Вассал Удачи

      – Ларс! Ларс!       – Отпусти, Дорак! Перестань, сучья мать, трясти меня!       Дорак лапищу зелёную с моего плеча убрал, пот с лица утёр. Стоит, отдувается.       – Уф-ф-ф!!! Я уж думал – помер ты. Застонал, на камень опустился. Лицо белым сделалось, как снег в горах, глаза остекленели. Трясу, трясу тебя, так что у тебя зубы лязгают, а ты молчишь, не дышишь даже.       – Да не помер я! – отвечаю. – Наоборот, по второму разу на свет родился!       Поднялся я с камня, штаны отряхнул, шляпу поправил. Вдохнул глубоко, втянул воздух ноздрями, и на душе у меня малость полегчало. Отдал я все долги, что прежнему миру задолжал, любимую отпустил, мучить её перестал и теперь со спокойной душой мстить за неё буду. Видать, в мирке этом житья от кровососов не стало. Неспроста Мать Гунора меня, волка цепного, сюда привела, да с цепи спустила. Ты уж будь спокойна, Матушка, я для тебя постараюсь!..       Тпру-у! Стоять, Нильсен! А все ли ты свои долги отдал, сукин сын? А Бычок?! Тьфу ты, мать его, похоже, и правда, я все мозги свои пропил и память свою заодно. Бычок к тому времени, как мне по башке дали, давно из «Башмачка» свалил с рыжей эльфкой на пару. И, понятно дело, не в кусты на берег Улля её поволок, а к себе в Малый Скорняжный переулок, где с год назад домик прикупил. Что за человек, судари мои, не может по-людски девку отыметь!       Ведь как у людей делается, хоть меня, к примеру, возьмите. «Ну-ка, голуба, ножки шире раздвинь!» А как дело закончишь, да свалишься с неё: «Ну и сладкая ты девка, красава! Так бы и сожрал тебя всю, особливо твои сиськи!» А этот? Ему, видите ли, нужно атмосферу создать, даму розовыми лепестками осыпать, свечи благовонные зажечь, да стишки дурацкие почитать.       А у меня потом сердце болит о том, что с этой рыжей заразой сделалось.       Нет, как не крути, а Бычку я всем обязан, кабы не он, так я с вами сейчас и не разговаривал. Ведь он меня, сучий сын, из могилы вынул. Посекли меня тогда жутко, раны загноились, гной в кровь попал, ну и началось у меня гнилокровие. Жар поднялся такой, что подо мной солома дымилась, я уж и дышал-то через раз. Нет, маг-целитель меня поднять бы смог, да где его возьмёшь. Была у нас магичка-целительница, но она с такими как я, понятное дело, не возилась. Господ рыцарей пользовала. Вот среди тех рыцарей она и завела себе сердечного дружка, барончика какого-то. Бычок про то прознал, дождался, когда она к барону в шатёр для приятного, значит, общения проследует, ну и вломился к ним. Барончику по зубам настучал, магичку ухватил левой за волосы, правой боевой нож-корд под подбородок сунул и таким вот манером проволок через весь лагерь к тому сараю, где я загибался. Приволок её ко мне и говорит:       – Исцеляй дружка моего, а не то он, не ровен час, к утру загнётся!       Магичка в ответ:       – Я с этой сволочью возиться не стану!       – Слушай, девка, я тебя пока по-хорошему прошу, со всем, значит, уважением! А могу и по– плохому!       И на корд легонько надавил. Ну как кожу поцарапал, да кровь пошла, магичка за меня и принялась. Провозилась она со мной часа четыре, не меньше. Я, понятное дело, ничего этого не видел, потому как в бессознанке был. Но к утру жар у меня спал и глаза открылись.       Барон, конечно, такого спустить не смог. Припёрся к нашему капитану, Отто Краммеру. Дескать, твой старший десятник на меня руку понял, а это есть воинское преступление, за которое мерзавца повесить надо. А Краммер ему в ответ: «Какое, нахер, преступление, когда вы с десятником девку меж собой не поделили. Тому все свидетели. Хочешь удовлетворения – бросай Сестрему перчатку, и сходитесь на утоптанной земле с мечами в руках».       Барон заплевался: «Где это видано, чтоб благородный рыцарь о какую-то гниду в поединке фамильный меч поганил!»       Отто мужик резкий был, как понос, сам из гномов и за словом в кошель не лез: «Не хочешь так, барон, – уебывай!»       Тот платочком слюни утёр, развернулся и ушёл. На том история и закончилась, а ведь могли, дурака рыжего, и повесить. Хотя нет, не совсем закончилась. Про магичку-то я вам не досказал. Она ж, стерва такая, принялась каждый вечер заместо баронова шатра в Бычкову палатку нырять. Видать, для того, чтобы он ей там стишки почитал...       – Ну, что ты столбом стоишь, Дорак! Что ты пасть раззявил, того и гляди ворона залетит! Хотели же мне лошадь покупать! Давай! Давай! Пошевеливайся, рожа зелёная!       – Чё ты орёшь, будто тебя облезлый скамп под жопу боднул?! «Чё стоишь»? Ждал, когда тебя, припадочного, отпустит! Завалился, понимаешь, на камни, ножонками дрыгает, пену изо рта пускает, а Дорак виноват! Правильно мне отец говорил, что у вас, нордов, никакой совести нет. Вместо неё хер вырос!       – Дорак, – говорю, – ты, часом, ничего не попутал? Я тебе никакой не норд, а природный свей! Ну а насчёт совести ты прав! У меня давно заместо неё это самое выросло!       Позубоскалили мы ещё немного, поперепирались меж собой шутливо. Для воина вот такие дружеские подначки – первое дело, чтобы, значит, душа от чужой, пролитой тобой крови вконец не очерствела. Похахалились – и отправились дальше, к этому самому городу Вайтрану.       А красота вокруг какая! Дорога с горы вниз бежит. Река, меж скал зажатая, шумит, белыми шапками на перекатах пенится. Через перекаты здоровенные рыбины перепрыгивают. Тёмные тела в воздухе изгибают, хвостами трепещут. Лосось на нерест идёт. Вот бы здесь с острогой, как в детстве, побродить…       Прошли ещё немного, и тут Белая с горной кручи водопадом сорвалась. Ревёт, бурлит кипящим котлом, солнце на мелкой водяной пыли многоцветной радугой играет.       Постоял я немного. Полюбовался мощью, силищей природной и почувствовал, как на душе у меня легко-легко сделалось, точно поток этот всю тяжесть с неё смыл.       Может, и правда я второй раз родился! Может, суждено мне здесь жизнь по-новой начать, раз там не удалось. Говорила же мне Ханна, как из Ниссенборга провожала: «Отпусти Марту, сынок. Не мучай её и сам не мучайся. Найди женщину достойную, женись, детишек заведи, а водка и девки продажные облегчения тебе не принесут, только больнее сделают!» Послушал я её? Нет!       Вон Бычок, как дом прикупил, предложил вместе жить, мол, хватит тебе по квартирам мыкаться. Ну, и долго мы под одной крышей прожили? Нет! Месяц, не более. Я ж каждый вечер домой пьяный, в сопли, а если не в сопли, то с девкой, а зачастую и с двумя. Такого даже лучший друг долго не вынесет.       Может, здесь и встречу женщину, какую по-новой полюблю. И она примет меня таким, каков я есть. Закроет глаза на то, что я ублюдок безродный, выблядок, от насильника рождённый, на то, что мать, меня родив, себя жизни лишила. Но в том моей вины нет. Келда со мной милостиво обошлась. Могла бы и в пруду утопить, как паршивого котёнка. Не утопила. Под монастырские ворота снесла. Где меня поутру монахи и нашли. Замёрзшего до синевы, охрипшего от крика, в изгаженных пелёнках. И как я ту ночь пережил? Ведь уже глубокая осень была. Третье ноября, канун светлого праздника Пречистого Небесного Война Ларса-Драконоборца, в честь которого меня монахи и нарекли.       Всё! Хватит в себе копаться, а то от мыслей таких на душе опять муторно становится. Надо для себя основные тактические задачи определить.       Первое: с водкой завязать нахрен! Правда, водки я здесь ещё не встречал, но свинья – она завсегда грязь найдёт.       Второе: за Марту и ребёночка с упырями посчитаться! И сделать это люто, так, чтобы они про меня прознали. Так, чтобы при одном только моём имени их от страха кровавый понос пробирать начинал. Знак какой-то придумать надо, навроде личной печати, чтоб, когда они знак тот видели, понимали, кто по их жизни поганые пришёл. Скосил я глаз, посмотрел на Дорака:       – Дорак, помнится, ты говорил, что народ твой в кузнечном деле силён.       – Ну?       – Можешь мне одну хитрую штуку выковать? Цветок железный.       – Цветок? – Дорак, не торопясь, подошёл, в глаза мне с недоумением посмотрел, сплюнул под ноги. Жеребчика своего по шее потрепал: – Что за цветок? Если приметил кого да женихаться решил, живых нарви, зачем тебе железный? Знаешь, Ларс, Грелда моя любила, когда я ей живые цветочки приносил.       Сказал это и лицом потемнел. Видать, в его зелёной душе та же заноза сидит, что и в моей мохнатой. Приобнял я его за плечи.       – Пойдём, – говорю, – брат Дорак. Про цветки железные я тебе по дороге всё обскажу.       Дорога вниз бежит, петляет по склону горы. С Белой лёгкий ветерок дует, играет пером на шляпе. Вдыхаю я полной грудью чистый горный воздух, еловым лесом пахнущий. Хорошо-то мне как! Да, давно мне так хорошо не было и легко. Дорак рядом топает, жеребчика за собой ведёт и что-то такое себе под нос мурлычет. Прислушался я:       – Орк выпил два пива,       Рыгнул некрасиво,       И вымолвил эльфу – прощай!       И не было слышно ни крика, ни стона,       Но, чей-то закончился рай!       Певец, сучья мать, с его-то голосом. Не выдержал я и рассмеялся. Дорак на меня посмотрел, фыркнул пару раз и тоже заржал в голос. Да так, что жеребчик его испугался и на дыбки вставать стал. Еле он его удержал.       – Ларс, а Ларс, чего там про железные цветки мне сказать хотел?       – Ах, да, цветки! Так ты их отковать сможешь?       – Нет. Тут кузня нужна, материалы, инструмент опять же. Где я тебе всё это возьму? Да и для чего они тебе?       – Я, видишь, какую штуку придумал. Как упыря…       – Кого, кого? – Дорак брови удивлённо поднял, на меня посмотрел.       – Упыря, Дорак. Вампира у нас так называют иногда.       – У-пырь… – нижнюю губу оттопырил, головой покачал: – Слово-то какое мерзкое!       – Согласен с тобой, брат Дорак, мерзкое, как и вся их сущность.       – Ну а цветы-то причём? Что-то я тебя, Ларс, не пойму. Чего ты крутишь?       – Конечно, не поймёшь! Ты же мне договорить не даёшь, перебиваешь всё время!       Засопел, смотрит исподлобья. Бычок на меня так смотрел, когда я его зубоскальством своим особливо допекал. Может, и этого «Бычком» звать? Нет! Бычок – один, и другого не будет.       – Так вот, о цветах. Как я, значит, упыря… вампира, чтоб тебе, морде зелёной, было понятней, завалю, так тот цветок ему в глотку и забью.       – Зачем?       – Затем! Чтоб сородичи его знали, кто жизни их поганые забирает!       Дорак хмыкнул, в затылке поскрёб, да хорошо так поскрёб – только хруст пошёл.       – Ладно, в Вайтран зайдём. Кузнецов там двое. Йорлунд Серая Грива, но он вряд ли с таким заказом возиться станет, а вот Адрианна – та, может, и возьмётся.       – «Та»?! Баба – кузнец?!       – Натурально!       Присвистнул я удивлённо и больше ничего спрашивать не стал. Дорак рядом топает и лыбится довольно так. Нет, ну до чего же они с Бычком похожи! Ведь и этот тоже ехидный, гад, только не конопатый, а зелёный.       – Ларс! Ты бы на наших баб посмотрел. Как они в кузне управляются. У нас девчонок с сопливого возраста к наковальне приучают, и одна жена зовётся коваль-женой. Она в крепости всем кузнечным делом заправляет.       – Брешешь, зараза! Знаешь, что я здесь пока ни ухо ни рыло, вот и впариваешь мне свинью за бобра!       – Да чтоб мне в Обливион провалиться!       Про Обливион он мне, судари мои, ещё в «Спящем Великане» рассказал. Преисподняя это ихняя!       – Во-во! – говорю. – Дорак, там тебе самое место с твоей-то рожей! Черти тебя враз за своего примут и к какому-нибудь котлу с кочергой приставят!       – Что ещё за черти такие?       Сломил я с ближайшего куста прутик, присел на корточки и в пыли на обочине нарисовал чёрта, как сумел. Дорак посмотрел:       – Это скамп!       – Ага! Вылитый ты!       Хотел он мне сапогом под гузно заехать, да я увернулся. Так незаметно, за разговорами, спустились мы с горы и вышли на широкую, плоскую, словно стол, равнину. По равнине той крестьянские хозяйства раскиданы, вкруг них поля вспаханные, а чуть поодаль, ближе к центру, на большом скальном останце город стоит, стеной обнесённый. Над городом замок высится.       Дорак мне руку на плечо положил:       – Вот он, Ларс, Вайтран. А над городом дворец ярла, что Драконьим Пределом зовётся.       По долине прямая мощёная дорога идёт. Так и манит меня в седло сесть.       – Дозволь, – говорю, – Дорак, на жеребчике твоём немного проехаться. А то пока до конюшен дойдём, пока сговоримся, это сколько ж времени пройдёт. А я страсть как по коню стосковался.       Подал он мне повод. И тут я на него напустился, и не шутейно, как ранее бывало, а с самым, что ни на есть, злом.       – Ты что, сучий потрох, – ору, – творишь! Ты как коня взнуздал! Ты как ему трензель в рот вложил и поводья через кольца пропустил?! Посмотри только, как грызло высоко подтянул, оно же жеребцу губы рвёт!       Открыл коню рот. Точно. Грызло двухзвеньевое, с шариком на месте сцепки, чтобы, значит, когда повод на себя выбираешь, сильнее на нёбо давило, и язык защемлён.       – Кто же тебя, Дорак, научил так над животиной измываться? Коня чувствовать надо, воедино с ним слиться, с лаской к нему подходить, а не болью принуждать! Вот тогда он тебе ответит и всё, что тебе нужно, сделает.       Дорак стоит, сопит, глаза в землю упёр. Посмотрел я на него и только рукой махнул. Что с него взять? Пехота, она и есть пехота!       Привёл я в порядок узду, подтянул малость подпругу, потник поправил. Жеребчик повеселел, носом мне в ладонь ткнулся, фыркнул тихонько. Ладонь языком лизнул. Погладил я его по ноздрям, по шее потрепал, легонько по крупу хлопнул, ногу в стремя вставил и махнул в седло. Седло непривычное, луки низкие, да ладно. Повод немного выбрал и пустил жеребчика шенкелями с места в галоп. Хорошо пошёл, ходко. Не боевой дестриэ и не верховой рысак, конечно, но скотинка ладная, крепкая.       Слился я с конём, чувствую, как сердце у него бьётся, как кровь по венам бежит, как лёгкие воздух гонят, как дрожит каждая жилка, как мышцы под гладкой шкурой перекатываются. Приподнялся я на стременах, шляпу с головы сдёрнул, хвост на затылке распустил, тряхнул волосами. Чтоб в них ветер заиграл, склонился чуток к конской гриве:       – Э-э-э-э-й-й!!! Скайрим! VER THIK HER EK KOM!!! DEUS VULT!!! – БЕРЕГИСЬ Я ИДУ!!! ВОЛЕЮ БОГИНИ!!!       Развернул жеребчика, к Дораку подскакал, спрыгнул с седла. Дорак стоит, на меня не смотрит, глаза прячет.       – Ты, Ларс, не подумай чего. Мы, орки, к ним, к коням, не больно привычны. Я ж не со зла, а по малому, так сказать, умению.       – Ладно, пехота, сделаю я из тебя справного кавалериста. Дай только время, всему обучу. Как взнуздывать, как заседлать правильно, как в седле держаться и коня чувствовать… А звать– то его как?       – Кого?       – Кого? Жеребчика, не меня же.       Дорак смутился, рожа зелёная ещё зеленей стала. Видать, так они, орки, краснеют:       – Да никак, – говорит.       – А, вот это, братец, худо. Конь, что человек, собственное имя носить должен, знать его и откликаться!       Только я это сказал, как на душе у меня опять посмурнело. Барон! Вот, чёрт, как же я о нём-то забыл! Ведь пропадёт без меня жеребец! Мало того, что он злой, как десяток чертей, разом в один мешок посаженных, так и норов у него дурной. Он же к себе кроме меня никого не подпускает, разве что Бычка признаёт, но Бычку на нём не ездить. Не справится. Я ж из-за этого дьявола в предместье переехал, чтоб конюшня у дома, значит, была. К нему ж ни один конюх без меня не подойдёт! Забоится. Ведь как нужно в деннике чистить, они ко мне бегут: «Господин Нильсен, выведи ты, ради всех богов, своего дьявола из денника. Нам там порядок навести нужно». При мне он смирный, как телёнок, а без меня любого насмерть зашибить может, будто те десять чертей разом из своего мешка вылезают и в скотину эту вселяются. Единственное, что конюху позволить может, так это овса в кормушку насыпать и воды в поилку налить. Так что чистить, расчёсывать, прогуливать жеребца самому приходилось. Но забота такая мне не в тягость, а в радость. Любил я Барона, и он меня, потому как сам выбрал.       А случилось это так.       Три года назад подписал нас Эгиль, чтоб на нём в Аду черти воду возили, гонять одного раубриттера – рыцаря-разбойника, значит. Этот сучий сын вкруг себя приличную шайку собрал. Полторы сотни рыл, никак не меньше, и всё больше из обедневших дворянчиков. Вот в одной из стычек и убили подо мной моего Барабана. Вернулся я в Уллеаборг верхом на крестьянской лошадёнке, купленной у одного местного бонда за пять крон-марок. Да у меня Марта чулочки втрое дороже носила, чем стоила эта, с позволения сказать, лошадь! Один стыд и позорище!       Отправились мы с Бычком на конный торг. Хотел я присмотреть себе жеребчика-трёхлетку, необъезженного и, желательно, чистых кровей. Глянулся мне один, но, к сожалению, уже под седлом походивший. Ломать жеребца, под себя переучивая, мне не захотелось, и мы уж было уходить собрались, как вижу, стоит Лунниэль Ригель, заводчик известный. Лошадки его не только в Свейнмарке славились, но и в сопредельных королевствах. Правда, и стоили соответствующе. Подошли, поздоровались.       – Гере Ларс, никак вы на моё предложение согласиться решили? Меняете мне вашего Барабана на двух молодых эссенцев? Запущу я его в новый табун племенным!       – Увы, – отвечаю, – гере Лунниэль, убили Барабана!       Побледнел он, головой покачал:       – Гере Ларс, гере Ларс, вот уж, воистину, ни себе, ни людям!       – Гере Лунниэль, на продажу у вас есть что?       – Были четыре жеребчика, под ваш вкус, да барон Стоккард оптом забрал.       – Вот же незадача! – говорю сокрушённо.       – Да не расстраивайтесь так, гере Ларс! Вкус я ваш знаю. Через недельку, самое большое дней через десять, подберу вам стоящего жеребчика.       И тут смотрю, стоит у него в загородке ну тако-о-ой караковый красавец, что у меня дыхание даже остановилось. В холке высок, телом сух, грудь широкая. Мощная крутая шея в идеальную спину переходит. Голова посажена гордо. Ноги сильные, стройные, бабки роскошными фризами прикрыты. Грива, хвост, шерсть – шерстинка к шерстинке. Просто чудо, как хорош! Королевской особе на таком сидеть не зазорно.       – Гере Риггель, сколько за этого вот каракового красавца хотите?       А сам думаю: «Сейчас откажет. Скажет, мол, жеребец не продажный, а заказной. Может, рискнуть? Попробовать цену заказчика перебить. Дорого, наверное, спросит, ну да чёрт с ним, я ради такого коня готов и в долги залезть!»       – Этот? – Риггель вздохнул сокрушённо: – Сейчас люди у меня освободятся, и в мясницкие ряды его на бойню потащим.       У меня даже челюсть отвисла.       – Вы в своём ли уме, гере Риггель?       Заводчик только руками развёл:       – А что делать прикажите? Жеребец дурной, и злобен очень. Никого к себе не подпускает! Трёх конюхов у меня покалечил, одного даже чуть до смерти не затоптал! Мы ж его, чтоб подковать, водой с сонным зельем поим! Я от этого дьявола одни убытки терплю! Заказчик от него отказался, пришлось залог возвращать. Я его для эссенского графа Лансдорфа выводил. Три крови в нём смешал. Микельборгжскую боевую кобылу эссенским рысаком покрыл, а кобылку, что от этой связки родилась, – ха-шемским степным скакуном. И всё бы хорошо было, да как на грех сунулся ко мне один маг-кудесник, чтоб его парша заела. Предложил над жеребой кобылкой поколдовать, мол, жеребёнок, что после его чар родится, целого табуна будет стоить, речь человеческую в объёме сотни слов понимать станет… Я и согласился. Вот этот дьявол и выродился заместо обещанного мне старым прощелыгой чуда!       – Продай! – говорю. – Называй цену. Я даже торговаться не стану!       – Ты к нему сначала подойди, капитан, потом о цене и поговорим.       Постоял я, поскрёб в затылке, обдумывая, как к такому делу лучше подойти. И вспомнились мне строчки из трактата по верховой езде «Всадник и лошадь, или как оседлать ветер», написанного ха-шемским мудрецом Абу ибн Саадиром, что почёл я совсем недавно в Эгилевой библиотеке во время краткого перерыва между запоями. Шемиты лошадники страстные, и потому верить им можно.       Так вот, Саадир пишет: «К любой норовистой лошади всадник может и должен свой особый ключ подобрать. К кобыле ретивой подходи, как к прекраснейшей деве-гурии. Жеребца же равным себе почитай!»       Постоял я, покусал в раздумье губы, да и махнул через загородку. Жеребец, как меня увидел, захрапел, уши прижал, зубы оскалил, взвизгнул коротко. Вскинулся на дыбы, несколько раз лягнул передними копытами воздух, скакнул вперёд, круп вскинул и задом ударил. Снял я с головы шляпу, поклонился низко, подмёл пером изрытый конскими копытами песок у самых сапог:       – Отчего, ваша милость, господин барон, так гневаться изволят?       Жеребец, как мои слова услышал, встал, как вкопанный, замер, косит тёмным глазом и только ушами прядёт. Сделал я к нему шаг:       – Барон! Барон! – и чувственной дрожи в голос добавил, будто девку охмуряю. Он ко мне тоже шаг. Я шаг – он шаг. Я шаг – он шаг. Вот так и сходились.       Как вплотную сошлись, ткнулся он мне носом в ладонь, губами тронул, языком лизнул. Огладил я его ладонью по ноздрям, по щеке потрепал. Он мне губами по лицу прошёлся.       Взялся я одной рукой за пышную гриву: «Помогайте мне, боги! Если сбросит меня жеребец с хребта на землю, то не станет на этом свете Ларса Нильсена. Да и хрен с ним!» Прыгнул! Коленями бока сдавил, а он стоит, не шелохнется, будто всю жизнь подо мной ходил. Толкнул я его каблуками под бока, Барон шагом пошёл, два раза толкнул, он на размашистую рысь перешёл. В галоп бросать побоялся, всё же жеребец не взнуздан и не засёдлан.       Подъехал к Риггелю, скалясь во все зубы.       – Поговорим о цене, гере Лунниэль?       – Полторы тысячи, золотом, – говорит. – Чтоб мне графский задаток отбить и в убытке не оставаться.       Торгаш – он и есть торгаш, хоть и эльф. Правда, полторы тысячи за такого коня не цена. Но а на бойне сколько бы он за него выручил? Сотню, ну от силы полторы! Конина-то не в цене.       – Если у вас при себе столько наличности нет, гере капитан, то я могу позже к вам на квартиру приказчика прислать.       – Нет, давайте сейчас прямо и рассчитаемся, гере Лунниэль, – говорю я.       Спрыгнул с Барона и подал ему кошель с пятьюстами марками. И два массивных золотых перстня с чистыми рубинами с пальцев снимаю.       – Устроит вас так?       – Вполне, вполне!       – Скульвар! Эй, Скульвар!       – Что ты всё время мне на ухо орёшь, Дорак! Так ведь можно и телёнком сделать.       – А ты меньше спи на ходу. Просыпайся, братец, пришли. Сейчас хозяина найдем, с ним о лошади и договоришься. Только перстеньки прибереги. Денег, что в Ривервуде собрали, вполне хватит. А перстни в Вайтране можно будет и подороже продать. Главное – знать кому.       – Знаешь?       – Знаю, знаю.       Мы стояли у небольшой, крытой дранкой конюшни. Дорак осмотрелся по сторонам, плечами в недоумении пожал, хмыкнул пару раз. И тут из буйных зарослей похожей на крапиву травы, завязывая на ходу портки, вылез высокий худощавый мужик с чёрными вислыми усами. Дорак меня вперёд подтолкнул.       – Лошадь нужна? – усач в улыбке расплылся, засиял, как начищенная медная монета на солнышке, причём монета фальшивая.       Я в ответ головой кивнул.       – Вот у меня есть кобылка на продажу! Отменное здоровье! Девять лет. Мы её зовём Королева Альфсигра или коротко просто Алли.       Дорак за моей спиной ехидно хрюкнул:       – Бери, – говорит, – бери кобылку, братец, а то ты своими разговорами о девках допёк меня уже. А так кобылку-то можно и по прямому назначению использовать.       Вот же зараза! Я себя в Бычковой шкуре почувствовал, кода с ним вот так про козу пошутил, ну, на ярмарке. Я уж и рот открыл, чтобы, значит, о цене договориться, как из конюшни чей-то истошный, испуганный вопль донёсся, грохот, треск и… высокое, злобное конское ржание. Снял я шляпу, опустился на колени, ладони молитвенно сложил, поднял глаза к небу, которое низкие серые тучи стали затягивать.       – Мать Гунора, за это я тебя на коленях ежедневно славить стану!       Ворота в конюшню распахнулись, и парень наружу выскочил. Бледный, перепуганный весь.       – Отец! – орёт. – Беда! Дремора этот дверь в деннике вышиб и на волю вырвался!       Плюхнулся пузом на землю и под нижней жердью загородки прополз. И тут из распахнутых настежь ворот с глумливым выражением на всей своей конской морде, скалясь, не торопясь, выходит его милость господин Барон. Вскочил я с колен, не помня себя от счастья, перемахнул через загородку и бегом к коню.       – Барон! Барон!       Жеребец, как меня увидел, встал на свечу, заржал, прыгнул вперёд и ко мне прорысил. Бросился я ему на шею, прижался лицом, вдохнул сладкий конский дух. Оторвался от него, чмокнул в нос, аккурат промеж ноздрей. Барон мне по лицу губами прошёлся, потёрся щекой о щёку, голову на плечо положил и вздохнул, шумно так, как кузнечные меха. Вот так он вздыхал, когда я к нему пьяный или с перепоя приходил. Вздохнёт, посмотрит с укоризной, и голову отвернёт, или вообще крупом повернётся. Подошёл я к хозяину. Барон рядом крутится, ластится ко мне, как котёнок.       – Мил человек, – говорю, – расскажи-ка ты мне, как у тебя мой жеребец оказался?       Скульвар лоб наморщил, плечами пожал:       – Да я и сам толком не понял. Вчера рано утром, только светать стало, слышу зовёт меня кто-то. Встал, оделся, из дома вышел, смотрю, стоит перед дверью госпожа. Волос у нее золотой и платье зелёное с золотом. «За мной ступай», – говорит она мне повелительно. Я и ослушаться не посмел. Спустились мы к городским воротам. Ворота, понятное дело, на ночь закрыты. Госпожа только бровью повела – они и распахнулись, а стража как стояла, так и стоит, будто замёрзла. Вышли мы из города, а он и стоит. Взяла госпожа жеребца под уздцы, привела в конюшню, в денник поставила, узду и седло сняла и говорит: «Подержи его, Скульвар, у себя пару дней, а там сын мой за ним придёт».       Глянул я Барону в зубы и оторопел. Жеребцу седьмой год пошёл, а зубы у него как у годовалого стригунка стали. Припомнилось мне, как поляну у Древа туманом заволокло, как конь в том тумане заржал, как тёмный силуэт над озерцом склонился. Выходит, и Барон со мной у Древа побывал. Что же ты, Матушка, от меня хочешь, раз столько милости ко мне, грешному, проявила?       – Всё? – спрашиваю.       Скульвар вислый чёрный ус потеребил:       – Нет. Госпожа кое-что тебе, господин, на словах передать велела.       – Ну?       – Велела сказать, что как ты брату названному с делом управиться поможешь, – переглянулись мы с Дораком, – на обратном пути сверни на ту дорогу, что на Фолкрит ведёт, и на берег озера Илиналта заедь. Если пауков не испугаешься, обретёшь то, что потерял…       Сердце у меня затрепыхалось, как птица в силке. Неужели она мне Марту вернёт и ребёночка.       – Дом, значит, – продолжает Скульвар.       Тьфу ты, пропасть! Нужен мне этот дом, как зайцу курево!       – Ещё чего сказала?       – Как обживёшься, на Полулунную лесопилку заедь. Рядом там совсем. С соседями познакомься.       Нужны мне эти соседи. Да мне бы их сто лет не видеть. Но хочешь – не хочешь, а ехать придётся. Милости Богини отрабатывать надо.       – Всё?       Скульвар в ответ только головой закивал.       – Тащи седло и узду! – приказываю я. – Заболтались мы с тобой! Дел у нас много, а солнце уже за полдень перевалило.       – Ларс, ты куда верхом-то собрался? – ехидно лыбится Дорак.       – В этот, как его… в Вайтран. Цветы у кузнечихи заказывать. Или запамятовал?       – До Вайтрана ногами дойти всего ничего осталось, а с конём тебя стража в город не пустит.       – Как так не пустит?       – Да так. Ты думаешь, зачем конюшня за городские стены вынесена? Чтоб гости, что в Вайтран приезжают, в ней лошадок оставляли. Скульвар больше не своими лошадьми занимается, а чужими, что на постой принимает.       Хозяин, как узнал про то, что Барон у него ещё на постой остаётся, так лицом побледнел. Видать, нагнал на него жеребец страху.       – Не бойся, Скульвар! – говорю я хозяину. – Барон теперь знает, что я здесь, при нём, значит, и особо лютовать не станет, но и покорности телячьей от него не жди. Без особой надобности к нему не лезь, и в денник заходить не вздумай, потому как насмерть зашибить может.       – Спасибо, господин, успокоил ты меня! – а у самого рожа кислая-кислая сделалась, как простокваша.       Отвёл я Барона в конюшню, в денник поставил, овса в кормушку насыпал и свежей воды в поилку залил. Погладил жеребца по ноздрям:       – Жди, Барон, жди!       Вышел из конюшни, и отправились мы с Дораком в этот самый Вайтран. Поднялись на горушку, к стенам городским подошли. Издали мне город крепким показался, а вблизи смотрю – стены старые, кладка обветшала, хороший требушет в них за час брешей наделает. У ворот двое стражников караул несут. Дорак с ними поздоровался:       – Тихо у вас? – спрашивает.       – Слава Маре Милосердной! – отвечает один. – Как ты три месяца тому назад вампира убил, так больше в городе не появлялись.       Дорак кивнул удовлетворённо, и мы уж в ворота проходить собирались, как его второй окликнул:       – Дорак, а правда, что стоит вампиру тебя только поцарапать, как ты сам уже вампир?       Дорак на меня покосился:       – Правда! – говорит. – Но тебе, Хроки, это не грозит, потому как ты сам уже… упырь.       Рожу глумливую скроил и в ворота потопал, ну и я за ним следом. Зашли мы в город. Смотрю, а кузня-то у самых ворот, шагов десять сделать, может, чуть поболее. Кузнечиха – ладная рослая молодка годов тридцати – с каким-то мужиком, одетым в такое же платье, что Хадвар носил, насчёт заказа на мечи собачится. Подождали мы с Дораком, когда они договорятся, и подошли.       – Здравствуй, – говорю, – красивая, дело у меня к тебе.       Улыбнулась она:       – Что за дело?       – Надо мне цветков из железа отковать, десятка полтора.       Кузнечиха тёмную бровь дугой выгнула:       – Что за цветки?       – Шиповник дикий. Знаешь такие?       – Знаю. Но для чего они тебе? – любопытствует молодка.       – То моё дело, – отвечаю я. – Ты мне только скажи, берёшься за заказ или нет. А то я дальше пойду.       – Ладно, возьмусь. Двести септимов стоить будет.       Отсчитал я монеты и спрашиваю, когда, мол, она с заказом управится.       – Утром заберёшь, – отвечает кузнечиха, – как я кузню открою.       Вот и ладно. Отправились мы с Дораком дальше, в таверну, значит, чтоб пожрать и комнату снять. Не под открытым же небом нам ночь коротать.       Идём, я город осматриваю. Приятный такой городок. Поменьше, конечно, Уллеаборга или того же Ниссенборга раз в пять, но чистый, улицы камнем мощёные, и свиньи по ним не разгуливают. Поднялись в небольшую горочку. Площадь перед нами. На площади что-то вроде рыночка, народ всякой всячиной торгует. Лавка, аптека и таверна. Название мне у таверны понравилось – «Гарцующая Кобыла».       Зашли в таверну. Ничего особенного. Таверна и таверна. За стойкой хозяйка стоит, за столами люди выпивают, закусывают, бард на лютне тренькает, мяукает чего-то. Дорак к хозяйке отправился насчёт комнаты справиться, а на меня, судари мои, такой сон навалился, что просто спасу нет. Стою, зеваю, глаза сами собой закрываются, хоть лучины вставляй. Дорак подошёл, увидел меня:       – Что с тобой, Ларс?       – Не знаю, – отвечаю я, а сам всё зеваю, зеваю. – Сморило меня что-то. Совсем я сомлел.       Поднялись мы на второй этаж, отыскали отведённую нам комнату, железо с себя сняли.       – Дорак, – говорю, – ты меня прости, но давай ты уж как-нибудь один. Вон, кольца в кошеле возьми, а у меня совсем сил не осталось. – И опять зеваю, остановиться не могу. Только за ним дверь затворилась, как я на кровать повалился, даже сапоги стянуть сил не было. Не успел ноги закинуть, как в сон провалился.       Сначала мне Древо приснилось. Ветви, что меж собой срослись, и те два листика, что на месте, где ветви в одну сливаются, проросли. Ну, тот, что морозом прихваченный, и драный. Потом вижу: сижу я в незнакомом для меня доме за накрытым к обеду столом. Рядом со мной девочка лет пяти или шести. Волосы у неё светлые, как у меня, а глаза большие, зелёные. У кухонной печи женщина хлопочет. Высокая, стройная, чёрные волосы по плечам рассыпаны. Я лица её не вижу, она ко мне спиной стоит. Тут девочка ко мне прижалась и говорит:       – Папа, что мама так долго? Я уже кушать хочу.       Я засмеялся, девочку обнял, поцеловал в щёчку:       – Ты же знаешь, доченька, что мамочке нашей проще какое-нибудь хитрое зелье измыслить, чем обед состряпать. Та ещё стряпуха!       Девочка хихикнула, а я к ней наклонился и шепчу на ушко:       – А давай мы её поторопим!       – А как, папа? – а у самой зелёные глазёнки горят. Знает, что какую-то весёлую проказу придумал.       – А так. Берём ложки и будем ими по столу стучать и кричать примемся: «Мама! Мама!»       Взяли ложки и разом по столу лупить принялись:       – Мама! Мама! Мама!       Женщина засмеялась, чёрными волосами тряхнула:       – Ах вы, паршивцы, дождётесь у меня!       И обернулась.       Лица я рассмотреть не успел, потому как проснулся. Только увидел огромные глаза цвета дикого крыжовника. Как у девочки, дочки моей!       Сел я на кровати. Сижу, глазами хлопаю, как филин. Приснится же такое!