Gods' messenger

Доверие — прыжок вслепую.

Бегущему таких нужно остерегаться; но как же захватывает дух!

Август выдаётся дождливым — будто осени не терпится накрыть Город своей промозглой тенью, вот она и подгоняет душное лето: подвинься, дай мне похозяйничать. Впусти меня в эту белоснежную клетку — ты слишком яркое, слишком живое. Серый будет этим крышам к лицу, у меня его целая палитра… Льёт день через день. Крыши не успевают просыхать — и работа Бегущих замирает на какое-то время. Прерывистые, тоненькие каналы связи, протянутые через Город, хранят молчание, пока на маршрутах никого нет. Без работы Бегущих Город не взлетает на воздух, на его улицах не зарождаются стихийные революции, не происходит политических самоубийств. Но глубинные процессы — скрежет шестерней, приводящих в движение эту страшную машину, — не замирают ни на секунду. Фейт думает отстранённо: и зачем тогда они, Бегущие, нужны? И дальше, уже флегматично: хотя какая ей разница? Уж лучше мозолить Городу его обманчиво-слепые глаза по какой угодно причине и выживать ему назло. Вот только бы прекратились, наконец, эти противные затяжные дожди. Неровная дробь грохочет тут и там, словно в каждом уголке Города идёт война. Кап-кап — ранил. Кап-кап — убил. Над крышами клубится седая марь, как будто дым от ружей. Сквозь неё ничего не видно; ближайшие здания выплывают медленно, призрачно — поднявшие руки противники, сдавшиеся в плен. И поделом им. Бегущим на этой молчаливой, смурной войне места не нашлось. Кроме Фейт, конечно. Ей-то нашлось — всего на одну исключительно важную доставку, которую нельзя было отложить до наступления хорошей погоды. И то, ей приходится выйти на улицы Города в ливень, выбирая самые глухие закоулки, рискуя попасть в лапы уже не полиции, но самых подозрительных личностей. В одной из грязных подворотен, затерявшейся далеко от людных улиц, кто-то пытается толкнуть ей дурь. А когда она отказывается — чуть не втыкает заточку в бок. Движение молниеносное, видно, что привычное. Чудом Фейт уворачивается, её даже не поцарапало; было бы очень, очень неприятно получить ранение в таких условиях. Ей омерзительно даже разбивать кулаки о рябую рожу — поэтому она пинает ногой прямо в грудь. Барыга (или наркоман?) нелепо шлёпается в кучу мусора задницей. А Фейт тут же кто-то хватает сзади — держит так, что у неё хрустят рёбра. Борьба проходит в напряжённой, звенящей тишине. Она брыкается что есть мочи — попасть бы пяткой хоть куда-то, ей бы секунду замешательства, и ситуация обернётся в её пользу... Бесполезно. Фейт летит лицом в холодную лужу, её тут же всем весом придавливают к земле — какой же тяжёлый, козёл! Она уже хочет преодолеть отвращение и укусить схватившего её за пальцы, выиграть себе крошечное преимущество. Но Дрейк ровно говорит в наушнике: — Патруль за углом, — и она орёт во всю глотку, чтобы её услышали все копы Города. Услышали. Звучат быстрые шаги, она краем глаза видит первого полицейского. Неизвестный здоровяк, вжимавший её в асфальт, тут же соскакивает, будто ничего и не весит. Фейт взвивается следом — и бросается прямо на копов, отталкивая их со своего пути. Её ловят за руку, но Фейт выворачивается на бегу, ныряет в подвернувшуюся щель между зданиями. Пахнет мочой и протухшим мусором, но это единственная дорога. — Я помоюсь у тебя, — говорит она в наушник только спустя десять минут плутаний по запутанным лабиринтам переулков. Всё ещё потряхивает. — Ты не ранена? — спрашивает Дрейк первым делом. Он никак не прокомментировал то, что слышал — только задавал ей направление, чтобы увести как можно дальше. Меркури бы перемежал команды ругательствами, но эту доставку вёл Дрейк. — Нет. Просто в грязи с головы до ног, меня окунули прямо в лужу. Уж очень не хочется показываться Мерку в таком виде — учитывая, как он отговаривал её от этого выхода. Последнее время у него срывает крышу, если с Фейт что-то происходит на маршрутах — как будто бы они снова вернулись в самое начало, когда он контролировал каждый её шаг. Не хочется вызывать его гнев по мелочи — ради собственного спокойствия. И не хочется подтверждать его внезапно воскресшие опасения насчёт того, что Фейт легко может помереть на любой доставке. — Ну да, ещё перепачкаешь всё в квартире Лиф… — Дрейк на секунду комично ужасается. — Постираешься тоже у меня. — Тогда и останусь ночевать, — тут же нажимает Фейт, почуяв слабину. — Окей, сообщу Мерку. — К её неудовольствию, старший координатор непрошибаем. На то он, возможно, и старший. — Дрейк, мне не шестнадцать, — напоминает Фейт, хмурясь. — Он ждёт тебя домой после доставки, — напоминает в ответ Дрейк. Разумно: да, они договаривались об этом. Будет странно не появиться на пороге квартиры Лиф вечером. Дрейк продолжает на полтона ниже: — И он волнуется. — И ты туда же, — шипит она. — Я не поддерживаю его паранойю, — решает он уточнить. — Но сейчас лучше не давать ему поводов слетать с катушек. Побереги его нервы. Да, отлично выходит их поберечь. Сначала её едва не продырявливают какие-то наркоманы. Затем она некоторое время чувствует за собой хвост — негромкие шаги, подстроившиеся под её темп, и чей-то мелькающий силуэт. Потом они с Дрейком оба путают направление, так что Фейт теряется в одинаковых переулках. Дрейк шипит, чтобы она встала на месте и дала ему понять, куда её завело (и кто же это сделал, интересно?!), Фейт нервно дёргается от каждого шороха, опасаясь увидеть таинственного преследователя, и никто из них не делает ничего толкового, чтобы вывести её из бесшумно смыкающейся ловушки. А в довершение всего этого — дождь, давно промочивший плотную ветровку. С горем пополам она завершает доставку на каком-то складе. Выдыхает с облегчением, когда выходит на крупные улицы — ей без остановки мерещатся шаги за спиной, и краем глаза она словно то и дело замечает чью-то фигуру. Город предоставляет ей сомнительную защиту — укрывает за многолюдной ширмой. Фейт вся внутренне сжимается: ей всё ещё плохо, стоит оказаться в толчее. Но, наверное, это лучше, чем пересекаться с кем-то один на один в забытых Богом подворотнях. До Логова Дрейка Фейт добирается без приключений уже под вечер. Дрейк присвистывает, увидев её — промокшую насквозь, всю в грязи, будто она выбралась из какой-то пещеры обратно в цивилизацию. — Всё-таки стоило тебе заляпать всё в квартире Лиф, а не у меня. — Ещё слово, и я выжму на тебя куртку, — отбивается она без особого желания. — Мерк хочет, чтобы ты вернулась, — бросает он тоже не очень заинтересованно. Фейт застывает, сняв только один рукав ветровки. Ну вот, опять. На сколько ещё у неё хватит терпения мириться с тем, что его заносит? — Я останусь ночевать у тебя, — говорит Фейт с нажимом. Замечает, как с неё натекла целая лужа. Вздыхает под взглядом Дрейка: — Сейчас уберу и уйду в душ. Мерк на тебе. — На тебе, — с удовольствием перекладывает он ответственность. Она, в общем-то, и не рассчитывала, что за Дрейком можно будет спрятаться. То, что у них с Мерком разлад, — не его головная боль. Фейт проводит в душе больше получаса. Сначала варится в кипятке — вся заледенела в отсыревшей одежде, — потом льёт на голову холодную воду, чтобы взбодриться. Сложная, выматывающая доставка кончилась, но трудности только впереди. Дерьмо. Раньше всё было наоборот: она могла вернуться к Мерку после скверного дня и сразу почувствовать себя лучше. Как всё могло испортиться просто… без слов, в полной тишине? Минуло два с половиной месяца с того злополучного налёта. И две недели с момента, как он вернулся на крыши. Наверное, у них всё, мягко говоря, не очень хорошо, если Фейт оттягивает момент возвращения в квартиру аж до следующего дня? И если каждое своё действие теперь пропускает через внутренний фильтр, оценивающий риск того, что Мерк начнёт выносить ей мозг? Радость от встречи после долгой разлуки быстро улеглась — с обеих сторон. Им пришлось вспоминать, каково это: уживаться на одной территории. Кто бы мог подумать, что этому придётся учиться заново? Что их мирное сосуществование бок о бок превратится в холодную войну, причины которой уже и не вспомнить? Ложь; Фейт хорошо знает, с чего это началось. С разговора в больнице, который тянется, тянется за ней вот уже месяц, хотя ни она, ни Мерк не вспоминают об этом вслух. Будто сказанное осталось в стенах палаты и там же загнулось без их участия. А внутри всё равно — постоянно ноет и щемит, не даёт спокойно жить. Она успела выйти на несколько доставок под его координированием до того, как начались дожди. Поначалу он с непривычки осторожничал, вспоминая, как это делается, и не наседал на неё. Фейт бежала так, как делала это последнее время под руководством Дрейка — полагаясь на себя и обращаясь за помощью к координатору лишь для подстраховки. Но Меркури быстро спустил её с небес на землю: закончилось время её самоуправства, пора возвращаться в кокон. Он с неожиданной силой начал давить её по всем фронтам, оттесняя от свободы, источником которой она стала сама. «Ты допускаешь ошибки». «Это опасно». «Делай, как я говорю, Фейт. Я знаю лучше». «Не рискуй». Прежде бы она начала всё делать наоборот, чтобы позлить его и с боем отвоевать в своём загоне клочок пространства, в котором Мерка бы не было. Но сейчас она не видит в этом никакого практического смысла. Что толку, если он зациклился на мысли, будто она всё ещё не может ничего без его опеки? Фейт больше не удовлетворится жалким клочком. Поэтому она молча наблюдает. Ограждает его от многих вещей, чтобы «поберечь его нервы» и своё душевное состояние. И пока терпит, размышляя над тем, как себя повести. Смириться с тем, что маятник качнулся в другую сторону, и холод сменился пристальным вниманием, не выходит. Будто Мерк, которого штормило во всё стороны в больнице, нацелился на Фейт как на последнюю опору, оставшуюся от прежней жизни. Это неплохо. Нет; даже хорошо, в общем-то. Фейт сама тянется к нему, чувствуя в этом непреодолимую потребность. Но ведь не так! Не обнуляя все пережитые вместе — и по отдельности — годы и месяцы! …Нужно связаться с ним. Фейт глубоко вздыхает, как перед очередным забегом, прося Дрейка перевести сигнал Мерка на её наушник. Она устраивается на крыльце Логова, прикрыв за собой дверь, чтобы Дрейк не подслушивал. К счастью, над входом есть козырёк, иначе её бы тут же промочил дождь — снова. Фейт подбирает колени к груди, дрожа: с заходом солнца в такую погоду становится по-осеннему прохладно, а она в домашнем, даже кофту не набросила. И «домашнее» — это какая-то пижама Лиф, большеватая ей. Короткое шуршание в наушнике. Фейт прислоняется плечом к металлическим перилам, устремляет усталый взгляд на огни Города, тускло светящие сквозь пелену дождя. — Эй, — слышит неуверенное. У Меркури хриплый голос, будто он только проснулся. — Тут? — Эй, — зеркалит она. — Да, тут. — Погода — какое-то фантастическое дерьмо, — вываливает Мерк сразу же, как слышит ответ. Фейт на секунду теряется: она уже представила лавину из упрёков, перемешанных с приказами. Но Мерк как всегда, в своём репертуаре: разрушает ожидания мановением руки. — И не говори, — глухо соглашается Фейт, судорожно размышляя. Где подвох? — У Лиф подтекает крыша, — делится он, тут же глухо хохочет: — В смысле не у самой Лиф, а в её квартире. Крыша балкона, я увидел только сейчас. Надеюсь, она не повесит это на нас, когда обнаружит. Фейт недоумённо ведёт бровью. Он звучит… обычно. Как прежде. Расслабленно болтает о пустяках, будто они снова сидят бок о бок на крыше после рабочего дня. Это тот уровень комфорта и лёгкости, который бесследно исчез, пока Мерк лежал в больнице. — Как доставка? — спрашивает он чуть тише, и Фейт сразу напрягается. Его голос, слегка искажённый связью, обволакивает её, что пелена этого дождя. Знакомые мягкие ноты, почти полностью пропавшие за последнее время. Чего это он их вспомнил?.. — Пойдёт, — отвечает Фейт, стараясь звучать беспечно и легко, словно почти не утомилась. — Только далековато и дождь. Она прикрывает глаза: незнакомец тянется к карману ободранной куртки, а затем быстро выбрасывает вперёд руку с заточкой уверенным движением. Промедли она секунду, осталась бы истекать кровью в этом чёртовом переулке и там бы умерла. Бесславно и совершенно глупо. Даже не как Бегущая — сорвавшись с крыши или в перестрелке с копами. А здесь, внизу, в потасовке с наркоманами! — Ничего критичного? — Нет, полный порядок. Не волнуйся. Одно мгновение отделяло её от абсолютно точно смертельной раны. Чёрт, нужно будет потренироваться в рукопашном с Лукой, когда пройдут дожди. — Почему ты осталась у Дрейка, Фейт? — А вот и вопрос, которого она так ждала. Всё ещё вкрадчиво, но в интонациях уже проступает знакомая твёрдость. Вот теперь она верит. — Захотела, — отвечает Фейт ровно, чувствуя укол злости на задворках сознания. — Ждёшь каких-то оправданий? — Нет, — открещивается он слишком быстро. Ничего не добавляет — хотя Фейт уже слышала в голове, как он читает нотации. Что это с ним сегодня? — Ладно… — Фейт слегка смягчается. — Как твоя нога? Чёрт, это тоже звучит как допрос. — Порядок, — говорит Мерк сухо. — Не волнуйся. Фейт беззвучно кривится от горечи. У них у обоих «порядок», как мило. Семейная идиллия, вы только посмотрите… Фейт врёт, что на доставках не происходит ничего опасного. Мерк — что его не мучают боли, он передвигается без каких-либо проблем, и вообще травма заживает на нём как на собаке. От всего этого сводит зубы. — Справишься без меня? Я вернусь утром, — не удерживается она, и в голосе пробивается беспокойство. — Фейт, я в состоянии о себе позаботиться. — Он звучит глухо. Мерк переводит тему с ощутимым облегчением, сразу оживляется: — Судя по прогнозу, уже ночью ливни прекратятся, днём будет облачно с прояснениями. Синоптики — единственные люди в этом Городе, кому я верю. — Пауза. — Если всё просохнет, выйдешь вечером на небольшую доставку? Человеческую, на крышах. — С радостью. — Отлично. — Класс. — Фейт беззвучно вздыхает. Всё это выглядит как пинг-понг: шарик летит от неё… — Да. …Долетает до Мерка, взмывает обратно. Фейт бросает ракетку на стол, не выдержав: — Тогда… доброй ночи? В её сторону снова, цокнув об стол, мчится шарик: — Спокойной ночи, Фейт. Фейт молчит. Шарик проносится мимо её плеча. Мерк не отправляет в полёт новый. Он отключается от канала связи; Фейт торопливо снимает коммуникатор. Она поднимает к лицу подрагивающие пальцы: давно замёрзла, но ощутила это только сейчас. На душе паршиво, как бы она ни убеждала себя, что всё вскоре наладится.

***

Меркури больше не пытался выяснить, почему она переночевала у Дрейка. Не стал он и отчитывать её. Зато отыгрался на обещанной вечерней доставке: вёл Фейт с такой дотошностью, что подсказывал бы, когда делать вдох, а когда — выдох, если бы была возможность. Фейт знала маршрут как свои пять пальцев — ближайший к ним район, знакомые уже сотню лет крыши. Даже все потенциальные опасности, вроде прогибающегося карниза и скользкой плитки одного здания, она держала в голове. Но Мерк, видимо, решил, что она здесь впервые. Иначе объяснить, почему он контролировал каждое её движение, Фейт не сумела. — Слишком близко к краю не подходи — уклон, и после дождя там до сих пор лужи. — Мерк, я вижу своими глазами, что всё в порядке. — Просто будь осторожна. — Я всегда осторожна. — Нет. Ты бываешь неосмотрительна. И летишь вперёд, очертя голову. — Ты путаешь меня с кем-то другим. Возможно, с собой. — Подкол не засчитан. — Если тебе не нравится, как я бегаю, можешь курировать кого-то другого. Например, Вивиан. — Мне нужны именно твои навыки, так что не пойдёт. У Фейт тогда чесался язык очень едко ему бросить: её навыки нужны Дрейку, который выводит её на немыслимые маршруты и высоты. Он не тратит талант Фейт на обычные, непримечательные доставки — и при этом не контролирует от и до. Дрейк ценит её самостоятельность, а не пытается думать за неё во всём. Но она не хотела подставлять Дрейка: всё-таки эти доставки — вещь секретная, не предназначенная для ушей даже других координаторов. И ещё — самую малость — не хотелось больно жалить Мерка. Она промолчала тогда, проглотив резкие слова. Те встали поперёк горла — и застряли, и всё ещё колят её изнутри. Фейт возвращается домой измотанная и злая — на обратном пути, прошедшем в напряжённой тишине (она добилась своего и вынудила Мерка сбавить обороты, а тот просто замолчал), запершило горло, будто содрали наждачкой. Голова болит с каждой секундой всё сильнее, и тело ощущается неповоротливым, плохо её слушается. С таким особо не побегаешь, поэтому путь назад занимает у неё больше времени. Чёрт, всё-таки злополучная доставка в ливень не прошла бесследно. Чтоб она ещё раз!.. Мерк не выходит её встретить. Квартира погружена в густую тишину, а мрак затапливает коридор от стенки до стенки. В гостиной горит одинокая настольная лампа — вот и всё освещение, слишком слабое. Он что, уже улёгся спать? Так рано? Фейт, шипя, сбрасывает кроссовки, на ощупь проходит по коридору, неуверенно скользя пальцами по стене. Собирает все углы конечностями, тихо матерясь себе под нос. По мозгам, как заведённый, бьёт маленький молоточек: тилинь-тилинь, тилинь-тилинь. Виски пульсируют, и Фейт стискивает зубы, чувствуя, как ползёт вверх температура. А ведь дождь был таким холодным — и не скажешь, что на дворе август. И ветер продувал до костей. И здания вокруг обступали её плотно, как хулиганы, окружившие свою жертву — методично перекрывали пути отхода. Воздуха не хватает. Её потряхивает от ощущения, словно она опять оказалась в том переулке. Фейт отрубается, едва распластавшись на диване в гостиной. Раз — и сознание гаснет, даже иррациональная паника затухает, не всколыхнув ничего внутри. Мимолётная мысль: нужно было доползти до своей комнаты… Гостиная — территория Мерка, а они теперь ревностно охраняют свои границы, что какие-то фанатики… Снится какой-то нездоровый бред, который изводит её с садистским упоением, запустив свои омерзительные щупальца в грудь. Фейт — в самом центре галдящей безликой толпы. Многорукая масса выбрасывает в её сторону кисти — тысячи и тысячи. И в каждой — что-то острое и смертоносное, бликующее на свету. И Фейт танцует на клочке земли, уклоняясь от быстрых ударов; шаг за шагом, выписывая немыслимые фигуры на сыром асфальте. Места всё меньше: толпа плотнеет — как будто рыцари сомкнули строй щитов; её теснят с тупой настойчивостью. Ни единого лица не разглядеть. Что там за этой пеленой — кровожадные ухмылки? Или бессознательные, пустые глаза? И где крыши — её стихия, в которой нет места этому сброду? — Фейт. А время тянется так, что кажется: эти стремительные взмахи и её, Фейт, безумный танец — всё обман. Она пропустит удар, затем второй, и время размотается в тугую нить, в которой каждая секунда пронзительной боли превратится в вечность, заполнит собой все пустоты. — Фейт… Ей плясать тут до скончания веков. — Подъём, Фейт. Доставка через десять минут. Она распахивает глаза, пересиливая кошмар и вываливаясь в реальность — рывком, будто её дёрнули за шкирку. Сразу жмурится: свет настольной лампы слепит, выжигая сетчатку. — Что за… — хрипит Фейт, дезориентированная. В голове гудит, болезненный жар разливается в груди; от этого чувства никуда не деться. — Всё-всё, я убрал… — Это Мерк, совсем рядом, чересчур рядом. Он почему-то шепчет, и его голос вплетается в отголоски того, что она видела. — Можно смотреть. Фейт щурится с опаской. Зрение сужается до тонкой полоски, всё вокруг неё размыто. Она всё равно разбирает: лампа на гибкой ножке отвёрнута в другую сторону, подсвечивает снизу окно и краешек потолка. Глаза всё равно слезятся; Фейт трёт их кулаком. — Что… за… доставка? — с трудом выталкивает она из себя, пытаясь сморгнуть пелену. Требуются все мыслимые и немыслимые усилия, чтобы собрать воедино осколки настоящего. Её правда звали — или это тоже был сон? — Куда бежать? Мерк шепчет быстро, Фейт едва поспевает за словами: — Никуда, нет никакой доставки. Я не мог тебя разбудить, пришлось прибегнуть к экстренным методам. Всё-таки не сон. Она отнимает слабую руку от лица. Мерк сидит на краю дивана, вплотную к ней. Выпутываясь из оков кошмара — сердце всё ещё колошматит в груди, испуганное, а разум туманится, — Фейт впивается в него глазами, чтобы привычно выяснить, в каком он расположении духа. В полумраке его лицо кажется совсем сухим и жёстким, а взгляд не разобрать. Закрытый и холодный — и чего он к ней пришёл? Чёрт, она попала. Он в хреновом настроении. Мерк тянется к ней ладонью. Фейт дёргается: на одно мгновение ей чудится, что он тоже сейчас её пришьёт чем-нибудь острым, делая это с особым остервенением. Он прикрывает глаза — совсем немного меняется излом бровей, — рука останавливается на полпути, пальцы вздрагивают. Заметил. Помедлив, Мерк дотягивается до её лба. Фейт приказывает себе застыть без движения, хотя изнутри её разрывает на две части: отпрянуть? двинуться навстречу? Касается её. Ладонь благостно-прохладная. Фейт с облегчением выдыхает: как же хорошо! Ещё бы секундочку так… И почему она хотела избежать прикосновения? Будто его руки когда-то могли ей навредить. Она встречается с ним глазами. Теперь Фейт может расшифровать его суровый взгляд: он в шаге от того, чтобы начать её отчитывать. Вон, открыл рот и сейчас как прополощет ей мозги… — Не ругайся, — просит она слабо. Позор; звучит как ребёнок, умоляющий отсрочить взбучку. Мерк запускает пальцы в её волосы, не убирая тяжёлой ладони со лба. Глаза и так слезятся от мягкого света, но сейчас Фейт готова со всем чувством расплакаться. Он тысячу лет не гладил её по голове. Это ощущение — и прикосновение — не поменялось, ни капли. Всё такое же трепетное и нежное. — Я не собирался, — говорит Мерк спокойно, всё ещё приглушая голос. Фейт видит по глазам: чистая правда. Почему тогда она подумала… — Я хотел сказать, что принёс лекарства. Ладонь соскальзывает с её лба, но замирает перед носом — настойчиво, не отодвигаясь. Фейт пару секунд соображает, что от неё нужно. Дошло: она берётся за руку, и Мерк, осторожно потянув на себя, помогает ей сесть. Его лицо совсем близко. Фейт опускает глаза с его плотно сжатых губ на ворот футболки, смутно размышляет: она может опереться на него? Или он оттолкнёт теперь? Теперь… Отголосок погасшего воспоминания: когда-то он разбудил её от кошмара, и они сидели точно так же. Фейт тогда, уткнувшись в его плечо лбом, заливала Мерка слезами, а он гладил её по голове и медленно возвращал в реальность. Она помнила об этом долгое время, иногда возвращалась мысленно, когда было больно и плохо. А потом почему-то воспоминание выцвело, словно однажды выполнило своё потаённое предназначение и потеряло силу. Вернув взгляд обратно, она бестолково смотрит, как шевелятся его губы — в нескольких дюймах от её. Голова трещит по швам, мысли приходят с запозданием, так что она не сразу разбирает, что он сказал: «Выпей». Фейт вопросительно приподнимает брови. Мерк добавляет: — Собьёт температуру. Пей. Она механически глотает таблетку, запивает водой. Обессиленно прикрывает глаза и собирается откинуться спиной обратно на диван, не думая больше ни о чём. Ни о кошмаре, ни о Мерке. Нырнуть в горячечную тьму — и забыть всё. От той ночи, когда Мерк гладил её по волосам и давал выплакаться, до вчерашнего дня, когда заточка летела мимо её бока, и стой Фейт чуть ближе — сдохла бы в заблёванном переулке, не увидев крыши в последний раз. — Нет, подожди, — бормочет Меркури. Его рука нажимает ей между лопаток, не позволяя улечься. — Отсыпаться будешь по-человечески, в постели. Давай, встаём. Фейт вся в холодном поту — ворот футболки и спина, шея от самого затылка. Мерку всё равно: он обхватывает её за спину и вжимает в своё плечо. Фейт безвольно повисает на нём, уже не мучаясь вопросом, стоит ли его касаться. От всех этих телодвижений головная боль, обманчиво притихшая после сна, вспыхивает снова, свербит в висках. Её сейчас стошнит — до того дурно. Запах его кожи и сандала слегка приводит её в чувства, самую малость. Не лекарства и не стерильность — просто его запах, который Фейт узнаёт мгновенно, несмотря на затуманенное сознание. Мерк тянется встать с дивана вместе с Фейт, приклеившейся к нему сбоку. Но он почему-то резко дёргается, затем рывком откидывается на спинку. — Твою мать, — цедит он с раздражённым вздохом. Фейт водит пустым взглядом по его шее, стараясь моргать как можно реже: веки неприятно горячие. Чуть поворачивает голову и видит, как Мерк стискивает пальцы на костыле, всё сильнее и сильнее. Чёрт, она успела забыть об этом. Будто кошмар отбросил её в какое-то другое время-пространство, где нет примет новой действительности. — Сейчас, — шелестит Фейт и медленно, пошатываясь и опираясь на Мерка, встаёт с дивана. Так тяжело тело поддавалось ей только после самых первых тренировок, когда мышцы отказывали от нагрузок. Мерк молчит и только цепко держит её под локоть. И отводит взгляд, быстро скользнув по её лицу, — Фейт уж очень это не нравится. Один, без Фейт, висящей на шее камнем, он весьма резво поднимается следом, опираясь только на один костыль. Фейт не успевает ничего сказать: свободной рукой Мерк прижимает её к себе, игнорируя вялые трепыхания. Держит слишком крепко, будто позабыл, как это делается. Пальцы на её талии подрагивают — Фейт замечает это даже сквозь болезненное марево, притупляющее ощущения. Её отключает на несколько секунд или минут — сколько они добирались до комнаты? Фейт открывает глаза — и уже лежит на своей постели. Потолок предательски кружится; как только можно так бешено вертеться?.. Она хочет сказать Мерку спасибо, но даже не успевает выяснить, здесь ли он или уже ушёл. Сон наваливается сверху тяжёлой плитой — в этот раз без сновидений, почти мертвецкий. Блаженная пустота.

***

В себя она приходит — трудно назвать это просто пробуждением — через неопределённое время. Будто прошло всего несколько минут или суток. Это как посмотреть. За окном звенящий солнечный день; неужели те затяжные дожди ей лишь привиделись в горячке? Фейт наблюдает за тоненькой плёнкой облаков, растянутой по всему небосводу, пытаясь выловить хоть какую-то дельную мысль в вакууме внутри черепной коробки. Но пока всё, что ей приходит в голову — что солнце чересчур яркое и слепит глаза. Закрыть бы штору, чтобы прекратить эту пытку. Хоть немного разомнётся, а то чуть не вросла с корнями в постель. Она приподнимается на локтях и тут же падает обратно, смирившись с поражением ещё до схватки. Тело налито свинцом, будто она не спала, восстанавливая силы, а без продыху билась за свою жизнь. Ещё одна мысль, медленно оформившаяся: у Дрейка была для неё работёнка, Фейт должна была выйти утром следующего дня на маршрут. «Прости, Дрейк». Чёрт возьми, так не хотелось его подставлять… Эти доставки всегда обговариваются сильно заранее, чтобы всё шло точно по плану. Наверное, там было что-то важное и очень денежное? Как же обидно и стыдно! Фейт прикрывает глаза, пытаясь разобрать, как себя чувствует. Как будто её пинали сапогами всю ночь — примерно так. Горло и грудная клетка горят огнём — вот ещё прелести простуды или гриппа, или чего она там умудрилась схватить. Ну, хотя бы в голове тихо вместо лихорадочного бреда и жара. Наоборот; лоб мраморно-холодный, как будто её окунули в ледяную воду. И даже размышляет она вполне ясно, хотя и медленно. Она слышит какой-то тихий стук за пределами комнаты. Не очень заинтересованно ведёт бровью: и что Мерк там такого делает? Чёрт, ещё Мерк… Воспоминания осколочны и подёрнуты горячечной дымкой. Фейт пытается состыковать их между собой: что тогда вообще было? Лишь бы она не вела себя как дура. Как он отреагировал? Тоже провал. Она ни черта не помнит, а гадать бессмысленно — последнее время Меркури непредсказуем. Дверь её комнаты приоткрывается без стука. Фейт заторможенно поворачивает голову — и натыкается на Мерка. Он быстро пробегается по ней взглядом, фиксируя состояние. Глаза сосредоточенные и отстранённые, будто он держит под замком каждую мысль и эмоцию. Великолепно. Они вернулись к тому, с чего начинали в больнице. — Сколько я спала? — спрашивает Фейт. Голос хрипит и дребезжит. Она откашливается, пытаясь вернуть ему силу. Мерк прислоняется спиной к стене напротив кровати, находя дополнительную опору к костылю. Фейт запоздало догадывается: вот что это был за стук — он ходил по квартире. Она, если честно, так редко слышит, как он выходит из своей комнаты или покидает гостиную, что не различает звука его шагов, дополненного теперь стучанием костылей о пол. — Часов четырнадцать, — отвечает он. Фейт чертыхается одними губами. — Как твоё самочувствие? — Пойдёт. — Фейт невзначай вспоминает, какой прохладной была его ладонь. Память у измученного тела надёжнее, чем у затуманенного разума. Она вздыхает, прогоняя навязчивые мысли о его прикосновениях: — Я… — Тогда поговорим сейчас. — Он тянет руки, чтобы сложить их на груди. Правая кисть на секунду отрывается от костыля — и тут же впивается в него снова, почти панически. Мерк на секунду теряет равновесие, пошатывается. Реакция у него всё ещё бесподобная: одно стремительное движение — и он снова стоит ровно, подпирает собой стену. С такой уверенностью и правда опора нужна стене, а не ему… Фейт теряется. Редкое зрелище — минуты его слабости. Она давно заметила, как скованно Мерк двигается, словно контролирует каждую мышцу, боясь осечки. Поначалу она списывала всё на предельную осторожность, только бы не вызывать боли. Но со временем до неё дошло: он стесняется! Мысль была глупая и делала Мерка чересчур уязвимым в глазах Фейт — то, чего он всеми силами избегал. Он дёргает подбородком, вскидывая голову. Впивается в Фейт острым взглядом, словно то, что она видела эту заминку, — уже самая настоящая насмешка над ним. Она хочет вскочить и заорать: это не так! Ты видишь то, чего нет! — Так вот, — продолжает он как ни в чём не бывало, не поменяв тона. Фейт мучительно вспоминает, что же прозвучало минуту назад; голова всё ещё будто набита ватой. Точно, он хотел поговорить. Выглядел так серьёзно… Мысль-укол, болезненный и безжалостный: о чём им сейчас говорить? О погоде? — Ты больше не будешь бегать на Дрейка. Слова долетают до неё не сразу — чуть тормозят, как эхо в длинном тоннеле метро. Но поезд уже пронёсся, грохоча колёсами, а слова всё ещё здесь. Эхо бы давно растворилось. Что? Фейт медленно моргает, не сводя с Мерка глаз. Пытается нащупать взглядом в его чертах хищность или упоение её растерянностью. Может, он получает извращённое удовольствие от её идиотского вида? Но нет; он чуть заметно хмурит брови, будто ему… неприятно сообщать это. Нет. Не сообщать; ставить перед фактом! Опять решая за неё! — Объяснись? — Фейт старается звучать напористо, но голос всё ещё плохо слушается. Мерк слегка качает головой из стороны в сторону: не буду. — Хватит с тебя этих доставок, — говорит он только, совсем ровно. Добавляет тише: — Всё. — А спросить меня? — Фейт возмущённо вздёргивает бровь. До неё медленно доходит смысл этого несправедливого запрета — и у Фейт вскипает кровь от негодования. — Это моё решение как твоего наставника. Чтобы его принять, мне не нужно твоё мнение. Фейт прожигает Мерка глазами, но на него это не действует — всё такой же спокойный, почти равнодушный. Он встречает её взбешённый взгляд с невозмутимостью, которой Фейт похвастаться не может. — Какого хре- — Есть хочешь? — перебивает он будничным тоном, заинтересованно склоняет голову — или просто притворяется, что ему интересно. Фейт замирает в недоумении. Он как всегда ловко жонглирует словами, перенаправляя диалог в нужное ему русло — уж этот навык он не растерял после травмы, даже улучшил. — Нет, — отвечает Фейт механически. Аппетита нет совсем, зато есть слабость в теле. Хорошо бы подкрепиться, чтобы были силы на выздоровление. Но Фейт чувствует: кусок в горло не лезет, особенно после неприятных новостей. — Плохо. — Мерк с сочувствием качает головой. Фейт напряжённо хмурится — она напрочь перестала понимать, что сейчас творится, — но Мерк не собирается помогать ей это осмыслить. Он отрывается от стены и бросает на ходу, ковыляя к двери: — Я принесу лекарства и что-нибудь поесть — вдруг всё-таки созреешь… Фейт провожает его ошарашенным взглядом. Мысли путаются; Фейт не успевает взяться ни за одну, чтобы выбить из Мерка ещё хоть что-то внятное о его бредовом решении. Она молча смотрит, как он уходит, прикрыв за собой дверь. Он запретил ей что-то делать. И Фейт, думается, должна следовать запрету, как неразумное дитя, за которое подумал взрослый. Твою мать. Твою мать! Это точка невозврата! Её гонит сгущенная, сконцентрированная где-то в затылке злость. Фейт вскакивает со всей возможной сейчас скоростью с кровати. Путаясь в непослушных ногах, кидается на дверь — первую точку пути. Если она сейчас не даст ему отпор, то он дожмёт её окончательно! Она добирается до кухни, стиснув зубы — борясь с гравитацией и собственным телом, ватным и слабым. Мерк действительно возится с лекарствами для неё — быстро скользит глазами по инструкции от какого-то препарата. Он на мгновение отрывается от своего занятия, переводит на неё ничего не значащий взгляд. Возвращается к бумажке — но тут же поднимает голову, следя за каждым движением. Ноги подрагивают. Фейт делает последние шаги к столу — наконец-то опора, — тут же падает на него локтями, игнорируя стул. Мерк сидит напротив — достаточно далеко от края стола, чтобы была возможность встать с костылём. Он опускает лицо, снова вчитываясь в инструкцию, но не выдерживает и смотрит на неё исподлобья, пристально. Задумчиво. Как будто соизмеряет, как много времени займёт очередная истерика, прежде чем капризный ребёнок выдохнется. Фейт выдыхает, унимая бушующее внутри пламя праведного гнева. — На Лиф тоже больше не бегаю? — слетает с её губ язвительно. Кажется, вместо того чтобы потушить, она раздула огонь с новой силой. — Нет, почему, — отвечает Мерк, не удивившись её настрою. — С Лиф — ради Бога. Шандарахнуть бы по его спокойствию, чтобы пошло трещинами! — Тогда что не так с Дрейком? — С Дрейком всё в порядке. Просто я так решил. — Фейт прикрывает глаза, призывая всю имеющуюся выдержку. — Это нелогично, — возражает она, уняв яд в голосе, но сохраняя напор. — Ты не привёл ни одного аргумента. Что это, если не детская прихоть? Мерк опасно сужает глаза, комкает в кулаке бумагу. Медовая радужка темнеет. — Что происходит на тех доставках, Фейт? — спрашивает он резко — вспарывает нутро ножом. Её глаза магнитом притягивает к его лицу, заострённому, как у хищника, готового прыжком наброситься на жертву. Фейт не пасует. Кончики пальцев покалывает от напряжения, но она выдерживает его тяжёлый, требовательный взгляд в тишине, соображая, что сказать. Глупо было думать, что он ничего не подозревает. Что все их с Дрейком безумные забеги прошли мимо него. — Ничего, — припечатывает Фейт и даже сама верит в свою ложь. — Можешь спросить у Дрейка. Мерк улыбается уголками губ — с лёгкой издёвкой: — Я спрашивал, малышка. — У неё перехватывает дыхание: он не называл её так долгое, долгое время, с самого налёта. Будто сознательно отказался от этого ласкового обращения, хотя Фейт скучала по нему. И вот теперь Мерк использует его, чтобы съязвить? Как же саднит внутри. Фейт прикрывает глаза, удерживая боль, чтобы не расплескалась. — Дрейка бесполезно пытаться раскалывать, ты должна знать это не хуже меня, — говорит Мерк чуть тише. Неужели понял, что её задело? — А ты молчишь всё время. Что я должен думать? — Ты тоже молчишь всё время, — укол выходит слабым, наверняка неощутимым. — Это другой разговор, — отрезает Мерк. Фейт медленно опадает на стул под собой, чувствуя, что её не держат ноги. Мерк тут же смягчается: — Плохо? — Нормально, — упирается она, переводит на его лицо хмурый взгляд. Она уже ничего не понимает. В одну секунду он перечёркивает всё, чего она добивалась — а в другую Фейт видит в его глазах такое живое сочувствие, что млеет сердце. Почему так?.. — Я заходил ночью, — говорит он, и Фейт вопросительно поднимает бровь. — Не помнишь? — Нет. — Фейт копается в голове, но не отыскивает ни единого воспоминания. Мерк помог ей добраться до комнаты, дальше провал. Она даже не помнит, чтобы просыпалась хоть раз. — Пришлось снова дать жаропонижающее, тебя знобило. — Он звучит ровно, почти безлико, как доктор, фиксирующий состояние больного. Какая-то позабытая для неё сторона его личности, которую Фейт, бывало, видела, стоило ей схлопотать огнестрел или какую-то средней паршивости травму. Она выныривает из мыслей, чувствуя на себе его взгляд — неясно какой. Не равнодушный, это уже хорошо. — И ты плакала во сне. Какой позор, о котором она даже не помнит. Но Фейт может предположить, что такого мучило её в горячке, раз она лила слёзы. Заточка, летящая в её бок, жаждущая впиться в него. Снова и снова. Господи, как же это выбило из колеи. Прямо сейчас она может остаться без всех этих опасностей, испытывающих Фейт не прочность. Так у неё будет больше шансов дожить хотя бы до двадцати пяти? Определённо да. Будет ли Фейт счастлива? Определённо нет. — Не отклоняйся от темы, — сипит Фейт, сконцентрировавшись на важном. Нельзя позволить Мерку распылить её внимание, и так не шибко острое. — Фейт… — вздыхает он без злости — очень устало. Под глазами и на высушенных скулах у него залегают тени. Он измотан, это очевидно с первого взгляда. Вопрос только в степени этой измотанности. Фейт не может сказать точно; это как навскидку определять, какой глубины перед тобой омут. Мерк роняет, почти не раскрывая рта: — Я не хочу ссориться. — Ты не можешь запрещать мне что-то только потому, что я твоя ученица. — Фейт стискивает кулаки, сложив руки на коленях. — Могу. — Его взгляд снова заостряется — Мерк собрался за одно мгновение. Поразительная скорость для того, кто сейчас передвигается хуже старика. — Почему? — спрашивает Фейт твёрдо. — Так будет лучше, — отвечает он с нажимом, вторя ей в интонации. Опять они сталкиваются лбами — и будут делать это, пока один не раскрошит череп об другого. Пора прекращать. — Для кого: для меня? Или для твоего спокойствия? — Фейт замечает, как на долю секунды по его лицу пробегает тень, но он тут же берёт себя в руки. Она чует каким-то шестым чувством: нащупала нужный рычаг. Продолжает, не отрывая взгляда: — Ответь для себя на этот вопрос, пожалуйста. Ответ многое прояснит. — Заделалась в психологи? — усмехается Мерк язвительно, но Фейт обретает какую-то феноменальную уверенность. Её ничто не может задеть, как будто она в броне. — Да, это опасные доставки, Мерк, — вываливает она правду, не дрогнув внутреннее. — Я ношу какое-то непонятное дерьмо на адреса, которые впервые вижу. Иду самыми хреновыми маршрутами. Часто вижусь с бойцами Пиранделло Крюгер, если цепляю сигнализацию — а в тех местах сигналки на каждом шагу. — Она не удерживается от ядовитой ноты: — Ну как, нравится правда? Мерк протяжно выдыхает, откидывается на спинку стула. Потирает лицо, не сводя с Фейт глаз, и долго молчит. Она понимает сразу по его виду: он не удивлён. Скорее… огорчён?.. — Примерно об этом я и думал, — говорит он, когда пауза затягивается. Сухо оценивает, в своей координаторской манере: — Не самый хороший расклад. — Скажи мне: если я не буду выполнять эти доставки, то кто будет? — Фейт осторожно берётся кончиками пальцев за край стола, чувствуя, как от перенапряжения её накрывает слабость. — Кайл, который пропал с концами? Вивиан, у которой почти нет опыта? Или, может быть, ты? Бегущий из тебя сейчас что надо. Не выверенный, но прицельный выстрел, прямо в десятку. Она до боли прикусывает кончик языка. Гадость сама сорвалась с её губ — неосознанная и оттого ещё более обидная. Фейт хотелось поговорить спокойно и обстоятельно, но посмотрите: вот она, мисс Ткну-тебя-в-больное-место. Очень по-взрослому, молодец! Она зажмуривается, только бы не видеть его лицо. Задевать его за живое — последнее, что она собиралась делать. И всё равно сделала!.. — Чёрт, прости, — шипит Фейт, мотнув головой. — Я несу чушь. Пожалуйста, прости. — Всё в порядке, — отвечает Мерк чуть погодя. Фейт приоткрывает один глаз: злится? расстроен? Он выглядит обычно, вот только взгляд провалился куда-то вглубь себя. Мерк задумчиво разворачивает и сворачивает обратно многострадальный листок, смотрит на свои пальцы. И говорит спокойно, словно рассуждает сам с собой вслух: — Это действительно так. Кроме тебя, никто не может выполнять эти доставки. Всё верно. — И?.. — робко выдавливает она, прося продолжить мысль. — Дрейк наверняка говорил тебе, что ты лучшая Бегущая сейчас. Ну, мне он говорил. — Мерк поднимает ясные глаза. Фейт растерянно скользит взглядом по его лицу, цепляется за чуть нахмуренные брови. Он прерывисто вздыхает, как перед прыжком в воду. — Я тоже это признаю. Ты самая умелая Бегущая из всех, кто у нас есть. Лучшая. Прямой взгляд, не оставляющий ей ни шанса спрятаться за внутренними ширмами. — Поэтому лишний раз рисковать тобой — опрометчиво, — заканчивает он, и Фейт чувствует: это предел его откровенности. Но и этого достаточно, чтобы у неё зазвенело в ушах. Фейт пялится в одну точку на столе, переваривая услышанное. Он считает её лучшей Бегущей. Она добивалась этого так долго… Почему же вместо гордости и восторга она ощущает смутную боль? — Ты так и не проголодалась? — Может, это из-за того, что после больницы у них всё как-то не заладилось, и похвала, особенно такая значимая — последнее, чего она ожидала услышать? — Фейт? Эй… Или это пустота после триумфа на месте, где должно быть торжество? Так бывает, когда достигаешь цели, которой жил долгое время. Тогда к чему ей стремиться теперь? И стоило ли вообще считать это признание из его уст взятой высотой, как у какого-нибудь спортсмена? Фейт вздрагивает всем телом, когда ладонь Мерка ложится ей на лоб. Перегнувшись через стол, он внимательно вглядывается в выражение её лица, чему-то без слов кивает. Фейт может поклясться: в его глазах ворочается живой огонёк, который она не могла больше нащупать после налёта, — крошечный, дрожащий на ветру, но всё-таки горящий. Черты Мерка вновь становятся привычными — будто эти месяцы она смотрела на него сквозь пелену. И всё равно что-то в них незримо изменилось. Наверное, он постарел — скачком, будто из него выкачали молодость. Мерк приоткрывает рот, собираясь что-то сказать, но Фейт перебивает — пока худо-бедно налаженный контакт не оборвался: — Я не могу не бегать, Мерк. Я буду это делать, в любом виде. В том числе на Дрейка. Сухая ладонь отрывается от её лба. Мерк садится ровно — с ощутимым усилием. Он вновь что-то ищет в её лице, какой-то ответ. Излом его бровей, поджатые бледные губы — он ведёт внутреннюю борьбу. Потом мрачнеет на глазах — и будто покрывается ледяной коркой с ног до головы. Она проиграла. Это ясно как божий день. Твою ж!.. — Я всё ещё против, — говорит он безлико. — Но… — Его отчуждённость идёт рябью, сквозь неё проступает глухое раздражение: — Набивай шишки сама, раз не сделала это раньше. И раз тебе не хватило моего дерьмового примера. Фейт уже не слушает его ворчания: она с трудом удерживает губы, чтобы те не расплылись в широкой улыбке. Мерк замечает это — и злится сильнее, припечатывает: — И неделю ты отлёживаешься. — Четыре дня. — Фейт! — Хорошо, — сдаётся Фейт без особого сопротивления. В её сторону летит блистер с лекарством: Фейт не успевает среагировать, таблетки приземляются ей на колени. Какая же она медлительная сейчас… Четырёх дней и правда не хватит, чтобы оклематься. Фейт неловко, по-ребячески улыбается ему: скрывать облегчение уже не выходит. Мерк не одаривает её ответной улыбкой, но совсем немного меняется взгляд — теплеет на пару градусов. От такого тают ледники, не меньше. Вот бы ещё стереть из его глаз эту глубокую, как морская пучина, хорошо замаскированную тоску. Задачка из разряда невозможных.

***

«Я не прошу помогать мне, слышишь? Достаточно того, что мы снова на одних крышах. Что ты… рядом». Пятый день больничного. Фейт начинает сходить с ума. Первые три она помнит смутно — часть проспала мертвенным сном, часть провалялась с температурой. Жар искажал восприятие времени: Фейт казалось, что прошло пару часов, а на деле пролетал целый день. Мерк пичкал её таблетками, отпаивал водой и насильно вталкивал еду — Фейт помнит об этом фрагментами. На четвёртый день она резко почувствовала себя лучше, словно организм облегчённо выдохнул, сознание прояснилось. Оказалось, что ей нечем заняться — сил всё ещё было слишком мало на что угодно, кроме лежания в постели. Тогда Фейт начала делать то, что умеет достаточно хорошо: изводить себя размышлениями. Она с рычанием переворачивается на другой бок, накрывает голову подушкой. Но от настойчивых мыслей не отгородиться, как от раздражающего шума в соседней комнате. Мерк в гостиной ведёт по маршруту Крига. Он явно не делает это специально, но Фейт слышит каждую команду и комментарий. У неё превосходный слух, только и всего. Подушка отсекает от неё звуки, которыми живёт сейчас гостиная. Мерк там один, но он такой деятельный, что кажется, будто в комнате минимум трое. Только во время координирования он оживает по-настоящему. Всё остальное время он словно сознательно становится частью фона — квартиры Лиф, жизни Бегущих. Как тихое гудение холодильника, или шелест ветра на крышах — не вспоминаешь об этом, если не сконцентрировать внимание. Хотя бы координирование. Ничтожно мало для него, но это максимум из доступного сейчас. Хоть где-то он чувствует себя… собой. Какая критически важная мелочь, о которой Фейт не задумывалась до этого момента. Чувствовать себя собой. Внутреннее ощущение, на которое не влияет взгляд со стороны. Как ходить по знакомой сотню лет квартире с закрытыми глазами — с условием, что всю мебель сдвинули на несколько дюймов. Вот как это ощущается, когда что-то идёт не так. Фейт после всего пережитого дерьма очень прочно стоит на ногах в своём восприятии. А Мерк сейчас? Наверное, у него мебель разобрали на детали и разбросали по полу. И просят не пройти квартиру с закрытыми глазами, а проползти, связав за спиной руки. И Фейт могла бы помочь — она помнит интерьер не хуже него, вплоть до цвета штор и трещин на стенах. До мелочей, которые даже не понадобятся. Но зачем обращаться к ней за помощью, правда? «Я чуть не поехал крышей там. Это было невыносимо, Фейт. Я решил, что лучше я загнусь дома, чем в больнице. Понимаешь?» Его голос звучит прямо у Фейт в ушах — тихий, обезоруживающий своей пронзительностью. Если бы Фейт тогда не сидела с ним бок о бок, не поверила бы, каким искренним он может быть. Подумала бы, что это наваждение, и она опять бредит от температуры. Потому что минуло три недели с его возвращения на крыши, а она так и не узнала ничего из того, что изводило её разум. Что действительно случилось на той доставке? Что произошло тогда с Кайлом? Как Мерк себя чувствует — за всеми масками, которые он меняет с поразительной лёгкостью? О чём теперь думает, когда подолгу курит на балконе, вперившись стеклянным взглядом в высотки на горизонте? Что скрывается за его улыбками — редкими, вроде бы прежними по виду, но механическими, без настоящей теплоты? И за что он сейчас держится, если его бросает из стороны в сторону, как корабль в качку, но он упорно не ломается? Взрыв хохота за дверью. Фейт крепче прижимает подушку к уху, стискивает зубы. Она не может сказать внятно, почему это раздражает. С Мерком теперь всегда так: всё смутно и сумбурно, ни на что конкретно не опираясь. С ней на доставках он так не смеётся. Но и сказать, что это искренний смех от души, тоже нельзя — много фальши. Дойти бы до сути, пробиться сквозь все заслоны, что он выставил… Но Мерк не позволяет — ни ей, ни кому-то ещё. «Достаточно того, что мы снова на одних крышах. Что ты… рядом». Рядом. Интересно, он тогда издевался? Или не знал ещё, что это не будет правдой? Потому что Фейт не рядом. В одной с ним квартире — да. Но не в одной плоскости, не в его системе координат. Где-то… параллельно. Иногда ей видно, как на периферии зрения мелькает фигура Мерка, но её невозможно догнать и уж тем более коснуться. Раньше их совместный быт выглядел как совершенно обычное сосуществование двух людей, живущих одной жизнью. Где-то неровное, не обходящееся без ссор, где-то похожее на идиллию. Сейчас же… Что ж, всё превратилось в проживание на одной территории двух людей, которые упорно ищут одиночества. Фейт просыпается теперь по будильнику — Мерк больше не заглядывает в её комнату без крайней необходимости; побудка — не такой случай. Она знает, что он встаёт раньше, но не видит его до момента, когда он включает компы перед началом рабочего дня. Чем он занимается в своей комнате этот час, который Фейт проводит сначала в душе, а затем за завтраком, на кухне? Это она тоже знает: он разрабатывает колено после травмы, выполняя упражнения, как заведённый. В каких-то нечеловеческих объёмах, каждую свободную минуту. Фейт — и даже Дрейк — всерьёз беспокоится, что он навредит себе, набрасываясь на реабилитацию с таким завидным рвением. Но Мерк, упёртый до зубной боли, кивает на все осторожные просьбы — и продолжает делать так, как хочет. Это очевидно: он выберется на крыши, едва сможет крепко стоять на ногах. И как она не замечала раньше за ним этих самоубийственных порывов? Фейт чувствует лёгкий укол совести: недавно она поняла, что тоже ждёт его возвращения на крыши. Ведь это… естественное для него состояние. Она бы поступила точно так же — но чёрт, как же это неправильно и небезопасно! Он совсем недавно стал передвигаться только с одним костылём. Фейт до сих пор ловит взглядом случайные движения, словно он ищет вторую опору, но усилием воли отказывается от неё. Сколько ему потребуется времени, чтобы вернуть нужную подвижность? В любом случае меньше, чем в самых оптимистичных прогнозах Стефана — а тот говорил о каких-то туманных цифрах. От семи месяцев до полутора лет. Кажется, её драгоценный наставник задался целью встать на ноги до конца лета. Но он, конечно, полностью оградил Фейт от всего, что касается травмы — ловко, без ссор. От простых разговоров до помощи в упражнениях. Фейт поняла ещё в далёком детстве: если делать вид, что чего-то нет, оно не исчезнет так просто. Мерк, похоже, верит в этот обман до сих пор — иначе почему он никогда не касается этой темы, прямо или косвенно? Единственное, что Фейт отстояла, — помощь с лекарствами. Она напоминает ему принимать противовоспалительные препараты и наносить мази, обновляет запасы бинтов и повязок. И ещё строго контролирует приём обезболивающих, хотя в последнем почти нет необходимости. «Я видел парня, который сидел на этом дерьме. У него был серьёзный перелом, он глотал таблетки пачками. Надо ли говорить, что на крыши он не вернулся, потому что бег стал интересовать его в последнюю очередь?» — Он поднял эту тему первый и последний раз, был краток и сух. Его интонация дала понять: Меркури прекрасно знает, чем опасны анестетики. Фейт всё равно всегда считает, сколько таблеток он выпил за день и за неделю. Мерк не препятствует. Пожалуй, лекарства — это единственная вещь, которая напрямую касается его лечения и которую он ей позволяет. Здорово помогла, ничего не скажешь. …После того как Фейт допьёт утренний кофе, Мерк появляется в гостиной — из кухни она видит, как он двигается по комнате с точностью медленного, но ещё рабочего механизма. Мерк молча настраивает аппаратуру, и Фейт в такие моменты чувствует себя так, словно занимает чьё-то место. Кухня — нейтральная территория, а вот гостиная — зона Мерка. И даже подсматривать почему-то кажется запретным. Ах да… Территории. Какой-то древний, первобытный закон, оживший в стенах квартиры Лиф. Они не обсуждали это — конечно: если произнести вслух, сойдёшь с ума от того, как бредово это звучит, — но не сговариваясь начали им руководствоваться. Странная, ломаная синхронность там, где она не нужна. В гостиной поместили всю нужную для работы аппаратуру, поэтому Мерк проводит здесь большую часть дня. Возможно, он не имеет ничего против того, чтобы Фейт бывала тут чаще — кто знает? Но она сама сбегает в свою комнату, чувствуя, что стены давят, а тишина тяжело ложится на плечи. Совместное время по вечерам, когда они обсуждали день, что-нибудь смотрели или играли в карты, осталось в прошлом. Кухня, ванная и балкон — нейтральные зоны. Но Мерк часто и подолгу курит на балконе, так что Фейт появляется там только тогда, когда нужно выбраться из квартиры на крышу не через входную дверь. В ванной они не пересекаются, а на кухне едят в разное время. Фейт на пробу отнимает подушку от уха. Тут же слышит обрывок фразы: — …и дуй на точку. Дылда скоро с крыши сбросится от скуки, надо бы этого не допустить. Хотя… — Пауза, глухой смех: — Да шучу я, шучу. Она нам ещё нужна. Но это пока. Ха-ха!.. Ну да, это всего лишь неразговорчивый Криг, а не Фейт. С ним можно балагурить и вести себя так, будто у тебя превосходное настроение, и ты готов поделиться им со всем миром. Она рывком переворачивается на другой бок, подтягивает к груди колени. Подушка снова ложится поверх головы, ограждает её своим пуховым нутром от хохота, отзывающегося внутри покалыванием. Фейт любит, когда он смеётся. Но её любви мало для того, чтобы слышать его смех чаще. Она вздыхает, возвращая мысли в прежнее русло — привычное за последние дни, что она валяется у себя, соблюдая постельный режим. …После короткого утреннего диалога, настраивающего на рабочий лад — Мерк всегда инициатор, — Фейт уходит на доставки. Её так и не могут поделить, поэтому иногда она бегает на Лиф, иногда на Дрейка, больше всего — на Мерка. Она знает, что за неё идёт самая настоящая борьба, о которой никто из координаторов ей не сообщает. Просто слух, который она подцепила от Вивиан, всюду греющей уши. Дурацкая аналогия: будто родители при разводе решают, с кем останется ребёнок, но никто не интересуется его мнением. «Лиф готова грызть глотки; говорит, ты приносишь баснословные суммы. Дрейк упоминал какие-то доставки, которые он может доверить только тебе — не знаю, про что речь, но он тоже настроен решительно. Мерк просто сказал, что вы с ним сработались лучше всех, и от вашей связки больше всего пользы. По-моему, он не особо парится, что тебя могут украсть». Фейт удивилась, когда это услышала. Ни слова про то, что она его ученица, и только он решает её судьбу? Хочется язвить при этой мысли — из растерянности. Она не ожидала, что он сформулирует это… так. Как сказала бы сама, если бы её спросили, на кого она хочет бегать. Доставки — единственное, в чём они понимают друг друга лучше всего. Конечно, когда Мерка не заносит с желанием контролировать каждый её шаг. Но всё же… Пускай исчезла лёгкость и тепло, они не перестали чувствовать друг друга, разделённые расстоянием и радиосвязью. Фейт знает, какой маршрут он предложит, ещё до того, как Мерк начнёт говорить. Мерк предсказывает её передвижения — как будто бежит с ней бок о бок и читает мысли. Один дополняет другого; гибкая система с лёгкостью перестраивается, когда это нужно. Наверное, поэтому они говорят на доставках меньше — потому что обоим многое очевидно без слов. Да, они и правда сработались лучше любой другой пары координатора и Бегущего. …Стоит Фейт вернуться домой вечером, это ощущение медленно тает. Квартира Лиф встречает её тишиной, такой ощутимой после крыш, наполненных шумом Города и дыханием ветра. Мерк обычно сидит за компьютерами с какой-то работой. Они перебрасываются парой фраз — формальность, чтобы проверить, в каком состоянии второй, бьётся ли ещё пульс. Фейт первым делом идёт в душ; за это время Мерк уходит в свою комнату с ноутбуком. Она ужинает одна, вслушиваясь в то, как молчит дом — пытаясь уловить хоть какие-то звуки из комнаты наставника. Ради этого почти не слушает дома музыку в наушниках. Затем Фейт идёт спать, а потом всё повторяется. День за днём, с минимальными изменениями. Ну и где тут совместный быт? Парадоксально, но он всё равно есть. Когда она утром выходит на кухню, её всегда дожидается кружка с кофе — всегда горячего, сваренного к её подъёму. На доставках, когда у неё нет времени забежать чего-нибудь поесть — хоть на какую-то базу, у кого-то из координаторов, — Фейт обнаруживает в своей сумке перекус; так у неё появляется шанс дожить до вечера и не умереть от голода. Сама она старается пару раз в неделю приносить Мерку еду из его любимых забегаловок. И без напоминаний носит от Дрейка и обратно бумаги и микросхемы, над которыми работает наставник. Нельзя сказать, что они игнорируют друг друга полностью. Но и назвать это прежней жизнью, сблизившей их, не выходит. Что-то между, которое всё ещё ощущается неправильным, но уже становится привычным. Фейт снова вздыхает, зарывшись носом в подушку. Неужели как раньше уже никогда не будет? Удивительно, как начинаешь ценить то, что казалось обыденным, когда это теряешь. Думала ли она, что будет скучать по этим моментами, когда они препирались с Мерком по какой-то мелочи — а потом молча выходили на вечернюю пробежку, где их мирили крыши? Или когда они могли проболтать ночь напролёт — о чём угодно, от глупостей до того, чем можно поделиться только с самым близким? Тогда Фейт не допускала даже мысли, что это когда-либо может кончиться. Были крыши, был Мерк под боком, и всё казалось вечным и нерушимым. После той злополучной доставки… жизнь Бегущей кажется зыбкой, как дым. Ускользая от смерти по грани, сродняешься с чувством невесомости во время прыжка — вот оно и настигает в самый неподходящий момент. Навечно в иллюзии полёта, без единой опоры, зависнув где-то между небом и землёй. Чёрт. С этим недельным больничным её несёт философствовать. Фейт горько усмехается себе под нос: раньше эти бредни выслушивал бы Мерк, и он даже не смеялся бы над ней так откровенно, как мог. Сейчас приходится изводить себя, пока пространные размышления не заглохнут сами. «Ты просила не закрываться». Да, просила. Почему же ты снова это делаешь? Фейт с шипением сбрасывает с головы подушку, садится на кровати, выпутавшись из одеяла. Она скоро окончательно рехнётся! Невозможно думать об одном и том же круглыми сутками! — Фейт? — звучит за спиной. Фейт резко оборачивается — думает, что резко: всё ещё приходится перебарывать слабость для каждого движения. И когда он только успел закончить координирование? Нужно меньше витать в облаках. — Что? — спрашивает она, нахмурившись. На губах Мерка играет лёгкая улыбка, не предназначенная ей лично. Видно, и правда хорошее настроение. Не Фейт тому причина. И всё равно — у неё млеет сердце, едва его лицо проясняется от обычной суровости. Даже сейчас. — Как дела? — застыв в дверном проёме, говорит Меркури чуть тише — просто, буднично. Отголосок их прежних повседневных разговоров. Давненько она не видела его таким… домашним? Учитывая, что они живут в одной квартире и делят совместный быт. Но для Мерка быть домашним — почти преступно. Это значит, что нужно расслабиться и сбросить с себя все десятки слоёв брони. Последняя вещь, которую он вообще будет делать. — Нормально. — Буркнув, Фейт сползает с постели, подходит к нему ближе — но остаётся на значительном расстоянии. Пока он не начал мучить её расспросами, голодна ли она и выпила ли лекарство, Фейт спрашивает, решив в одну секунду: — Ты сейчас курить? Я с тобой. Вернуть бы слова назад… Мерк непонимающе моргает. Растерянное выражение на его лице, пускай и на мгновение — сигнал для Фейт: она пробилась сквозь его обычный автоматизм, с которым теперь Мерк подходит к разговорам с ней. Настроение становится чуть-чуть лучше. — Первое. Ты куришь, а я не знаю? — Мерк медленно вздёргивает бровь. Фейт подгоняет его, шевеля пальцами: иди уже, не стой столбом. Качнув головой, он разворачивается и выходит в коридор, тяжело опираясь на костыль. Фейт сдерживает неожиданно сильный порыв пристроиться сбоку и помочь, дать опереться на себя. Но нельзя: он оскорбится до глубины души. Мерк продолжает, слегка повернув к ней голову: — Второе. Откуда знаешь, что я пойду курить? — Первое. Я не курю. Просто хочу составить тебе компанию. — Она ждёт, что Мерк напряжётся — не скажет прямо, но будет против. Он коротко кивает. Фейт внимательно смотрит ему в спину: ничего, просто принял. Уже интересно… Она чувствует, как внутри медленно ворочается что-то полузабытое, согревающее внутренности. — А второе? — подталкивает её Мерк, когда пауза затягивается. Фейт застывает на пороге балкона — секундная заминка. Меркури, пропустивший её вперёд и теперь стоящий за спиной, фыркает: — Чего ты? Вспоминаешь, как считать до двух? К своему ужасу, Фейт хрипло прыскает от смеха. Её до сих пор веселят его глупые шутки. — Спасибо, что подсказал, без тебя бы не разобралась, — бросает она в ответ насмешливо. Мерк, протиснувшийся мимо неё к окну, без слов усмехается — да не за что, кто ж тебе ещё поможет, кроме меня. Фейт не может оторвать от него взгляда. Она спит и видит прекрасный сон, в котором они вновь общаются по-человечески? Нет, она точно проснулась. Чего это он такой… расслабленный? Последнее время Фейт кажется, что его чрезмерная собранность заменяет Мерку второй костыль. Что заставило его отпустить — так же, как Мерк сделал это с реальным? Он тяжело опирается на раму открытого окна локтями, переносит вес на здоровую ногу. Огонёк зажигалки коротко касается сигареты, не задерживаясь Мерк тут же затягивается, словно ждал этого весь вечер. Он чуть прикрывает глаза, и Фейт читает по его лицу, сейчас беззащитно-открытому: он сильно устал за сегодня, несмотря на хороший настрой. …А ведь раньше Мерк не курил и вообще был против этой вредной привычки; вспомнить хотя бы, как он отучал Кайла… Фейт почему-то почти не удивилась, увидев его в больнице курящего с Ви. И не могла осуждать: это было бы совсем по-детски. Но всё равно: что-то неприятно царапает внутри от этого вида. Как будто теперь с сигаретой во рту Мерк выглядит слишком… измученным. Словно это ещё один штрих ко всему, что хоть как-то отражает его нынешнее состояние — а Мерк очень, очень заботится о том, чтобы ничего не выдало его истинных чувств, уж это Фейт о нём знает точно. Будто увидеть его с сигаретой — запечатлеть эту трещину, существование которой Мерк тщательно игнорирует. Он медленно выдыхает дым, склонив голову. Фейт с расстояния нескольких шагов вглядывается в его профиль, отмечая, как меняется излом бровей, расслабляется линия челюсти. Полегчало после первой же затяжки. Больно ли ему вообще? Не физически — нет; глубже? Глупый вопрос: конечно больно, он ведь живой, чувствующий человек. Но неужели показать свою боль — так невыносимо для него? Это же невозможно: вариться в своих печалях в одиночку, ни на кого не полагаясь… — Ты во мне сейчас дырку прожжёшь, — хмыкает Мерк, не повернув головы. Стреляет в неё косым взглядом, так что Фейт резко отворачивается к окну. Она и не заметила, как начала пялиться на него, размышляя. Мерк невозмутимо продолжает: — Бесит, что я курю? — Нет, — качает она головой почти безмятежно. Снаружи Город вспыхивает огнями, привечая поздний летний вечер. Фейт скользит глазами по окнам соседнего дома — тёмные провалы один за другим. Вымершее здание посреди спального района. — А ты ждал нотаций? — Возможно, — уклончиво отвечает он. Затягивается снова. Фейт косится, наблюдая, как дым соскальзывает с его губ, оплетает пальцы. Удивительно, но он смотрится с сигаретой так, будто курит уже половину жизни. И выглядит при этом… странным образом притягательно. Чёрт, Фейт. Какая же ты дура. Он буквально травит себя, а твоя единственная мысль — «притягательно»? — Зря ждал, — огорчает его Фейт с каменным выражением лица, наступая на глотку совести. Мерк сбоку щурится, ожидая язвительного продолжения, но она не доставляет ему этого удовольствия. Вместо этого поворачивает голову, встречая его взгляд прямо, и говорит: — Так вот, второе. Откуда я узнала, что ты пойдёшь курить. Мерк заинтересованно наклоняет голову, копируя позу Фейт. От его внимания внутри у неё всё отзывается тёплой волной, едва не сбившей с мысли. Голос Фейт почему-то становится тише, лишается ироничных нот: — Ты всегда идёшь на перекур после того, как доведёшь Бегущего и отключишь канал связи. — Под его пытливым взглядом Фейт сжимается, договаривает уже себе под нос: — Просто запомнила. Она отвешивает себе мысленную оплеуху. Он сейчас опять завернётся в кокон, наденет маску и вычеркнет Фейт из списка потенциальных собеседников. Заведёт сраный фикус и будет говорить с растением, только бы никогда больше не общаться с ней. «Ты просила не закрываться». Просила. Но ты закрываешься — а я не хочу лезть тебе под кожу против твоей воли. И всё равно лезу, так или иначе. Чёрт!.. Фейт, решившись, поднимает на него взгляд. И едва не тает. Мерк смотрит прямо на неё — какой-то чересчур мягкий, словно тронутый её словами. Так и не собравший вокруг себя непроницаемую броню, из-за которой привык теперь смотреть на всё вокруг. — Какая ты наблюдательная, — говорит он наконец — спокойно, без раздражения или смущения. Затягивается снова, не сводя с неё глаз. Фейт чувствует, как краснеет под его пристальным взглядом. И чего так уставился?! — Поделишься ещё чем-нибудь? Фейт давится воздухом. Она не ощущает в его тоне насмешки, извечно царившей между ними прежде. Он что, правда интересуется… тем, что она насобирала о нём из их новых будней? — Ты стал пить кофе без сахара, — неловко подхватывает Фейт без раздумий. Первое, что пришло на ум. — Раньше пил такой сладкий, что сводило зубы. А сейчас не кладёшь сахар вообще. — Она улыбается уголком губ, будто не может позволить улыбку шире: — Не противный? — Противнее некуда, — вздыхает Мерк, скользит глазами по окнам, балкону, останавливается на Фейт. Едва различимо улыбается в ответ: — Поэтому и бодрит. Сердце у неё слишком ощутимо пропускает удар. Фейт удерживает руку, лишь бы не ударить себя кулаком по груди, помогая глупой, глупой мышце вернуть ритм. Лицо Мерка в эту секунду ничем не омрачено — ни тяжкими думами, ни отголосками физической боли, ни отчуждённостью. Фейт жадно, без стеснения вглядывается в его черты, пока есть шанс. Мысленно отмечает: синяки под глазами стали ещё темнее, чем ей запомнились; линии так и не вернули плавности, окончательно заострились, хотя он наконец-то набрал немного веса после больницы. Фейт неприятно поражает усталость, видимая на его лице — глубокая, свирепая. Как он держится? — Есть ещё? — спрашивает Мерк, разрывая зрительный контакт. Фейт моргает, возвращаясь к мелочам, которые сами собой заняли не последнее место в её памяти. Наблюдая за тем, как Мерк стряхивает в окно столбик пепла, она заговаривает: — Ну… Ты не любишь звук пролетающих самолётов, как мне кажется. Мерк быстро поворачивает к ней голову, отрываясь от сигареты: — С чего ты взяла? Фейт мнётся, вдруг ощущая прилив неловкости. Чёрт, сейчас опять по-дурацки покроется румянцем… — Да это глупость… — Ну давай, я не буду смеяться, — подбадривает он. Фейт вздыхает, расправляет плечи и отворачивается к окну, только бы не видеть его лицо. Голос подводит, поэтому она откашливается раз, другой, оттягивая момент. — Здесь самолёты заходят на посадку и шумят громче, чем это было слышно в старом Логове, — начинает она тихо. — А я знаю, как ты морщишься, когда тебе что-то мешает или раздражает. Вот я и… сопоставила. Какое лицо ты делаешь, когда над нами пролетает самолёт. Кажется, они тебе не нравятся. Молчание со стороны Мерка затягивается. Фейт осторожно поднимает взгляд, всё ещё смущённая. Господи, что за ошарашенное выражение лица? Мелькнувшее всего на секунду, но всё же. — Ты бываешь жуткой, когда попадаешь в десятку, — бормочет Мерк, задумчиво затягивается. Вдруг усмехается с весельем: — Хотя я тоже могу. — Да? — оживляется Фейт. — Да. — Мерк выдыхает струйку дыма. Смятый окурок отправляется в полёт, Мерк смотрит ему вслед, задумчиво потирает лоб. — Я… Нет, если озвучить вслух, это будет реально жутко. — Давай, мне же интересно. — Она придвигается ближе на полшага. Расстояние всё ещё слишком непривычное — раньше можно было встать рядом, касаясь его локтем, привалиться к тёплому боку. Сейчас Фейт кожей ощущает пустоту, протянувшуюся между ними. Мерк бросает на неё опасливый взгляд. Отворачивается к окну. Тихо начинает: — Я знаю, как ты дышишь, когда тебе больно. Когда страшно. Когда ты злишься. — Фейт впивается в его серьёзное лицо глазами, только бы не пропустить ни слова. — Я столько времени тебя координировал, что мне даже не нужно видеть твоё лицо или спину, чтобы понять, в каком ты состоянии. Только слышать. Она замирает, растерянно моргая. Вместо смущения приходит тепло в груди, почти невыносимое по силе. Соединяющая их нить — надорвавшаяся и вся в узлах, как Фейт думала, — туго натягивается. Тронь — зазвенит, как струна. Никуда не делась, оказывается. — Я же говорю: жуть. Звучу как маньяк, — Мерк идёт на попятную, ломается в неловкой улыбке. Фейт медленно качает головой: — Нет. Не жуть. — Внутри всё летит кувырком. Фейт наконец краснеет — по-идиотски, кончиком носа и ушами, которые окатило волной жара, совсем не картинно. Она резко подносит к лицу ладонь, прикрываясь от его взгляда. До сих пор видящего её насквозь, будто и не было тех лет, за которые Фейт научилась прятать свою суть. Чёрт, и сердце забилось как сумасшедшее, зашлось в восторге. Только дошло до тебя, глупое? — Окей. Не знаю, во что мы играли, но ты меня победил, — бормочет Фейт, не смотря на него. Краем глаза замечает: Мерк улыбается краешком губ. — В «Пять фактов друг о друге»? — предполагает он, и по его лёгкому голосу Фейт слышит: он даже не понял, что сказал что-то особенное. Самая обыденная для него вещь на планете. — Ты назвал только один, — включается она в перебрасывание подколками. — Не-а. В нём пять маленьких, — возражает Меркури невозмутимо, но Фейт слышит отзвуки сдерживаемого смеха. В голове у Фейт сотни этих незначительных деталей. Она может закрыть глаза и увидеть Мерка как наяву. Но признаться в этом… почему-то невозможно. — Ладно, я тогда точно проиграла, — смиренно соглашается Фейт. Мажет по Мерку быстрым взглядом: ох, кажется, кто-то упивается выигрышем, хотя старается этого не показывать. Фейт только рада видеть, как он оживает — хотя бы иногда. И всё-таки утереть бы ему нос… — Я пошла есть, — провозглашает она, выходя с балкона. Останавливается в дверях и, подумав, тихо говорит: — Выпей обезболивающее, колено беспокоит тебя сегодня сильнее обычного. — Мерк ничего не отвечает; за спиной воцаряется непроницаемая тишина. Фейт выдыхает, набираясь смелости. Договаривает через плечо: — Не сопротивляйся, как начнёт клонить в сон, а то ты вечно потом идёшь работать с таким видом, будто сейчас вырубишься. Ты ещё и спал сегодня плохо, судя по синякам… — Фейт, — зовёт он натянуто. Сглотнув, она чуть поворачивает корпус, чтобы увидеть его лицо. Мерк щёлкает зажигалкой, прикуривая вторую сигарету. Затягивается, смотря ей прямо в глаза с прищуром. — Ты выиграла, — выдыхает он вместе с дымом. Лицо у него такое, словно он о чём-то напряжённо размышляет — не то с изумлением, не то с недоверием. Фейт молча кивает, оставляя его наедине с мыслями. Она прячет нежную улыбку в ладони целый вечер.