальчику уже рассказали о случившемся с его семьей, но тот даже удивлен не был. Плакал, но не удивился. — Привет, малыш, меня зовут Чондэ, — улыбается мужчина и присаживается на край кровати. Мальчишка разглядывает его с интересом, — а ты? — Минхи, — хрипит ребенок. Чондэ едва сдерживается, чтобы не съежиться, потому что это очень плохо звучит. — Тебе шесть? — Семь, —улыбается Минхи. Чондэ знает, что ребенок первоклассник, но дату его рождения - нет. — Ты такой взрослый! — пытается быть милым Ким. Мальчик гордо кивает, а потом неловко ерзает и показывает свою руку со шнурком и кольцом. — Другой доктор сказал, что это ваше, — говорит он. Чондэ кивает и мягко ловит ручку ребенка своими руками и мягко сжимает. — Это талисман, чтобы ты быстрее поправился. — А вас не будут ругать, что вы его отдали? — спрашивает Минхи. Чондэ сказал Минсоку, что не нашел кольцо, хотя точно оставлял его на столе. Врать не хотелось, но вряд ли бы мужчина оценил его решение. — Почему же меня должны ругать? — Мама часто ругала папу, если он где-то оставлял кольцо, — грустно говорит ребенок. Чондэ нежно гладит его пл плечу. — Для хорошего оставлять вещи — неплохо, за такое не ругают.

***

— Ребенок, которого я оперировал после пожара, пришел в себя недавно, — говорит Чондэ, после чего отправляет ложку с йогуртом в рот. Минсок перемешивает мясо в сковороде и после оборачивается на Чондэ, словно ждет продолжение. — Зашел к нему сегодня, а он такой спокойный. Словно ничего не случилось. Это так грустно, если честно, — делится врач. Опускает ноги со стула, встает и выкидывает упаковку, моет ложку. Молчит. И Минсок молчит. Чондэ встает к нему близко и грустно улыбается. — У них нет родственников, а о пропаже сказала соседка. Поэтому они были в списках. Этот ребенок теперь совсем один. — Это даже не скрытый намек, Чондэ,— фыркает Минсок и возвращается к готовке. Чондэ опускает голову ему на плечо и просто стоит рядом. Он знает, что Минсоку не все равно, но тот не даст это показать. — Это не намек. Мне его искренне жаль. — Тебе часто искренне жаль людей, но ты не говоришь про них. — Они не дети, — ворчит Чондэ, — они не остаются без родителей в семь лет. — Тебе его никто не отдаст, — Минсок напрягаться, — это во-первых. А во-вторых, мы не сможем с этим справиться: ребенок из обычной семьи, с принципами "мама-папа". Он эту семью потерял. Ты понимаешь, что твои, даже самые добрые, намерения плохо кончатся? — Не злись, — скулит Чондэ и прижимается лбом к чужому плечу. Жмурится и задерживает дыхание. Минсок поворачивается и обнимает его, гладя по спине. — Мне скоро тридцать пять, я хочу думать о возможности взять ребенка, — шепчет Чондэ, — а этому ребенку семья нужна, почему я не могу попытаться сопоставить эти две вещи и получить поддержку от тебя? — Потому что мы с тобой уже это выясняли, — так же тихо говорит Минсок, — тебе одному с легкостью дадут разрешение на усыновление, но ты не сможешь сделать так, чтобы это не вызывало вопросов. — На самом деле, я бы никогда не променял тебя на возможность иметь семью, — делится Чондэ, — потому с этим ребенком я ничего плохого не вижу. Он все равно никогда не будет считать меня родителем. А объяснить можно все. И это чисто теоретически. Я не думаю, что такого отдадут одному человеку. — Почему нет? — Потому что, — хмыкает Чондэ, — ему повезло, что он выжил, что может сам дышать и даже говорить. Такому нужно проходить лечение раз в полгода, пить дорогие лекарства, приходить на частые обследования, носить с собой ингалятор. Это поможет ему нормально жить. Власть решит, что один родитель недостаточно подготовлен для этого, а про тебя я сказать не смогу. Вот и вся проблема. Минсок мягко целует куда-то в линию челюсти, словно просит не переживать. Чондэ знает, что так он больше успокаивает себя, нежели самого Чондэ. — Я участвую в суде, — говорит Минсок, — нас отправят в больницы, чтобы взять показания у пациентов, познакомишь меня с ним? — Да, но на показания я не пущу тебя. — Почему? —Потому что за этого ребенка отвечаю я, пока он не поправится. Лечение и прибывание в больнице, показания и посещения. Все, как представитель. Иначе его отправят без должного лечения в детский дом. — Не ожидал, — улыбается Минсок, а Чондэ замечает гордость в его глазах. Смеется и мурлычет, прижимаясь ближе. — Но, — вдруг выдает он, — следователь Ким, если вы хорошо попросите, то я подумаю над допросом этого малыша. — Ох, кто-то напрашивается, — улыбается Минсок и кусает Чондэ за кончит уха, получая удивленный то ли стон, то ли вздох. Чондэ упирается руками в его грудь, словно пытается отстраниться. Минсок убирает руки и Чондэ отходит немного. Потирает кончик уха пальцами. — Может ухо проколоть? — спрашивает Чондэ, удивленно смотря на мужчину. Минсок смотрит так же удивленно, а потом начинает смеяться. — Ай, что смешного! — возмущается Чондэ. — Ты же сам жаловался на свои тридцать пять, а теперь ухо проколоть? — Прокол уха не связан с возрастом! — он даже руки на бока ставит, показывая высшую степень возмущения. Минсок тянет к мужчине руку, подходит ближе. Мягко ловит за подбородок и поворачивает голову Чондэ, чтобы посмотреть на ушки, сейчас покрасневшие от смущения. — Тебе подойдет что-то светлое, — говорит Минсок и опускает пальцы, чтобы потом поцеловать Чондэ в уголок губ, — мне нравится, когда ты отвлекаешь от своих рабочих мыслей и становишься вот таким мальчишкой.

***

— Вы прокололи ухо? — спрашивает Минхи. Чондэ приходит к нему уже около десяти дней, чтобы, помимо проверки состояния, просто поговорить. Поэтому сейчас он удивлен, что ребенок заметил это сразу. Чондэ понадобилась неделя, чтобы попытаться перехотеть и простое "поехали, ладно" от Минсока, чтобы сделать это на выходных. — Не думал, что кто-то заметит, — улыбается Чондэ, хотя каждый все равно спросил, почему он это сделал. И сказал, что серебро ему к лицу. — Разве взрослые так делают? — спрашивает мальчик. Чондэ уверенно кивает. — Взрослые и не такое делают. Просто, когда ты младше, ты не думаешь о последствиях и хочешь всё попробывать. А когда ты взрослый, ты делаешь, что хочешь, но обдуманно и по мере надобности. — А разве прокалывать уши - нужно? — Если ты этого хочешь, — смеется Чондэ. Мальчик смотрит на его серьги, потому мужчина поворачивает голову так, чтобы можно было рассмотреть. — Вы красивый, — хвалит его Минхи, отчего Чондэ смеется и мягко обнимает ребенка. — Спасибо, — шепчет мужчина и чувствует себя действительно хорошо. Впервые за долгое время.

***

От Минсока пахнет новым гелем для душа, к которому Чондэ еще вообще не привык. И сигаретами. Всё еще сигаретами. То ли от волос, то ли от шеи, просто уже в кожу въелось. Но Чондэ не спорит, лениво опускает голову ему на грудь, старается приобнять, устроиться ближе и удобнее. Минсок сонно смеется и обнимает рукой в ответ, накидывая Чондэ одеяло повыше. — Ты не сказал, что вы начали допрос пострадавших, — осторожно начинает разговор Чондэ. Минсок тяжело выдыхает. — Нас сегодня неожиданно отправили, я не ожидал. Был в другом месте, завтра у тебя двое... — Трое, — исправляет его Чондэ. Минсок даже напрягается, когда слышит это. — Ты дал разрешение? — Да. — Чондэ? — теперь-то он пытается двигаться, что заставляет Чондэ поднять голову и приподняться на локтях, — ты же не хотел, чтобы я допрашивал ребенка. — Я подумал, что это уже ничего не изменит, а лишние свидетели вам нужны. Если это поможет вам добавить срок, то почему бы и нет? — пытается быть бодрым Чондэ, хотя и глаза слипаются, и настроение немного не то. Минсок мягко гуляет пальцами по коже на его плече. — Буду самым добрым полицейским, — обещает он. Чондэ кивает и лениво падает рядом.

***

Чондэ заходит в палату Минхи и застает там Минсока, который мило беседует с ребенком. Тот что-то показывает руками, а Минсок хвалит его. Врач так и замирает на входе, не зная, как на это реагировать. Малыш его замечает и здоровается, заставляя тем самым и Минсока обернуться. — Чондэ? — Чондэ, — улыбается врач. Минсок встает и собирает бумаги, на которых делал пометки. Чондэ знает, что в этом тот отвратителен, не умея вести записи в нормальном виде. — Мы уже закончили, доктор Ким, можете не волноваться, — поясняет Минсок. — Всё хорошо? — Чондэ спрашивает это больше у ребенка, нежели у самого Минсока. Мальчик уверенно кивает, а потом и полицейский за ним. Минсок подходит ближе и задерживается на секунду. — Тебя ждать? — спрашивает он негромко, но и не шепчет, чтобы никто не услышал. Чондэ неловко сжимает пальцами рукав его форменной рубашки и неловко вздыхает. — Подожди. — Хорошо, — бросает Минсок и уходит, напоследок прощаясь с ребенком. — Дядя полицейский похож на лиса, — заговорщически шепчет Минхи. Чондэ смеется по-доброму и подсаживается к нему. Минсока многие сравнивают с лисом, тем более профессия такая. — Он хитрый и умный, как лис. Но очень добрый, — говорит Ким. Мальчик кивает. — Я знаю. Я бы хотел быть полицейским! — Почему же полицейским? — искренне удивляется Чондэ. — Я бы мог помогать людям. — Но ведь, людям и врачи помогают, — Чондэ чувствует некую ревность, словно его родители, когда он пошел по стопам деда, а не кого-то из них. — Врачом быть сложно, — грустно замечает Минхи, — вам же тяжело? А у полицейских всего-то допросы и погони! — Они тоже устают, — улыбается Чондэ, — каждая работа по-своему сложна. Везде можно устать, если ты ответственный. А если ты плохой, то ни врачом, ни полицейским ты не устанешь.

***

— Ты маленький лгун, — первое, что слышит Чондэ, когда садится в машину. Минсок не кажется недовольным, даже слабо улыбается. Чондэ убирает волосы с лица, жмурится и почти мурлычет. — Ты о чем? — О кольце на руке ребенка, — это заставляет напрячься, — он сказал, что это талисман для выздоровления. Ты мог сказать, я бы не ругался. — Да, смелости не хватило, — отмахивается врач, — но я рад, что ты меня понял. — Ребенок - чудо, — вздыхает Минсок, — я даже понимаю тебя. — Мне кажется, мы в том возрасте, когда оголяется родительский инстинкт, — смеется Чондэ. Минсок сжимает его ладонь своей и наклоняется ближе, чтобы поцеловать. Чондэ даже ответить пытается, как срывается на смешок. — Мы еще не отъехали от больницы, герой-любовник, — говорит он. Минсок недовольно фыркает и оставляет легкий чмок у уголка губ Чондэ и отстраняется. — Вредина, — ворчит он, что сопровождается тихим смехом мужчины. Нашелся тут правильный, возле больницы не целоваться.

***

— Нужно поговорить, — Чондэ слышит это от напарника в обед. Неуверенно поднимает взгляд и ждет, что же ему скажут. Мужчина садится напротив, оглядывается по привычке. — Минхи выписывают через неделю, ты не думал, чтобы забрать его себе? — Забрать? — Ну, усыновить, — поясняет врач, — ты же без детей, а к этому видимо привязался. — Мне нельзя, — грустно улыбается Чондэ. Товарищ отмахивается. — Ты же врач. Можно сделать так, что ты один будешь для малыша лучше целой семьи. К тому же, у тебя явно кто-то есть, — Чондэ неуверенно кивает, — ну вот, что тебе мешает? — Я..., — Чондэ ищет подходящие слова, но разве они есть, — я с мужчиной живу. И напарник удивленно замирает, просто смотря на Кима. Чондэ не продолжает, просто смотрит в ответ. Мужчина долго думает, а потом мягко улыбается Чондэ. — Я рад оказаться тем, кому ты можешь это сказать, — говорит сначала он, тем самым позволяя Чондэ расслабиться, — у вас все серьезно? — Ну, раз кольца есть? — улыбается Ким, — шестой год меня с работы забирает, отвозит. Не думаю, что это нельзя назвать серьезным. — Я знаю этого человека? — Следователь, похожий на лисицу, — делится Чондэ. Мужчина тихо смеется от сравнения, а потом вспоминает лицо человека, о котором говорят. — Мы вместе уже больше десяти лет, — говорит Чондэ, — когда исполнилось по тридцать, решили, что останемся вместе, если у нас друг к другу не перегорит и мы не заведем семью к тридцати пяти. Ему тридцать шесть, мне всего пять месяцев до нужной цифры. И я ни разу не разочаровался в этом выборе. Но как я объясню это ребенку, которому хочу быть родителем? — Это сложно, — соглашается мужчина, — вы не пробовали поискать советы? Разве никогда не думали о детях? Думали. Даже проходили консультацию пару лет назад, закрытую и очень тайную. Но Чондэ про это не может сказать. Потому что те разговоры заставили разрыдаться в свое время, чувствовать себя настолько оскорбленным, что не хотелось жить. Слишком много лишних слов в то время было сказано, чтобы перегореть со своими желаниями к детям. Почти до тошноты, если бы не этот случай. — Это...сложно...нельзя взять ребенка младше пяти, мы не справимся. А кто постарше, уже с пониманием семейных ценностей. И мы не применяем их, если ребенок не понимает это заведомо. — Впервые говорю с тобой так серьезно, — мягко смеется напарник, — так еще и впервые о твоей личной жизни. Чувствую себя первооткрывателем твоей души. — Я не могу говорить про свою личную жизнь с кем-то, кроме моей этой самой личной жизни. Но я рад выговориться, — на последнем Ким облегченно вздыхает. — Все равно подумай над этим, все можно объяснить, тем более ребенку.

***

Минсок садится на диван, чуть подальше от Чондэ, чтобы упасть ему на колени головой. Вытягивает ноги, отчего они свисают с подлокотника, прогибается в спине, желая потянуться. Чондэ запускает пальцы в спутанные волосы и мягко перебирает. — Мы выиграли два дела, — хвастается Минсок, — послезавтра еще одно и все закончится. — Последствия пожара все равно еще долго будут преследовать нас, — вздыхает Чондэ. Минсок поднимает руку и мягко гладит Чондэ по щеке, проводит пальцами по шее вниз, до горла футболки, пытается так успокоить и отвлечь. — Мертвые умирают, чтобы живые продолжали жить, — говорит он, а Чондэ ежится от такого набора слов, — поэтому все движется вперед. — Сегодня разговаривал с одним из врачей. Он сказал, что малыш должен быть у хорошего человека, поэтому можно договориться для меня. И я ему сдал то, что я с мужчиной. — А он? — А он сказал, что у каждого есть шанс на счастье, — грустно улыбается Чондэ, — и посоветовал все же подумать про ребенка, ведь детям можно всё объяснить. — А он сам захочет? Ну, к врачу, от тебя же для него уже шаблон. Ты никогда для него не будешь родителем, — последнее Минсок почти шепчет, — а меня он вовсе будет сторониться. Чондэ почти рычит, хватает диванную подушку, прижимает к лицу и стонет, болезненно так. Минсок подрывается с места и взволнованно опускает руки на плечи мужчины, прося успокоиться. А потом чувствует, как трясутся острые плечи, потому наспех обнимает его, заставляя опустить подушку и уткнуться лицом в свое плечо. — Тише, ты чего? — почти мурлычет Минсок, но Чондэ это еще больше распаляет, до скулежа, такого жалкого и бессильного. — Мне его искренне жаль, — говорит Чондэ, — и я так сильно к нему привязался, что если он попросит меня не отдавать его в детдом, то я сделаю все, чтобы выполнить просьбу. Но мне уже самого себя жаль: я всю жизнь от кого-то прячусь, получаю осуждение и никакой поддержки. Я устал о вопросах "когда ты покажешь нам свою жену?", "что насчет детишек?", "почему ты не ходишь на праздники со своей парой?"... — Чондэ, все хорошо, — Минсок мягко гладит его по спине, целует волосы, немного шею по затылку, потому что Чондэ прячет лицо. Слишком часто плачет в последнее время, отчего Минсок волноваться начинает. У них тот уровень отношений, когда такие слезы не хотелось бы видеть, даже чувствовать. Но что Минсок может сделать для Чондэ? — Каждый раз, за все эти годы, когда все выходило из-под контроля, я хотел убить себя, — тихо-тихо говорит Чондэ, Минсок это больше кожей чувствует, нежели слышит, — но я вспоминал, что ты любишь меня, а я не хочу делать тебе больно. Держишь меня на ногах. И мне очень грустно понимать, что ты поддерживаешь и мое отношение к ребенку, но от этого еще страшнее. — Почему ты мне никогда это не говорил? — спрашивает Минсок, а Чондэ отрывается от его плеча, стирает слезы кулаком и смотрит на мужчину. — Я...не мог, боялся самих таких мыслей, не то что озвучить их, — признается он. Минсок все еще поглаживает его по спине, а к горлу подкатывает некое отчаяние. — Не держи такое в себе, — просит Минсок, — мы даны друг другу, чтобы поддерживать. Мы же явно собрались идти друг с другом до конца? Не хочу твоей боли, — Минсок стирает пальцами чужие слезы и мягко целует Чондэ в кончик носа. Тот невольно улыбается, чувствуя себя тем маленьким Чондэ, который плакался Минсоку за проваленный зачет, а тот так же по-доброму успокаивал.

***

Когда Чондэ дают документы о выписке, он чувствует себя паршиво. За Минхи придут после обеда, у Кима не так много времени попрощаться. Но стоит зайти в палату, как мальчишка бросается к нему, обнимает за пояс и почти плачет. — Не отдавайте меня! — просит он, — пожалуйста. Я не хочу туда. — Малыш, выдыхает Чондэ и поднимает мальчика на руки, чтобы посадить на кровать, — но что я могу сделать, чтобы не отправлять тебя туда? — Возьмите меня к себе? — просит Минхи, — я буду послушным. Я немного ем, честно. — Минхи, я... — У вас есть дети? Я правда буду хорошим, — он почти плачет, упрашивая это, — или ваша жена будет против? Я уговорю ее, честно. — Хватит, — просит Чондэ и обнимает Минхи, чувствуя, что снова начинает плакать. Слишком расслабился. А ребенок удивляется этому порыву и успокаивается. — Минхи, — зовет Чондэ, не отпуская мальчика из объятий, — у меня нет ни жены, ни детей. У меня много возможностей, чтобы взять тебя к себе. Но есть такие вещи, которые я не могу объяснить тебе. И именно эти вещи не дают мне взять тебя к себя. — Вы...одиноки? — Нет, я счастлив с тем человеком, с которым я живу. Но я не могу тебя с ним познакомить, — Чондэ набирает больше воздуха в легкие, чтобы справиться с этим странным чувством. — Вы любите того полицейского-лиса? — шепчет Минхи. Чондэ пробивает током, до мурашек, что он дергается и отпускает мальчика из объятий. Смотрит и не может понять, что же не так. — Что? — Мама говорила, что люди, которые любят людей своего пола, не могут себе позволить иметь детей, — совершенно спокойно говорит мальчик, — потому я так и подумал. — Малыш, — выдыхает Чондэ, чувствуя самое настоящее облегчение, — люди любят не внешность, а душу. И тут не важно, мужчина это или женщина. Поэтому, даже лис нужно любить. — Я тоже буду любить лиса, если вы меня возьмете! — вспоминает суть разговора мальчик, заставляя врача рассмеяться. Любить Минсока, как его любит Чондэ, вовсе не нужно для Минхи. Но чувство от этого все равно прекрасное.

***