Вассал Удачи

      То, что со мной неладно, я понял, когда мы девчушек охотникам привезли. Охотники – они же люди своеобразные, без охоты не могут, вот, пока мы на лесопилке с хозяевами знакомились, и завалили молодого олешка, телёнка годовалого. Освежевали его, разделали и самые сладкие кусочки над костерком повесили. Ну а когда мы им пропажу привезли, они, понятное дело, нас к столу на радостях пригласили. Никогда я, судари мои, помня старую солдатскую мудрость – ешь, когда есть чего, и спи, когда можно – пожрать не отказывался, а тут меня от запаха съестного прямо замутило. Тошнота волнами к горлу подкатывает, голова кругом пошла, перед глазами всё плывёт, во рту пересохло и горечь такая, кожа холодным липким потом покрылась. Слабость на меня навалилась, руки-ноги точно ватные, внутри всё мелкой дрянной дрожью трясётся. Ну а как обратно к лесопилке поехали, чтобы гостей из замка дождаться, совсем мне худо стало. Понял я тут, что со мной случилось. Знал, конечно, что от того, чем я последние пять лет занимался, вот такая зараза запросто приключиться может. Но мысль эту от себя всегда гнал, мол, минует меня чаша сия. Не миновала! Гляжу я на Дорака – и запах этот резкий пряный чувствую. «Эх! – думаю. – Мне бы только разок! Всего глоток один!» И всем своим нутром ощущаю, как у него… во фляге выпивка плещется. Ну а вы что подумали, судари мои? Присмотрелся, а у Дорака на правом плече здоровенная рыжая крыса сидит. Крыса на задних лапках приподнялась, воздух нюхает, длинными усами шевелит. Потом уселась на гузку, голый хвост вкруг себя обернула и умываться принялась. Моется, а сама на меня чёрными бусинами глаз сверкает. Умылась и спрашивает ехидно, тоненьким, таким противным голоском:       – Что вылупился, пьянь? Крысы не видел?       – Да пошла ты, голохвостая! – отвечаю я.       Мороки у меня и раньше случались, но тогда меня Бычок с Эгилем зельем отпаивали. А сейчас?       Дорак через плечо обернулся, посмотрел на меня.       – Ты с кем разговариваешь, братец?       – С крысой.       – С крысой? С какой крысой?       – Той, что у тебя на правом плече сидит.       Он глаз скосил, плечо осмотрел, вздохнул.       – Понятно, – попридержал Ур-Шага, подождал, когда я с ним поравняюсь, и спрашивает:       – Ты сколько, Ларс, пил, до того как сюда попасть?       Я лоб наморщил, брови нахмурил. Продумал и отвечаю:       – Да где-то с месяц. Рейдов тогда не было, вот я и позволил себе расслабиться.       – Понятно, – Дорак головой покачал. – Ладно, поехали на лесопилку. Пока время есть, будем тебя в чувство приводить да разум на место ставить.       – Хорошо, – соглашаюсь. – Только, Дорак, дай ты мне, ради всех богов, наших и ваших, из фляжки хлебнуть!       – Вот те фляжка! – и сует мне под нос кукиш.       – Да ты на это взгляни! – и, в свою очередь, сую ему под нос растопыренную пятерню с пляшущими пальцами       – Эк, как тебя скрутило, только выпивка тебе не поможет.       – Не поможет? – скриплю я зубами. – Понимал бы чего!       Дорак ничего не ответил, молча развернул Ур-Шага, толкнул его пятками под бока и порысил к лесопилке. Тащусь я за ним следом, жгу широкую спину ненавидящим взглядом, а крыса на Дораковом плече знай надо мной потешается, хихикает и тычет в меня пальцем. Ну, зараза! Погоди, доберусь я до тебя. Дай только срок.       Подъехали мы к лесопилке, я кое-как с седла сполз, повалился на лавку, что у стены халупы стояла. Дрожащими пальцами с грехом пополам расстегнул подбородный ремень салада, стащил шлем с головы. Гудящим затылком к тёплым брёвнышкам прислонился, глаза прикрыл. На моё счастье от озера прохладный ветерок подул, тут мне полегче немного стало. Дорак жеребцов расседлал, пустил их на лужке пастись, достал из вьюков мешочки, видать, с какими-то снадобьями.       – Подожди немного, – говорит. – Я сейчас отвар приготовлю.       – Нахрен мне твой отвар нужен! Лучше водки дай, целитель хренов!       Зашёл он в хибару, дверью за собой хлопнул. Остался я один. Нет не один, с крысой. Смотрю, а к ней две товарки присоединились, такие же мерзкие, как и она сама. Крысы пошныряли у самых моих сапог, потом встали рядком, поднялись на задние лапки, передние друг другу на плечи положили, приплясывать принялись и запели, писклявыми голосками:       Вот он Избранный сидит – вот урод!       Будет Мама слёзы лить       Да сыночка хоронить,       Потому что сын её – идиот!       И куда ты ни пойдёшь,       Ни за грош ты пропадёшь!       Не везёт тебе, не везёт!       Подпрыгнули разом, вкруг себя обернулись, лапками притопнули и опять затянули:       Ларс в Скайрим приходил, дурень меч прихватил!       Всё мечтал спасти принцессу – идиот!       Дурень меч прихватил да браслетик свой носил,       Но Пророчество невежду убьёт!       Ты не шастай по углам,       Как цыплёнок сгинешь там,       Не везёт, дураку, не везёт!       Вот придёт твой смертный час,       Сразу вспомнишь ты о нас!       Поглядите, народ – люди, что за идиот!       Не везёт, дураку, не везёт!       Подхватил я с земли горсть камней и принялся ими в крыс швыряться. Да разве попадешь? Вертлявые суки! Как я ни выцеливал, один хрен мажу. Крысы давай по-новой надо мной глумиться. Хлопают себя лапками по гузкам, языки показывают.       Дверь скрипнула, из халупы Дорак вышел, в руках жестяная кружка, над которой пар клубится.       – Ты с кем воюешь?       – С крысами! Глумятся надо мной!       – На-ка выпей, – сунул мне в руки кружку. – Глядишь, отстанут.       Пригубил я тот отвар, судари мои, и чуть не блеванул. На вкус – как застоявшаяся, нагретая солнцем вода из крепостного рва, да ещё и кошатиной отдаёт. Ох, и намучился я с этим отваром. Ладно бы холодным был, можно было бы кружку залпом опрокинуть, а он горяченный. Я его глотаю, а он обратно, я глотаю, а он обратно. Даже не знаю как, под пристальным взглядом Дорака и писклявое крысиное хихиканье, справился я с этой дрянью. И тут меня словно кобыла по голове копытом лягнула, перед глазами поплыло всё. Единственное, что увидеть успел, перед тем как отрубиться, как крыса, уперев лапки в бока, точно сварливая деревенская баба у колодца, принялась о чём-то с Дораком собачиться. Дальше темнота.       Очухался я только вечером. Голова ясная, работает чётко, как гномий механический хронометр. Да, похоже, что свою бочку я уже выпил, завязывать надо с хмельным, раз и навсегда. А то, не ровен час, можно так разумом двинуться, что ни одно снадобье не поможет. Посмотрел на пальцы – слава богам, не пляшут. Вздохнул я с облегчением, набил трубочку, закурил, отогнал дымом звенящих перед лицом комаров, что после того, как солнце наполовину за горизонт скатилось, с озера налетели. В густом ольшанике, буйно растущем по берегу, соловьи запели, защёлкали, зацокали, засвистали, выводя замысловатые коленца. Ага! Раз соловьи поют, значит, сейчас либо конец мая, либо начало июня. А Дорак сетовал, когда мы про барсучье сало разговаривали, что, мол, лето, барсук жиру ещё не нагулял. Значит, июнь. Точно, черёмуха-то уже отцвела.       Дверь лачуги скрипнула, и на двор Дорак вышел с большой глиняной миской в руках. Над миской ароматный парок вьётся. В животе у меня заворчало, судари мои. Дорак посмотрел на меня внимательно, рядом на скамью опустился, протянул миску.       – На, похлебай горячего.       Я миску принял, глаза опустил, со стыда готов сквозь землю провалиться.       – Дорак, – говорю, – брат, спасибо тебе. И прости меня. Сломался я. Всегда себя сильным считал, а на поверку жиже дерьма оказался.       Он вздохнул, по обыкновению своему подбородок пальцами потёр.       – Не сломался – согнулся. Жить не хотел, потому как смысла жизни не видел.       – А как-кой он этот смысл?! Месть?! Я здесь хоть до посинения упырей резать буду, но до убийцы жены и сына не доберусь. В чём тогда смысл, Дорак?       Дорак плечами пожал, прищурился, долго молча смотрел на алую полосу догорающего заката.       – Не знаю, Ларс, не знаю. Но неспроста же тебя сюда привели. Видения твои, сны, встреча наша – всё неспроста. Так что голову не ломай – поживём, увидим.       – А ты сильный, брат. Не сломался, не согнулся.       – Хе-хе, – усмехнулся горько. – Думаешь, я не пил, когда всё это случилось? Просто меня, брат, дочери остановили… Ладно, хватит трепаться – ешь давай, пока не остыло.       Взял я костяную ложку, подчерпнул наваристого мясного бульона, щедро приправленного обжаренным диким луком и морковью, кивнул на стену халупы и спрашиваю:       – Ты, часом, мясо не у этих взял?       Дорак на меня глаза выпучил. Постучал себя по лбу кончиками пальцев:       – Сдурел? – скривился, сплюнул. – Оленина, что охотники дали.       Вздохнул я с облегчением и с аппетитом за еду принялся. Ну и хороша похлёбка, знатный из Дорака кухарь. И пяти минут не прошло, как я по дну миски ложкой скрести принялся. Выхлебал жидкое, сжевал здоровенный кус разваренной оленины, сыто рыгнул, деликатно прикрыв рот ладонью.       – Дорак, – спрашиваю, – а месяц нынче какой?       – Месяц Середины года, – увидел моё недоумение и поясняет: – Шестой из двенадцати с начала года.       Понятно. Правильно, значит, я рассчитал – июнь.       – А число?       – Пятое, день – лордас, шестой из семи в неделе.       Эге, это у нас суббота получается. Отставил я в сторону пустую миску, ложку облизал, бросил её в миску, вытянул из ножен цахес, из подсумка на поясе достал точильный брусок и принялся лезвийные кромки в порядок приводить. Этим я, судари мои, могу часами заниматься. Вот так плавными, ласкающими движениями клинок до бритвенной остроты доводить, чтобы он под собственным весом мог конский волос, лежащий на поверхности воды, рассечь. Приласкал клинок, поднял с земли пёрышко, дождался, когда ветер стихнет, пёрышко отпустил. Закрутилось оно в воздухе, спустилось плавно вниз, коснулось лезвия и надвое распалось. Убрал я брусок, Нарвала в ножны вложил, закурил.       Догорел закат, отсветы его над зубчатой стеной тёмного ельника погасли. К соловьиным трелям протяжная, тоскливая совиная перекличка присоединилась. Где-то в глубине леса заухал, захохотал филин. На противоположном берегу Белой запел волк. Есть что-то жуткое и одновременно завораживающее в этом пении, начинающемся низкими, вибрирующими нотами у самой земли и поднимающемся всё выше и выше к тёмному звёздному небу, к лунам высоким дрожащим звуком. Пел самец, призывая подругу, и она вскоре ответила ему, поддержала своим голосом его пение.       – Ох, – тихо прошептал Дорак. – У меня от этого дуэта прямо мороз на коже.       От озера резким порывом налетел ветер, сдул в сторону надоедливо звенящих комаров, зашумел в еловых ветвях, зашелестел листьями ольх. Близилась полночь.       – Как думаешь, – спрашиваю я Дорака, – гости сегодня пожалуют?       Натянул на голову плотно прилегающий шаперон*, надел салад, пряжку у ремня застегнул. Поднялся с лавки, подпрыгнул пару раз, наклонился, присел, плечами повёл, разминаясь. Дорак тоже поднялся, бургиньот надел.       – Должны, – отвечает. – Не до конца же времён девчушек в подполе держать.       И только он это сказал, как в воздухе запах как после грозы разлился. Раздалось низкое гудение, и над поляной перед домом призрачный чёрно-синий овал задрожал. Из того овала трое вышли. Обнажили мы клинки и шагнули им навстречу.       ========================================       Шаперон* – средневековый головной убор в виде капюшона с пелериной. Часто использовался как подшлемник.