Вассал Удачи

      – Упряжь тащи!       – Слава Восьмерым, наконец-то ты пришёл, господин.       Посмотрел я на перепуганную рожу конюха, усмехнулся криво и спросил:       – Что такой бледный, Скульвар? Барон сильно лютовал?       Скульвар вислый ус потеребил, пожал плечами.       – Да не особо, – отвечает. – Мы, господин, всё делали, как ты велел. К коню не подходили, но, сдаётся мне, что и не жеребец это вовсе, а какой-нибудь демон в конском обличии, что из самого Обливиона вырвался! И как ты с ним только справляешься, господин?       – А я, Скульвар, и сам чёрт в человечьей шкуре, – скалюсь я. – Давай, упряжь неси. Торопимся мы.       – Я мигом, господин, мигом.       И верно, минуты не прошло, смотрю, тащит. Седло, узду, всё серебром украшено, вальтрап стёганный, чёрным бархатом крытый, серебряной же нитью простроченный.       – Сам заседлаешь, господин?       Дурак или нет? Нет, ну, я не против, пускай попробует… если жить надоело. Забрал я у конюха упряжь, покосился на Дорака. Стоит мрачнее тучи. Вот уж правду говорят – маленькие детки, маленькие бедки, а большие детки… да. Забрал я у Скульвара узду, вскинул на плечо седло.       – Дорак, хватит стоять. Седлаться пошли, и не кисни ты – выдернем твою девку из этого дерьма, как морковку из грядки.       Оскалился я, как в старые добрые времена. Чувствую, кураж поймал. Всегда у меня, судари мои, бывает перед хорошей дракой.       Зашли в конюшню, Барон, как меня увидел, заржал радостно, в деннике заплясал. Как же мне хорошо сразу сделалось, на душе легко-легко, все дурные мысли из головы словно ветром выдуло. Открыл я дверь в денник, Барона обнял, щекой о щёку потёрся. Взнуздал жеребца, наложил ему на спину вальтрап, седло, подпругу затянул, взял под уздцы и из денника вывел. Смотрю, а Дорак всё еще копается, сопит сосредоточенно.       – Эй, пехота, помочь? – смеюсь я.       Он рукавом пот со лба вытер:       – Да я так-то всё, но ты, Ларс, сам взгляни, правильно ли я Ур-Шага снарядил.       – Кого, Дорак, ты снарядил?       – Ур-Шага.       – Ух ты, пёсья кровь! Дорак, да ты никак жеребца нарёк, и года не прошло! Давай, посмотрю я твоего Ур-Шага, только ты из денника выйди, чего нам там вдвоём толкаться.       – А… – Дорак опасливо на Барона покосился и так выразительно на меня посмотрел, что не удержался я, судари мои, и расхохотался.       – Не боись, не тронет. Барон видел, что ты со мной пришёл, и запах мой на тебе, Дорак, остался.       Дорак подошёл, осторожно так. Барон на него покосился, покатал во рту грызло, обнюхал, пару раз головой тряхнул и всякий интерес потерял. Передал я Дораку повод, хлопнул легонько жеребца по крупу.       – Выводи его из конюшни, Дорак. Выводи, выводи, не бойся, ничего он тебе не сделает.       Дорак Барона осторожно так за собой потянул. Тот на меня покосился, хвостом из стороны в сторону махнул и преспокойно за Дораком пошёл. Признал его мой жеребец. Да, Дорак, похоже, тяжкая судьба тебя впереди ждёт – Бычка мне здесь заменить.       Проверил я на Ур-Шаге упряжь, подправил, где надо, и тоже жеребчика из конюшни вывел. Махнули мы с Дораком в сёдла. Вернее, я махнул, а он, пыхтя как кузнечные меха, взгромоздился. Ну, это ничего, дело наживное, пройдёт немного времени, и братец мой, судари мои, в седло птичкой взлетать будет. Это я вам обещаю.       – Бывай, Скульвар, – махнул я рукой конюху. – Может, скоро опять тебя навестим.       – Буду ждать, господин, – отвечает, а сам рожею скис.       Вырысили мы на дорогу.       – Дорак, куда?       – Поворачивай направо, в сторону Солитьюда.       – Хех! Знать бы, где ещё тот Солитьюд.       Повернул я Барона направо.       – Пехота, слушай и запоминай. Идём ускоренным маршем, или же, по-другому, «волчьим скоком». Пускаем жеребцов широкой рысью, чтоб разогрелись. Потом бросаем в галоп, потом снова рысь, чтоб остыли, потом шаг, чтоб роздых дать. Как отдохнут, по новой – рысь, галоп, рысь, шаг, рысь, галоп, рысь, шаг. Запомнил, пехота?       – Больно, Ларс, мудрёно, – Дорак головой покрутил, в затылке поскрёб.       – Я всегда говорил, Дорак, что вы, пехота, против нас, кавалеристов, всё равно, что плотник против столяра. Только и можете, что пыль из-под копыт глотать да конскую бздень нюхать. Дорак, делай, как я.       Барон подо мной пляшет нетерпеливо, всхрапывает, грызло во рту катает, шею дугой гнёт да тёмным глазом косит. Толкнул я жеребца каблуками под бока.       – Барон, рысью! Ну, давай, мой родной.       Взял резко, с места, пошёл размашисто, широко. Ох, до чего же я, судари мои, люблю, когда вот так: ветерок в лицо, конь под тобой играет. Ты игру ту каждой своей жилкой ощущаешь, дышишь с ним такт в такт. Когда тень его с твоей, воедино слившись, по земле скользит. Когда подковы по камушкам звенят.       Приподнялся я чуток на стременах и запел:       Однажды, когда солнце вставало над холмом,       Птичья трель ещё не играла.       Горная троллиха змеиным языком       Благородного воина умоляла:        «Герр Маннелих, герр Маннелих, супругом будь моим.       Дам тебе я всё, о чём ты мечтаешь.       Всего один ответ, только «Да» или «Нет»,       Как ты сам пожелаешь.       Я подарю тебе двенадцать славных кобылиц,       Что в тенистой долине пасутся,       Никто и никогда не надел на них седла,       И кнутом их никто не коснулся.       Двенадцать славных мельниц я подарю тебе       На холмах между Тилье и Хернье,       Их дивные колёса все в чистом серебре,       Жернова горят красной медью.       Среди моих подарков рубаха есть одна,       Что пошита без нити с иголкой,       Такой ты не видал нигде, ведь целиком она       Сплетена из тончайшего шёлка.       И меч я свой волшебный хочу тебе отдать,       Золотыми кольцами звенящий,       Ты в каждом поединке с ним будешь побеждать,       Бьёт без жалости меч мой разящий».        «Такие щедрые дары я с радостью принял, когда       Была бы ты наречённой женою.       Но ты всего лишь дьяволова дочь и вся твоя родня –       Злые черти и племя водяное!»       И горная троллиха одна пошла домой,       Она плакала и тихо шептала:        «Ах, благородный воин, зачем ты так жесток?       Ты сжалься над девой влюблённой…»       Отпустил поводья, свистнул, Барон в галоп пошёл. Пролетел я мимо полуразрушенной сторожевой башни, через плечо оглянулся. Вижу, Дорак отставать стал. Да, неуверенно он в седле держится, мотается с боку на бок, как мешок. Нужно срочно ему верховую езду ставить, а то какой там «волчий скок» – придётся всю дорогу на рысях идти с таким вот наездником. Выбрал повод, придержал Барона, подождал, пока Дорак подъедет. Подъехал, дышит тяжело, на лбу крупные капли пота выступили.       – Ларс, – отдувается, – потише, а то мне за тобой ну никак не поспеть.       – Да я уж вижу, Дорак, вижу. Давай так: пойдём легкой рысью, стремя в стремя, я заодно тебя подучу в седле держаться. А то болтаешься, как мешок с отрубями, смотреть больно. И не сопи так, не боги горшки обжигают. Дай только срок – и через полгодика тебя из седла клещами будет не вытянуть, Эпоной клянусь!       – Эпона?       – Богиня, Дорак, что коням покровительствует. Говорят, светлой весенней ночью можно увидеть, как летит она над землёй на белой кобылице, а иногда сама той кобылицей обернуться может.       Дорак улыбнулся, глаза у него мечтательными сделались.       – Красиво.       – Наверное, – вздохнул я. – Я вот, Дорак, лошадник страстный, а Эпону ни разу не видел.       – Ещё увидим.       Улыбнулся я и головой кивнул.       Фьёльк Вайтран, судари мои, расположен в самом центре королевства Скайрим и представляет собой вытянутую с запада на восток, поросшую вереском равнину, зажатую горными хребтами и омываемую двумя реками – рекой Белой на юге и рекой Хьял на севере. Через ту долину широкая мощёная дорога идёт, по которой мы с Дораком и трусим. Только завернули за поворот, как земля под нами задрожала. Барон заржал, на дыбы встал, еле я его успокоил. Смотрю, а дорогу мужик переходит. Ростом тот мужик, судари мои, с замковый донжон! Впереди себя коровёнку гонит, а коровёнка-то ему чуть пониже колена. А позади мужика элефант топает! Не вру! Я вот такого элефанта, значит, в Свейнборге в королевском зверинце видел, когда мы с Бычком на столицу посмотреть ездили. Только тот в зверинце лысый был, а этот весь мохнатый. У-у-у, в зверинце том много всяких диковинных зверей было, мне про то Бычок рассказывал. Жирафа, там, гиппопотам, опять же. Нет, читать в книгах – я про них читал, ну а вот посмотреть не получилось. Потому как, пока Маттиас на элефанта таращился, я из фляжки булькал. Ну а потом какая там жирафа или гиппопотам, ежели я через хер зари не видел?       Дорак смеётся:       – Впервые великана видишь?       – Ага, – отвечаю. – У нас такие не водятся.       Небо темнеть стало, когда мы к Сломанному Клыку подъехали. Поганое место. Пещера, вокруг чёрного лаза хлам всякий валяется – сломанные телеги, колёса тележные, обрывки верёвок, какое-то полугнилое тряпьё, кости человеческие. Вот же пёсья кровь! И запах! Запах тлена и мертвечины. Приторный такой, липкий, тошнотворный, у меня не то что холодок – ледяные мурашки величиной с ноготь заходили. Ур-Шаг под Дораком взвизгнул, осел на задние ноги, уши прижал, глазом косит. Боится. Оно и понятно – любое животное упыря издали чует. Барон наоборот ярится – приплясывает нервно, зубы скалит, передними копытами землю роет.       – Что с ним? – спрашивает Дорак.       – Это я его, Дорак, на упыря, как пса охотничьего на дичь, натаскал. Он копытами своими не один клыкастый череп раздавил, точно орех гнилой, – отвечаю я.       Спешились. Дорак Ур-Шага к чахлому деревцу привязал, взвёл арбалет, болт в жёлоб уложил и уже в пещеру лезть собирался, как я его перехватил.       – Стой. Глаза закрой.       Он обернулся, посмотрел на меня недоумённо.       – Не понял?       – Глаза закрой и с закрытыми вовнутрь лезь. Если прямо со света в полумрак зайдём, на миг ослепнем. А им того мига и хватить может.       Протиснулись в лаз, постояли с минуту, подождали, когда глаза полностью к сумраку привыкнут, проскользнули в узкую горловину, которая в округлую пещеру переходила. На стенах два тусклых факела чадят. Осмотрелись. Пещера всяким хламом завалена, тут же гробы разбитые, полуразрушенные саркофаги, весь пол человечьими костями усыпан. Кости старые, сухие, побелевшие. И вонь! Вонь такая, судари мои, что у меня тошнота к горлу подступила. Ну, а вы что хотели? Чтоб в вампирском гнезде розами пахло? Как же!       Тут у одного из саркофагов тень шевельнулась. Шевельнулась, распрямилась, и в полумраке оранжевые глаза точно две свечки зажглись.       – Ингрид, ты?       Арбалетный замок щёлкнул сухо, стальные дуги со стоном распрямились, болт в воздухе шоркнул и аккурат промеж тех свечек лёг. И погасли свечки, навсегда погасли.       – Проход в стене видишь? – шепчу я. – Бери его на прицел, а я сейчас спущусь и сбоку от прохода встану. Как они нас почуют, кто-нибудь да вылезет, ну а я его и срежу. Ежели замешкаюсь – болт пускай.       – Понял.       Спустился я по полустёртым каменным ступеням, осторожно пещеру пересёк, поднялся по невысокой лесенке, встал слева от входа, прижался спиной к стене. Цахес на изготовке в средней «крыше» держу. Холодок всё ближе, ближе, ближе. Ага, вот и шаги слышны. На лестничную площадку вампирша выскочила, увидала Дорака – и к нему. Я чуть вперёд шагнул и рубанул её с разворота бёдер вдогон поперёк спины, чуть выше поясницы, там, где почки. Клинок Нарвала вздрогнул, рукоять по ладоням ударила. Вампирша ахнула сдавленно, ноги у неё подломились, кувыркнулась она с лесенки, упала на пол сломанной куклой. Дёргается, встать пытается. Да разве встанешь, если позвоночник перерублен? Спрыгнул я с лесенки, рукоять Нарвала обратным хватом перехватил, коротким колющим вогнал клинок вампирше промеж грудей, так что острие меж рёбер завязло. Провернул клинок в ране, сапогом на живот наступил, рукоять на себя дёрнул, клинок освободил, встряхнул. Кровавые капли красным веером по белым мёртвым костям разбрызгались.       Дорак подошёл, осмотрел мёртвую вампиршу, одобрительно головой покачал.       – Дорак, – тихо говорю я, – там, – и кивком головы на проход указал, – там истинный. Древний и очень могущественный. Я первым пойду. На мне оберег, что от любой вредоносной магии хранит. Отвлеку его на себя, а ты дело закончишь.       Он в ответ головой кивнул, хлопнул легонько меня ладонью по спине.       – Ну, давай, помолясь. Я Малакату, а ты Матери Гуноре своей, – и улыбнулся.       Поднялись мы по лесенке, проскользнули в проход – и вот оно перед нами. Гнездо. Пара кроватей, несколько гробов – любят эти суки в гробах спать. Стол, а на нём миски с полуобглоданными человеческими мослами. В углу железная клетка, в ней тоже объеденный труп. Всё кругом кровью заляпано. И запах! Запах такой, судари мои, ну как на скотобойне. Вот же мерзость!       Древний нас заметил и всю игру нам, сука, поломал. Я-то думал, что он меня атакует, потому как я первым шёл, а он в Дорака заклинание кинул. Того словно зеленоватым туманом окутало, побелел он, назад отшатнулся, спиной по стене на пол съехал и лежит, не шевелиться. Вампир на мой цахес посмотрел, рожу смазливую в глумливой улыбке скривил, меч из ножен дёрнул и рукой приглашающий жест сделал.       – Только сталь, смертный, – говорит. – Только сталь, никакой магии.       Сталь, так сталь. Оно ещё и лучше, потому как в магии я пенёк пеньком. Сошлись мы. Я в закрытый «плуг» встал, первым не нападаю, и вампир выжидает. Кружим мы друг напротив друга. Я по тому, как он движется, сразу понял – мечник передо мной, и мечник великий, мне до него далеко. И тут он атаковал. Легко, стремительно, с разворота. Еле я успел клинок его цахесом в сторону отвести. Сталь стали коснулась, звон в воздухе поплыл, от стен отразился, по ушам ударил. Я назад отступил, попытался дистанцию разорвать, вампир вперёд прыгнул, по ногам секанул. Я Нарвала вниз бросил, клинок на клинок принял. Звон. Цахес стремительно вверх вскинул, коротким выпадом атаковал колющим в лицо. Уклонился, клинок клинком оплёл, дёрнул в сторону. У меня рукоять чуть из пальцев не вывернулась. Вампир тут же, без паузы, секуще-рубящим мне в лицо махнул. Я из-под удара полуоборотом ушёл, а как обратно к нему разворачиваться стал, тут он мне самым концом клинка по груди проехался. Ох, если бы не йодель, мне бы сейчас с вами не разговаривать! Клинок у него чуть изогнутый, с односторонней заточкой, что-то вроде эльфийской квеньи, лёгкий и на треть моего короче. Он это видит и не даёт мне дистанцию разорвать, чтоб преимущество более длинного клинка использовать. Атакует постоянно, наскакивает, проворный, стремительный. Я только уклоняться да блокировать успеваю, ничего другого сделать не могу. Ноги пол топчут, пыль ноздри щекотит. Я взмок весь, рубаха нательная к спине прилипла, дышу тяжко, по вискам, противно щекоча, крупные капли горячего пота стекают. Не взять мне его, ну никак не взять! Рубанул по ногам. Финт. Нарвала вскинул, рубящий в колющий перевёл. Вампир отшатнулся, ну а мне того мига и хватило, чтобы цахес в высокую левостороннюю «крышу» перевести и назад отскочить, дистанцию, наконец, разорвать. Замешкался я притворно, правую ногу к себе не подтянул, под удар её подставил. Он и купился, потянулся длинным выпадом, концом клинка по бедру, чуть повыше наголенника чиркнул. Тут я правую ногу резко убрал, вес тела на левую перенёс, на каблуке провернулся. Вампир равновесие потерял, мимо пролетел, а как ко мне оборачиваться стал, я его и рубанул из-за головы с двух рук косым диагональным по всей груди, слева направо. Нарвал плоть рассёк, рёбра развалил, на груди у вампира широкая рана разошлась. Увидел я, судари мои, как в ране той сердце трепещет. Остановился он, посмотрел на меня удивлённо. Пальцы разжались, меч из них выпал, о каменные плиты зазвенел. Ноги у упыря подкосились, опустился он медленно на колени, взгляд на рассечённую грудь перевёл, потом снова на меня взглянул, пошатнулся.       – Смертный… – и завалился на бок.       Я к Дораку похромал. Чувствую, по ноге горячее течёт и в сапоге мокро сделалось. Видать, мышцу-то он мне всё-таки взрезал.       – Дорак! Дорак! Дорак! – хлопаю его по щекам, трясу, пытаюсь в чувство привести. Он заворочался, застонал, заворчал что-то неразборчивое. Слава богам, ожил! Посмотрел на меня, облизнул пересохшие губы и говорит:       – Мерзкая штука – заклинание паралича. Всё видишь, понимаешь, чувствуешь, но даже пальцем пошевелить не можешь, – закашлялся, сел, спиной к стене привалился. – С ногой что?       Я плечами пожал:       – Не знаю, – отвечаю. – Ещё не смотрел. Я сразу к тебе. Ох, и напугал ты меня, старший брат!       Дорак со стоном на ноги поднялся:       – Раздевайся, братик, похоже, серьёзное что-то. Вон, вся штанина от крови промокла. Ларс, не маши рукой, давай, живо скидывай наколенники, сапоги и портки. Давай, давай! И не смотри на меня так.       Куда было деваться? Снял наколенники, спустил штаны, уселся на подставленный Дораком стул, правую ногу вперёд вытянул. На бедре длинная рубленая рана, и довольно глубокая. Слава богам – кость не задета. А вот то, что края у нее разошлись, то погано.       Дорак рану осмотрел, сплюнул и выругался:       – Зараза!       – Дорак, я не понял, он же задел меня чуть-чуть, только вскользь и чиркнул.       – Ты видел, что у него за меч? Катана акавирская. Она любой бритвы острей. Благодари богов, Ларс, что он ногу тебе начисто не отсёк.       – Ай, – махнул я рукой. – Дорак, давай сейчас по-быстрому огонь разведём, железяку какую-нибудь накалим да и прижжём. И всего делов. Кость-то не задета.       Он себя по лбу костяшками пальцев постучал:       – Варвар! – говорит. – Тут зашивать надо. Сиди, я сейчас быстро всё принесу.       И ушёл. Остался я один на один с мёртвым упырём. Сижу, на него гляжу, а он на меня – погасшими остекленевшими глазами. Сплюнул я, отвернулся к стене и чувствую, что гад этот на меня по-прежнему таращится. Повернулся к нему и говорю:       – Что вылупился, сука? Ты сам себе такую судьбу выбрал!       Тут Дорак вернулся, приволок объёмистую кожаную торбу, что у него во вьюках была. Вытащил из неё плоскую серебряную коробочку, округлую серебряную чашу и железный треножник, топором разбил в щепки один из колченогих стульев, под треножником огонь развёл, поставил на него чашу и из фляги на поясе налил туда какую-то жидкость. Я носом потянул – водкой пахнет.       – Чего это у тебя? – спрашиваю.       – Сиродильский бренди. На-ка, глотни, тебе не повредит.       Сделал я пару больших глотков. Покрепче водки будет, и на вкус поприятней. Вернул флягу Дораку.       Бренди в чаше закипел, Дорак из коробочки достал толстую иглу с шёлковой нитью и клок мягкой льняной ткани, бросил всё это в чашу, подождал, пока прокипит. Вытащил из торбы гладко обструганную палку и мне протягивает.       – Прикуси.       – Дорак, я и так вытерплю.       – Вытерпишь, вытерпишь. А если челюсти непроизвольной судорогой сведёт? Откусишь себе язык. Что я тогда делать буду? Привык я к твоему трёпу, скучно мне без него будет.       Я рассмеялся и палку зубами прикусил.       Дорак достал из чаши клок ткани и горячим бренди принялся рану мне промывать. Я до хруста палку зубами сжал. Сижу, воздух носом со свистом тяну, чувствую, как по лбу и щекам у меня крупные капли пота побежали. Дорак рану промыл, достал из чаши иглу с нитью, посмотрел на меня.       – Сейчас шить буду. Готов?       – Ыгы!       Сжал он пальцами края раны и давай их меж собой с помощью иглы и нити стягивать. Малоприятная процедура, судари мои, доложу я вам. Дорак шить кончил, наложил на рану толстый слой остро пахнущей мази и мягким льняным бинтом обернул. Достал из торбы новёхонькие штаны из толстой кожи навроде тех, что сам носил.       – На-ка, примерь. Тебе должны впору быть.       И верно, штаны-то как по мне сшиты оказались. Пока я с ними, со штанами, значит, возился, Дорак к мёртвому вампиру подошёл и с хрустом тому в глотку железный шиповник забил.       – Дорак, – говорю, – дай-ка топорика.       Оттяпал вампиру правую кисть на три пальца выше запястья, взял обрубок в руку и вампирьей кровью на стене написал:       Была любимая, горел очаг,       Теперь зови меня несущим мрак!       Была любимая и свет небес,       Теперь зови меня творящим месть!