Вассал Удачи

      Дораку хорошо. Мы всласть напарились в бане, я от души размял его косточки, хорошенько растёр его барсучьим салом с лечебным дягилем, найденным в погребке покойного Мельхиора. За плотным ужином мой старший братец влил в себя четверть ведра пряного мёда и теперь сидит передо мной с выражением неописуемого блаженства на всей своей зелёной морде, с наслаждением посасывая трубочку, попыхивая ароматным табачным дымком, и лениво почёсывая шею, годную для того, чтобы согнуть лом. Левый глаз Дорака чуть приоткрылся.       – Что читаешь?       Оторвался я от книги, найденной в Мельхиоровой библиотеке. Занятная мне книжонка попалась, весьма и весьма фривольного, можно сказать, содержания. «Похотливая аргонианская дева» называется, авторства некого Крассиуса Курио. В книжонке той рассказывалось, как один важный господин молоденькую служаночку, соблазнить пытался. Кое-что меня в этом рассказе смутило. Нет, не сама история, судари мои, а то, что у служаночки наличие хвоста упоминается.       – «Похотливую аргонианскую деву», – отвечаю я. – Слышь, Дорак, а аргонианцы – они кто?       – Аргониане, – поправляет Дорак, – ящерицы. В Чернотопье живут. Страна такая, далеко на юго-востоке.       – Ящерицы?! – я пальцем в книжонку ткнул. – Так он что – ящерицу хотел соблазнить?!       – А чё такого?       – Да ничего, – пожимаю я плечами. – Как говорится – кому и кобыла невеста.       – Ну тебя, – Дорак рукой махнул, пустил дым колечками. – Хочешь, я тебе, Ларс, другую историю расскажу? Правда, язык у меня не так, как у тебя, балабола, подвешен.       – Рассказывай, рассказывай, – заинтересовался я. – А твоё косноязычие, Дорак, я уж как-нибудь вытерплю.       – Ну, тогда слушай. Давно это было, ещё во вторую эру, во времена междуцарствия. Рухнула тогда Вторая Империя – Империя Реманов – и началась, Ларс, жуткая междоусобица. Вот такой бардак длился почитай лет пятьсот, пока Тайбер Септим Третью Империю не основал. И жил в те времена один великий воин, – Дорак поскрёб в затылке. – Вот же зараза, запамятовал я, как его звали! Ну да не суть важно. Как-то раз один правитель попросил его в войне против соперника помочь. А воин тот тогда только-только оженился ну и послал правителя всем скампам под хвост. Правитель, понятное дело, не успокоился, нанял убийц из Тёмного Братства молодую жену убить и сделать это так, чтобы воин на соперника подумал. Воин за жену мстить начал, к правителю на службу пошёл, а как соперника свалил, то правитель его с помощью того же Братства и самого убрал. Вот такая, Ларс, история.       Замер я с поднесённой ко рту кружкой и чувствую, как внутри у меня опять пусто сделалось, пусто и холодно.       Дорак на меня взглянул, в лице переменился.       – Что с тобой? – спрашивает.       – Ничего, – отвечаю. Поставил кружку на стол, так и не пригубив. – А где ты такую интересную историю услышал, Дорак?       – Дак в театре смотрел.       – Где, где?       – В театре, в Имперском городе, – потёр пальцами подбородок, и поясняет: – Мне когда префекта присвоили, двухнедельный отпуск дали для посещения и осмотра столицы. Вот я каждый вечер в театр и ходил, разные пьесы там смотрел, и эту, трагедию из старых времён, тоже, – посмотрел на меня опять. – Да что с тобой, Ларс? На тебе прямо лица нет!       Встал я медленно, поскрипывая новыми, высокими, по колено, сапогами на шнуровке, прошёлся по комнате. Знатные сапоги отыскал я в Мельхиоровых сундуках, что он на «Звезде Гельвеции» взял, из светло-коричневой мягкой кожи, эльфьей работы, как на меня шиты. Со старыми-то расстаться пришлось. Правый уж больно сильно кровью напитался, как я его ни замывал, один чёрт ощутимо тухлятинкой припахивать начал.       Остановился, посмотрел на Дорака и говорю:       – Похоже, про меня история.       Подсел к столу, хорошенько эля хлебнул, губы утёр.       – С чего ты взял? – Дорак даже протрезвел малость. – Да быть такого не может. Твою ж жену вампирша жизни лишила, кто такое подстроить мог? Барон, под началом которого ты потом служил да упырей давил? Зачем ему это? Не-е-е, Ларс, быть такого не может.       Поставил я кружку на стол и говорю, скривившись:       – Эгиль мутным был. Я в его библиотеке книги по тёмной магии видел.       – И что? Ты вон у Мельхиора «Похотливую аргонианскую деву» нашёл. Но это не говорит о том, что Мельхиор аргонианок обычным девкам предпочитал.       – Не говорит, – соглашаюсь. – Да только брат Расмус, когда помирал, призвал меня к себе и велел из монастыря как можно скорее уезжать. Дескать, зло за мной идёт. Назвал место, куда ехать следует, и письмо дал. Да только я всё по-своему сделал. Не в указанное место поехал, а к вербовщику завернул.       – Ну а Эгиль-то твой тут при чём?       – Да при том, Дорак, при том. Ехал он за мной в монастырь, забрать хотел, но опоздал на три дня, в корчме с весёлой девкой загулял. В прошлом году, как мы с Бычком мой день имянаречения отмечать собрались, так барон с нами увязался. Он, понятное дело, наравне с нами водку жрать не мог, ну и окосел, да по пьяни язык и распустил. Всё сетовал, мол, его вина, что я наёмником сделался, а не благородным борцом со всякой мерзопакостью. Ну а в Ниссенборге как получилось? Двух часов не прошло, как упырица Марту… а Эгиль уже в нашем доме нарисовался, весь из себя такой красивый, с коронным эскортом. Говорил потом, что за тварью этой по пятам шёл, да опоздал. Опять опоздал! Мы из Ниссенборга не сразу уехали, две недели ещё там проторчали, у Эгиля дела какие-то были. Так вот я, как дар во мне проснулся, весь город вдоль и поперёк перешерстил. Все кладбища, все древние некрополи облазил. В каждую пещеру на тридцать лиг вкруг Ниссенборга заглянул, и ни хрена, Дорак! Пусто!       – Что ж он тебя сразу-то не отыскал? Три дня не великий срок.       – Имени моего полного он не знал, да и не было его тогда у меня, – помял я пальцами переносицу. – Я ж его себе сам придумал. Когда вербовщик грамоту о найме писать стал, спросил: «Отца как звали?» Я и брякнул – Расмус. А фамилию, имя родовое, Дорак, по монастырю назвал. Монастырь святого Нильса – Нильсен. Вот так и стал я – Ларсом Расмусом Нильсеном. А человека с таким именем в Свейнмарке отыскать – всё равно, что иголку в стоге сена. Ларсом, почитай, каждого мальчишку, что в начале ноября родился, нарекают, Расмус тоже имя нередкое, а Нильсен, можно сказать, каждый пятый.       Дорак из-за стола вылез, посмотрел на меня, махнул рукой.       – Мудришь ты всё, – говорит со вздохом. – Всё чёрную кошку в тёмной комнате отыскать пытаешься, а её там и нет вовсе. Поздно уже, пошли-ка лучше спать, утро вечера мудренее.       Улеглись мы. Поворочался я, поскрипел кроватью, послушал, как Дорак посапывать да похрапывать принялся, ну и сам уснул.       … Марта мне пригрезилась. Бежит солнечным полднем через заросший ромашками луг, а навстречу ей мальчонка лет пяти. Светловолосый, кудрявый. Смеётся. Марта его на руки подхватила, закружила, чмокнула в щёчку.       – Видишь, – говорит, – Ларс, батюшка на нас смотрит. Как же ты, сыночек, на него похож.       Прижалась щёчкой к щёчке и вроде как ко мне повернулась, засмеялась счастливо, а сынок ко мне ручку протянул. Я прикосновение детской ладошки на своём лице почувствовал. Лёгкое, тёплое.       Проснулся я, а тепло так на своём лице и ощущаю. Открыл глаза. Распогодилось, видать, и солнечный луч через неплотно прикрытые ставни сквозь окно прямо мне на щёку падает. Полежал ещё немного, послушал, как Дорак носом замысловатые рулады выводит, встал, оделся, через кузницу на улицу вышел. Посмотрел на солнце, и такая лёгкость, судари мои, у меня на душе появилась. Через заднюю калитку спустился к озеру, разделся да с мостков в воду нырнул. Долго плавал в прохладной, чистой, прямо хрустальной воде, над которой лёгкий утренний туман курился. Потом вылез на мостки, обсох, оделся, трубочку набил, закурил. Сел на лавочку, спиной к бревенчатой стене баньки прислонился. Солнце всё выше и выше поднимается, золотистыми бликами на мелкой ряби, что по поверхности озера бежит, играет. В лесу птицы щебечут. Сижу я, на небо смотрю. Видать, хорошо там Марте и сыночку, счастливы они подле Матушки. И такое чувство у меня в то утро появилось, судари мои, будто сбросил я с плеч мельничный жёрнов, который много лет на себе тащил.       Наверху калитка хлопнула. Дорак к озеру спустился, разделся, разбежался чуток, подпрыгнул высоко.       – И-и-и-ха-а-а! – да так в озеро бултыхнулся, что вода на мостки плеснула.       Вынырнул, фыркает как тюлень, рожа довольная. Наплавался всласть, на мостки вылез. Попрыгал попеременно на левой, на правой ноге, воду из ушей выгоняя, встряхнулся по-собачьи, на лавочку рядом со мной сел, закурил. Глянул на меня.       – Вчера, – говорит, – мрачней тучи был, а сегодня светишься весь, будто богов увидал.       – Да нет, – говорю, – Дорак, мои ко мне приходили. Марта и сынок, – посмотрел на небо. – Хорошо им там, счастливы они.       Ну и сон Дораку пересказал. Он головой кивнул.       – Добрый, – говорит, – знак. А знаешь, Ларс, я ведь этой ночью Грелду и Баграк видел.       – И что делали? – интересуюсь я.       – Что делали, что делали – орали на меня в два голоса: «Совсем ты, Козлик, из ума выжил, раз решил дочь бывшей полюбовнице отдать! Сам о ней позаботиться не можешь? Была бы наша воля, мы бы тебе все волосья повыдирали!»       – Кто, кто? – я бровь удивлённо поднял. – Как они тебя, Дорак, называли?       Глянул он на меня смущённо, улыбнулся уголками губ.       – Козликом, – отвечает. – Бывало, приобниму я их разом, прихвачу за попки и говорю: «Козочки мои», а они мне: «Козлик наш», – вздохнул.       – А ведь ты их любил, Дорак.       Он помолчал, посмотрел на то, как солнечные блики на поверхности озера играют.       – Конечно, любил. Как же без этого, Ларс?       Глянул на меня и спрашивает так с ехидцей:       – А тебя Марта как называла, ну, когда вы…       Я расхохотался, слёзы утёр.       – Котиком, – отвечаю. – Я, как перед ней какую вину учиню, ластиться начинал, прощения вымаливать. Головой об её плечи трусь и мурлычу по-кошачьи, как меня один голиард, что голосам разных зверей подражать умел, научил.       И замурлыкал, громко так, бархатисто, басовито. Дорак рожу сморщил, захохотал, тычет в меня пальцем.       – Ну ты чисто каджит, Ларс! Шивани бы такое оценила.       – Вот про Шивани, – говорю, – не надо. Не напоминай.       – А чё такого? Девка, как девка.       – Кому девка, – скривился я, – а кому и не девка. По мне так кошка.       – Ну тя дурного, – Дорак рукой махнул, на небо посмотрел. – Ладно, пошли собираться. Я коней обиходил, напоил, овса да сенца задал. Не худо бы и самим что-то в брюхо кинуть. Пожрём – и на лесопилку поедем, с соседями знакомиться. Сдаётся, не зря нас туда посылают.       Вернулись мы в дом, позавтракали остатками вчерашнего ужина, припасов в дорогу собрали, ну там крупа, солонина, сухари, мясо вяленое. Прихватил котёл, миски, мочалку из какой-то жёсткой травы, что на кухне нашёл. Вышел на двор, воды из колодца подчерпнул, с помощью мочалки, песочка и мыльного порошка посуду отдраил. Да, не мешало бы нам с Дораком юнкера себе завести вот для такой грязной работы.       Дверь скрипнула, из дома Дорак вывалился при полном, так сказать, параде. При доспехе, на башке бургиньот. Вот же не терпелось человеку, тьфу ты, орку в обновы влезть. А если по чести, судари мои, что с того, что у Дорака рожа зелёная и клыки из пасти торчат, такой же он человек, что и я. Так же любит, ненавидит, страдает, эк вон как за дочь у него сердце болит. Нет меж нами никакой разницы. Может, и прав Дорак, что каджиты те же тоже люди? И пускай облик у них кошачий, а нутро-то человеческое. Да, судари мои, в странный мир я попал. И людишки здесь странные, обликом я имею в виду. Сперва посмотришь – кошки, черти, ящеры, а на самом-то деле человеки. Ох, не знаю, сумею ли я к такому привыкнуть, обживусь ли здесь? Хотя Лардук, вон, у нас прижился, и неплохо. Ну а я чем того Лардука хуже?       Собрал я утварь, понёс в дом, как мимо Дорака проходил, не удержался, подцепил его:       – Ты с кем при полном доспехе ратиться-то собрался, воин? С белками на ёлках?       – Перед дорогой обвыкнуться малость надо, – гудит он из-за поднятого наподбородника.       – Ну, обвыкайся, обвыкайся, только шлем-то открой, а то рожу раньше времени спаришь.       Забежал в дом, утварь оставил, по-быстрому доспех вздел с обновами. К саладу мне из тех богатств, что Мельхиор на «Звезде Гельвеции» взял, отличные наголенники достались, как по мне деланные. Вышел я на двор. Отправились мы в конюшню. Смотрю, жеребчики наши стоят сытые, довольные. Приласкал я Барона, взнуздал, заседлал, Дорак своего Ур-Шага тоже быстро снарядил. С каждым разом у него всё лучше и лучше получается. Вывели мы жеребцов за ворота, я створы у ворот сомкнул, задвинул запорный брус, протиснулся в узкую калитку, которую на замок запер. Пока я с воротами возился, Дорак уже в седло взгромоздился. Ну, и я тоже махнул. Легонько Барона шпорой тронул. Проехали мы шагом, не торопясь, стремя в стремя, с разговорами. Проехали так с четверть часа, как на дорогу трое вышли. Два мужика и девка, все с луками, на поясах ножи да топорики.       – Охотники фолкритские, – говорит мне Дорак. – Подъедем, поздороваемся.       Подъехали, Дорак Ур-Шага своего осадил.       – Вальдр, Ари, Ниелс, – кричит, – что, оленинки захотелось? Зверя на меха бить, вроде как, не сезон.       Девка прищурилась, присмотрелась.       – Дорак, ты что ли? А я-то думаю, что за двемерский центурион по дороге катит.       И в меня глазом стрельнула. Тут один из мужиков вперёд вышел.       – Беда, – говорит, – у нас, Дорак. Детишки потерялись. Третьего дня две девчонки десяти лет в лес по ягоды пошли и пропали. Мы всю округу облазили – и ни следа.       – На зверьё грешите?       – Зверьё следы оставляет, – отвечает мужик, – а вот спригганы… Мы троих у Мшистой пещеры видели.       Дорак присвистнул, головой покрутил. Тут девка в разговор вступила:       – Дорак, вы, часом, мимо Мельхиоровой усадьбы не проезжали? Не видали, дома он или нет? Мельхиор мужик глазастый, может, он чего приметил.       – Помер Мельхиор, – со вздохом отвечает мой братец. – Две недели как помер. Я вот наследника привёз – Мельхиорова троюродного племянника, Ларсом кличут.       Охотнички на меня с подозрением глядят, оценивают, что я за птица.       – Да вы не сомневайтесь, – гудит Дорак. – Он один из наших.       Вижу, расслабились охотнички, поверили.       – Мы сейчас на Полулунную лесопилку едем, – продолжает Дорак, – с соседями познакомиться. Может, порасспрошать их по вашему делу?       – Порасспрошай, – девка головой кивнула. – Мы вон на той опушке, – махнула рукой в сторону леса, – передохнуть встанем. Ежели чего узнаешь – заедь.       – Ладно. А хозяев-то как звать?       – Хозяина – Херн, хозяйку – Херт.       Распрощались мы с ними, порысили дальше.       – Не нравится мне эта история, – ворчит братец. – Детишки вот просто так без следа не пропадают.       – Может, и правда спригганы? – предполагаю я. – Этим тварям без разницы, что дитё, что не дитё.       Дорак глядит на меня удивлённо:       – Они что, у вас тоже водятся?       – А куда от них денешься?       Проехали мы ещё где-то четверть часа, свернули на утоптанную тропу, что от основной дороги влево убегала. По той тропе выехали на полянку, где у самого истока Белой эта самая лесопилка и стояла. С виду лесопилка как лесопилка, ничего особенного. И тут, судари мои, чувствую я, как по желобку вдоль хребта у меня знакомые мурашки побежали. Вот же зараза! Привстал я на стременах, головой верчу, осматриваюсь. Тут дверь хибары отворилась, и выходит из неё баба. Молодая или старая сразу и не поймёшь, чумазая какая-то. Подался я чуток вперёд, прищурился. Ох ты, сучья мать, а у бабы глаза оранжевыми свечками горят. На свету, правда, не шибко заметно, но если приглядеться, то углядеть можно. Барон подо мной заплясал, копытами землю рыть принялся, всхрапывает, зубы щерит. Я повод на себя выбрал, сдерживаю его. Баба подошла, остановилась перед самой конской мордой, улыбнулась, не разжимая губ.       – Боги мои,– говорит радушно так, ласково. – У нас гости. Может, останетесь ненадолго, отд…       Не договорила. И вообще зря она так близко к моему жеребцу подошла. Отпустил я повод, Барон на свечу вскинулся, ударил передними копытами. Череп у бабы гнилым орехом треснул. Тут у меня по спине вторая волна холода прошла. Повернулся я в седле и вижу, как от пилорамы к нам черноволосый жилистый мужик бежит с горящими, как и у бабы, глазёнками. Похоже, хозяин Херн припожаловал.       Дорак молодцом оказался. Левой повод натянул, удержал взвизгивающего, крутящегося под ним Ур-Шага, привстал на стременах, правой топор из-за пояса выхватил, метнул. Топор в воздухе прогудел и мужику прямо в лоб вошёл. Беднягу Херна аж назад откинуло. Опрокинулся он на землю, спиной по травке проехался, засучил ножонками и замер.       Дорак спешился неторопливо, стянул латные перчатки, отщёлкнул запорный крюк бургиньота, наподбородник на петле в сторону откинул, шлем с головы снял, на переднюю луку седла повесил. Провёл ладонью по сивым, потемневшим, влажным от пота волосам.       – Осмотреться, – говорит, – тут надо. Кажется, догадываюсь я, куда детишки бесследно пропали, – сплюнул под ноги.       Склонился я в седле, посмотрел на Херт. Хорошо её Барон приласкал. Правый глаз у неё из глазницы выскочил и висит на красной нити, нос и переносица вовнутрь черепа вдавлены.       Спрыгнул с седла, расстегнул подбородный ремень, шлем с головы снял и говорю:       – Боюсь, найдём мы с тобой два обескровленных трупика, это в лучшем случае, а в худшем – полуобглоданные костяки.       Дорак скривился, дёрнул подбородком, ничего не ответил и к дому пошёл. Дверь с ноги распахнул, вошёл вовнутрь, я следом протиснулся. Осмотрелись – дом, как дом, никакого намёка на вампирскую породу хозяев. Не богато, но прибрано всё, чистенько так.       Тут Дорак на корточки перед каким-то ларём присел, махнул мне рукой.       – Ларс, взгляни.       Подошёл я и вижу – ларь на люке в полу стоит.       – Дорак, говорю, – чует моё сердце, что ларь этот неспроста на лаз в подпол поставили. Давай-ка сдвинем его да внизу хорошенько пошерстим.       Навалились на ларь, тяжёлый зараза.       – Пошёл, пошёл! – пыхтит Дорак. – Давай! Ещё немного.       Слава богам, сдвинули мы эту тяжесть в сторону. Дорак зажёг масляную лампу, найденную здесь же в доме, принялся по лесенке вниз спускаться, ступенями скрипеть. Я у люка на коленку встал, жду. И пяти минут не прошло, как Дорак снизу орёт:       – Детишек нашёл! Живы! Принимай!       Склонился я над тёмным квадратом лаза, девчушку подмышки подхватил, вытащил, уложил на пол. Жива. Но бледная, квёлая, глаза пустые. Или зельем каким опоили, или заклинанием одурманили. Осмотрел её внимательно – следов укусов не видать. А вот это странно.       – Ларс, держи вторую.       Принял и её. Такая же.       Дорак из подпола вылез, пыль да паутину с волос стряхнул.       – Что с ними?       – Одурманены. Выносим их на воздух, может, там побыстрей в чувства придут.       Подхватили девчушек на руки, вынесли из халупы, усадили на травку. Легонько по щекам похлопали. Смотрю, глазёнки у них жизнью засветились. Тут одна, та, что постарше, и спрашивает:       – Дядечки, вы за нами пришли? Тётушка Херт говорила, что нас в большой замок на острове подле Слитьюда заберут, где Великий Господин нам новую жизнь даст и бессмертными сделает.       Переглянулись мы с Дораком и в один голос выругались. Грубо и грязно.