Вассал Удачи

      К конюшням мы шли молча. Каждый о своём думал. У меня на душе кошки скребли – паскудно с Дораком получилось, паскудно.       – Дорак, – окликаю я его, – подожди, разговор есть.       Подошёл я к нему и говорю:       – Дорак, хочешь про меня всю правду узнать? Вот ты мне побрататься предложил, дочь в жёны отдать хотел. А ты знаешь, кто я?       – Ну?       И смотрит на меня как-то странно, с прищуром, будто душу вынуть хочет.       – Ты, Дорак, меня достойным воином мнишь, себе равным, а я наёмник. Пёс Войны. Вассал Удачи. Паскуда и распоследняя записная сволочь, у которой за душой ничего святого нет. Я ж всю свою поганую жизнь убивал и грабил. Когда за корону воевал, убивал и грабил. А когда королевских войн не было, я к пограничным баронам нанимался и там тоже убивал и грабил… Погоди, Дорак, не перебивай меня. Я тебе один случай сейчас расскажу. И запомни – случай этот в моей жизни не единственный. Весной это случилось, только-только снег сошёл. Дождь, грязь, дороги раскисли, обоз с провиантом застрял чёрт знает где. Послал нас капитан в дальний разъезд. И нам по пути хозяйство крестьянское попалось, а мы, почитай, три дня не жравши. Бонд с семьёй не успел ни в лес, ни в поле убежать. Тьфу! Я как стал тёлку из хлева выгонять, бонд плотницкий топор схватил – и на меня. Ну и не стало у семьи кормильца. Баба, жена его, как такое увидела, вилы из навозной кучи выдернула, и ко мне… и детишки осиротели. Детишек я, правда, не тронул, рука не поднялась. Что с ними потом сталось, не знаю. Но, Дорак, когда я ту тёлку жрал, у меня ни единая жилочка внутрях не дрогнула! А что я творил, когда города да замки брал, рассказать? Не надо? А на Марте как женился, знаешь? Не знаешь. Так я тебе сейчас скажу. Вижу, бабёнка справная, не уродина, кормит, обстирывает, с домом, опять же. А мне надоело уже как псу бродячему по земле скитаться, по чужим углам мыкаться да объедки с господских столов собирать. Думаю, женюсь – и по шлюхам бегать не надо, монету тратить. Это уж потом я полюбил её безумно, рядом с ней шкуру волчью с себя скинул и человеком себя почувствовал. Она для меня светом в оконце стала. Только свет тот погасили, и я опять шкурой волчьей оброс. Я всё сказал, Дорак, поступай, как знаешь.       Сплюнул в дорожную пыль, развернулся и прочь к конюшням пошёл.       – Стой!       Подошёл он, остановился, встал напротив и опять в глаза мне смотрит. Смотрит и молчит, зараза.       – Что ты ещё хочешь узнать, Дорак? Как я на свет появился? Слушай. Барон один над невинной девочкой пятнадцати лет, твоей дочери, Дорак, ровеснице, надругался, а она возьми через то да понеси. Хотела плод зельем вытравить, да не взяло меня зелье. Как срок пришёл, родила она меня, к монастырским воротам снесла, а потом руки на себя наложила. Ну, Дорак, хочешь моим побратимом быть? Хочешь за меня дочь отдать?       Дорак стоит, пальцами топор ласкает.       – Я обряда твоего не признаю, – говорит. – Ты должен Боргул в жёны взять.       – Совсем сдурел?! – ору. – Ничего я тебе не должен! Какой из меня муж для твоей дочки? Ты хоть слушал, что я тебе говорил? Я в крови по самые ноздри!       Смотрю, а Дорак обмяк как-то, словно из него хребет выдернули. Плечи безвольно опустились, губы дрожат, а в глубоко посаженных карих глазах… влага? Или показалось? Нет, точно влага. Да что же с ним такое?       – Ну-ка, – говорю я, – братец, давай-ка на камушки присядем. Рассказывай, что за тяжесть у тебя на сердце лежит. Время у нас есть, до ночи далеко, да и ночь вся наша.       Присели мы на развалины старой крепостной стены. Дорак вздохнул судорожно, ладонями по камням хлопнул:       – Давай так. Я, Ларс, с самого начала начну. Только и ты меня не перебивай. У отца моего три жены было, но матери моей он больше всех внимания уделял, ложился с ней чаще, чем с остальными, потому как она самая красивая была. Мы же общинным домом живём, спим все вместе. Я, как мальцом ещё был, частенько слышал – отец мать возьмёт, уснёт потом, а она в подушку тихонько плачет. Не любила она его, Ларс. Покорной была, это да, но не любила, если больше не сказать… Ну, потом вырос, захотел мир посмотреть, в Легион на службу пошёл. И вот там, на службе, встретил я девушку из наших, Горзу гра-Багол. Влюбился я в неё, Ларс, без памяти, как ты в свою Марту. Она мне тоже ответила. А потом тяжёлое ранение, почётная отставка. Вернулся я домой, а как маленько от ран оклемался, тут мать и начала меня обхаживать – отец, дескать, стар стал, родом управлять уже не может, пора тебе, сынок, самому вождём становиться. Я и стал. Матушка мне тут же невест нашла, да таких, чтоб с пользой для рода. Не скажу, что я к ним ничего не чувствовал, но Горза мне каждую ночь снилась. Потом дочки старшие родились. Вот так я пять лет и прожил. А через пять лет Горза со службы вернулась. В родную крепость не пошла, вместе с братом в Маркарте осела, кузню открыла. Я как про то прознал, Ларс, так в Маркарт словно на крыльях летел. Нашёл её там, бросился к ней, обнять хотел, а она отстранилась от меня как от чужого. Говорит: «Храбрый префект Дорак, которого я любила, геройскую смерть принял, а третьей женой занюханного вождя я не стану!» Оборвалось во мне что-то, понял я – неправильно это. Молодёжь из крепостей бежит, те, кто в Легионе служил, обратно не возвращаются, на стороне семьи создают. Вон, в Мор Казгуре, Ларс, вождь Лорак собственную сестру в жёны взял. Тьфу! – Дорак рожу скривил, сплюнул сквозь стиснутые зубы, плевок яростно подошвой сапога растёр. – Мои старшие девочки не за вождей вышли. За ветеранов, из тех, что в крепости не вернулись. Мужей себе сердцем выбрали. Я перечить не стал. Мать шипела: «Не по закону поступаешь!» Забыла, видать, как сама по этому закону в подушку ревела… А потом с жёнами так получилось… ну, ты знаешь. Я из рода ушёл, и они мою девочку, как козу, в Ларгашбур продали этой гниде Йамарзу! Видел бы ты его, Ларс! Трусливая, хитрая, лживая сволочь! Я как представлю, как моя Боргул рядом с ним ночью в подушку… Вот я и подумал, по жене своей ты отгоревал и можешь новую жену взять. Как повели дочь мою к жениху, тут бы мы на них и налетели, отбили в два клинка, а потом ты бы её в жёны взял. Ларс, по вере твоей ведь только одна жена положена, и сердце у тебя нежное, ты любить умеешь. Полюбил бы Боргул, и девочка моя рядом с тобой счастлива была бы, – сказал, локтями в колени упёрся, сгорбился и даже, судари мои, лицом лет на десять постарел.       – Дурак ты, Дорак, – говорю я. – Что ж ты сразу-то всё не сказал? Ведь целую мистерию передо мной разыграл, точно голиард на ярмарке. Набить бы тебе морду, да нельзя – старший брат.       Встрепенулся он, посмотрел на меня удивлённо:       – Почему старший брат?       – Да по обряду, Дорак, по обряду. Ты Шивани первым брал, значит, ты и старший. Или обряд промеж нас больше силы не имеет? Ты же, вроде как, его признавать отказался.       Дорак лицом потемнел, глазами в землю упёрся.       – Прости. Я в отчаянии был, не знал, что и делать.       Обнял я его за плечи.       – Ладно, – говорю, – сделаем, как ты замыслил, только без свадьбы. И Малакатом своим ты передо мной поклянёшься, что как Боргул отобьём, возьмёшь ты её на седло и в этот самый Маркарт поедешь. Найдёшь там свою Горзу, на коленях у неё прощение вымолишь, женишься и сына с ней зачнёшь. Только, Дорак, никаких больше вождей и никакого отцеубийства. Клянёшься?       Тут он ещё больше лицом потемнел.       – Не простит меня Горза. Гордая она.       – Есть у нас такая поговорка: «Не разбив яйца, яичницы не приготовишь». Чего гадать? Пока не попробуешь – не узнаешь. Открой перед ней душу, дай понять, что ты не вождь, а тот самый префект Дорак, которого она любила. Не каменное же у неё сердце. Ну а если откажет, может, хоть за девочкой первое время присмотрит, пока мы чего другого не придумаем.       Дорак подбородок потёр, заскрипел щетиной.       – Упрошу Горзу, чтоб Боргул ученицей взяла. И про всё остальное поговорю. Малакат учит, чтоб мы свою судьбу сами творили. Может, и правда, мне стоит всё по новой начать. Не по закону предков, а по собственному сердцу жить…       А может, и мне стоит всё по новой начать? Отыскать ту дыру меж мирами, вернуться в монастырь, в котором рос, постриг принять и монахом сделаться? Разыскать могилу матери, ухаживать за ней да у богов прощение за свои грехи вымаливать? Только, боюсь, мне жизни не хватит, чтобы всё отмолить…