Правильный выбор

— Кэти, куда ты меня тащишь? — Я подумала, что ты просто обязан это увидеть. Кэти болтает без умолку, а Оливер чувствует, как у него ломит в висках — голова раскалывается. Ему бы, напротив, поскорее свалить домой, но Белл не хотела его отпускать, умоляла пойти с ней, сославшись на то, что это дело чрезвычайной важности. Они петляют по улицам Лондона — Оливер понятия не имеет, что это за район и зачем они здесь вообще. Просто позволяет ей себя вести — ему уже от неё не отделаться. Они останавливаются перед входом в неприметное здание. Оливер ожидает, что внутри будет немноголюдно, даже пусто, однако там небывалое оживление — люди разного достатка и статуса, а также возраста обсуждают друг с другом что-то, изредка поглядывая на фотографии на стенах. Выставка. Кэти привела его на выставку. — И зачем мы здесь? — Ты всё сейчас увидишь сам. Они проходят мимо разных картин, и Оливер, ничего не смыслящий в искусстве, понимает: здесь представлены работы абсолютно разномастных, не похожих друг на друга фотографов. Они поделены на своего рода сегменты. Он уже было думает вскипеть и высказать всё, что крутится на языке, когда… — Это же я, — выдыхает изумлённо. На одной из фотографий — он сам. Совершенно точно он. Он подставляет лицо снегу, радуясь наступлению зимы. Улыбается, жмурится слегка. Снежинки на лице, путаются в щетине, касаются чуть отросшей чёлки. Он прикрывает глаза довольно. Он всегда любил зиму. Какого чёрта?.. — Эй, Оливер, ты в порядке? — Тут указано имя фотографа? — Нет, работы анонимны, по крайней мере, на табличке ничего нет. Желание найти того, кто сделал это фото, зудит на подкорке, сверлит в ней дыру, всё жужжит и жужжит. Потому что сделана фотография явно не волшебником — она не движется, и это странно: почему он? зачем снимать в тайне? зачем выставлять на всеобщее обозрение? Нет, объективно это более чем хорошо, насколько он в принципе может судить: эмоция какой-то детской, светлой и чистой радости передаётся, резонирует в любом, кто только взглянет. Фотография вызывает улыбку. Заставляет улыбнуться так же, как улыбается он сам — Оливер украдкой наблюдал за тем, как люди подходили и всматривались в детали, свет, в эти чёртовы снежинки. — Я скоро подойду, — бросает он Кэти невзначай и направляется к девушке, которая у входа приветствует новых посетителей — она, должно быть, организатор мероприятия, а значит, сможет ему помочь. — Ладно… — растерянно бормочет она, возвращаясь к созерцанию прекрасного.

***

Оливер приходит через неделю, когда стартует вторая часть выставки в надежде, что всё же сможет разыскать таинственного автора. Кэти назвала его сумасшедшим, мол, мало ли кто его сфотографировал. Она сказала, что да, возможно, это нечестно — фотографировать втихую, но в конечном итоге, получилось великолепно, это искусство, это творческий порыв, и так раздражаться по меньшей мере глупо. Он знает: она права, но странное предчувствие не даёт ему покоя, разжижает мозг, как будто от того, что он выяснит, кто же автор, что-то кардинально изменится. Он никогда не доверял интуиции и не поддавался суевериям, и вот он тут, в магловском выставочном центре, действует несчастной Мэнди на нервы, умоляя раскрыть личность незнакомца. — Я не могу, поймите, это политика нашего руководства. Если автор пожелал сохранить анонимность, нарушать выдвигаемое им условие мы не в праве. — И вы поймите меня, это очень важно. Он осознаёт: это бесполезно. Мэнди не сдастся, будет стоять на своём до конца. — Извините, мне нужно работать, — отвечает с вежливой профессиональной улыбкой. Оливер вздыхает и решает пройтись по залу, раз уж тащился сюда. Смотрит одну фотографию за другой, невольно анализирует, какие же чувства вызывают ли у него полотна, и вызывают ли вообще. Думает о чём-то своём, не сосредотачиваясь на одной мысли. Снова он. Тот же фотограф, Оливер уверен. И снова он сам на фото. В этот раз он изображён вполоборота, он в драной майке, ему жарко. Кажется, это было в июле. Он выбрался за город, отвлечься от рутины. Захотелось подышать свежим воздухом, послушать стрёкот кузнечиков и пение птиц. Вот так банально. Его глаза светятся. Он не может подобрать слов, чтобы описать, что именно притягивает внимание, что цепляет, но оно безусловно трогает, задевает за живое. Внезапная догадка бросает в дрожь. Швыряет в мощный приступ психоза, ведь… что зимой на улице недалеко от дома, что летом за городом он был один, а значит, за ним следили?.. Он смеётся хрипло. Безумие. Он обернулся тогда, услышав какой-то неестественный шум позади себя. Ему почудилось — в этом он себя убедил почти молниеносно и больше не возвращался к этому эпизоду. Развалился на траве и смотрел на ясное, не затянутое ни единой тучкой небо. Мэнди едва не падает, когда он налетает на неё, наплевав на всё. — Я требую, — шипит он, — чтобы вы дали мне контакты этого человека. Она съёживается от его тона. Пялится в пространство за ним, шепчет тихо: — Вот же он. Оливер слышит знакомый до чёртиков голос до того, как оборачивается. — Вуд, отстань от девушки, она всего лишь выполняет свою работу. Мэнди пытается разрешить эту ситуацию с минимальным ущербом для всех сторон. — Простите, я… — Как я и сказал, — его тон неестественно тих и мягок, — всё нормально. Это я доставил вам неудобства. Мы с Оливером… знакомы, так что… Она прощается и уверенно шагает в зал — цокот каблуков постепенно затихает. В голове разрывается Бомбарда.

***

— Флинт, что ты… — Молчи, просто, сука, молчи. Губами — в его. Заткнуть протест, унять жажду, выжигающую жилы, продырявливающую грудную клетку, бьющую прямо в солнечное сплетение отправляющую его в отключку. Он задыхается. Столько лет без него задыхается. Когда думал, что ненавидит, что презирает. Когда сталкивались нос к носу, когда сыпали ругательствами — только тогда получалось вдохнуть. Насытить лёгкие кислородом и почувствовать себя ненормально живым. Целым. — Боже-е-е-е, — стонет беспомощно Вуд, сжимает пальцами ворот. Кажется, не возражает ничуть. Тянется. К нему тянется — неистово, резко, отчаянно жаждет стать ближе. Трясущимися руками расстёгивает рубашку и смотрит пьяно. — Ещё есть шанс остановиться. — Кто сказал, что я этого хочу? Прощай, здравый смысл. Прощай, адекватность. Прощай, рассудок, мы не увидимся больше. Маркус вгрызается в губы и его раздевает. Пальцами ведёт по истерично бьющейся жилке на шее, чуть надавливает и включается в игру. — Скажи мне, чего же тогда. Вуд хмыкает. В его глазах загорается опасное пламя. — Кого, Маркус. Тебя. Затмение. Полное. Он сходит с ума. Они оба сходят с ума.

***

Маркус не знает, куда себя деть. Он надеялся, что всё пройдёт гладко, и в общем-то, его личность останется инкогнито. Он и предположить не мог, что Оливер каким-то образом попадёт на эту грёбаную выставку. — Ты что-нибудь скажешь? — еле слышно давит Вуд, испепеляя взглядом. Скорее по привычке, думает Маркус. Он ведь бледный, на нём совсем лица нет. За всей бравадой, за решительностью, которой у него всегда было в избытке, скрывается страх. Он не понимает. Почему Оливер смотрит так, словно увидал призрака? Почему смотрит так, словно не может поверить? — Я тебе всё объясню, — отвечает, явно кривя душой, чтобы только успокоить Оливера. — Давай не здесь. Я живу недалеко. Оливер кивает.

***

— Неплохо устроился, — выносит вердикт Вуд, когда они заходят в его квартирку-студию. — Здесь живут одни маглы, правильно? Маркус вздыхает. Это же Оливер, чего он ждал? Что он заткнётся, что умерит своё любопытство, что не станет задавать вопросов? Трижды ха. — Да. — Ясно. Они пьют чай, бросая друг на друга нервные взгляды. Никто не решается начать разговор. — Почему фотография? Вуд встаёт и осматривает комнату, как если бы ему было крайне важно отвлечься, не дать мыслям сожрать себя заживо. Его движения дёрганые, напряжённые. — Это вышло случайно. В первый раз. Не хочу вдаваться в подробности, но я… я не хотел всего этого. Оливер не придирается больше, не просит подробностей — верит. Он ему верит. Оборачивается и глядит будто насквозь. Пытается рассмотреть, распознать что-то, за что зацепился. Маркус помнит этот его ты-не-скроешь-ничего-от-меня взгляд. — Почему я? В двух словах — куда больше, чем может показаться на первый взгляд. В двух словах — целый шквал вопросов, который обрушивается на него, пригвождает к месту. — Я… я просто… — Ответь мне, Маркус. — В тоне — сталь, в нём ядовитый холод. — Почему ты пропал, не сказав, что хочешь забыть о волшебном мире? Почему тогда сбежал, оставив меня в сраном отеле одного? Моргана… Он не ожидал услышать именно это. Он… он всё это время считал, что не нужен, что это не больше, чем секс на одну ночь, что Оливер не придаст этому значения. — Я думал, — произносит тихо-тихо, — что для тебя это не имеет значения. — Ты решил сам, — цедит, отворачиваясь. Задевая взглядом по касательной то, что лежит на столе, не предназначенное для чужих глаз, только-только проявленное… — Ты не спросил меня, ты же, нахрен, ни о чём не спросил. — Я думал, что всегда был тебе безразличен! — Он взрывается не в силах больше сдерживаться. — И ты ни словом... никак не дал мне понять, что это не так. — Ублюдок… и теперь ты валишь всю вину на меня… — горько шепчет и замолкает. — Это… это же… я. Так много… Маркус подходит к нему и уже было пытается забрать снимки, разбросанные по столу. Тянется к фотографиям, и Оливер перехватывает его руку. Сжимает до боли запястье. — Ты следил? — У него застыли в глазах слёзы, и смотреть больно. Невыносимо. Но Оливер не даёт отвернуться. Нет, это было бы слишком просто. — Я не нарочно… я… Пожалуйста… — просит он, умоляет покончить с расспросами. Он задыхается снова. Лёгкие горят, и каждый вдох режет, кромсает. Он задыхается. Потому что они впервые за долгое время так близко друг к другу, и такой злющий, требовательный Оливер откликается неимоверно тёплым чувством внутри. Тем, что незримой нитью связывало его с миром магии. Вопреки стремлению разорвать, покончить, сбежать оттуда. От друзей, отвернувшихся от него после войны, от пустого существования, от лицемерных улыбок и фальшивого участия. От гнетущего чувства беспомощности и мерзкой тошноты. От себя. И почти получилось, если бы не... ...если бы не увидел Оливера той клятой зимой. Счастливого, улыбающегося первому снегу. Невероятного. Сделал фото раньше, чем успел себя остановить.Проследил до дома, наложив временные чары невидимости. Усмехнулся ироничности ситуации. Периодически возвращался туда, и если удача ему улыбалась, получалось подловить, запечатлеть, сохранить на память, освежить её, воскресить то, что и так едва не слепило. И в очередной раз убедиться — безумец. Он лишался последних крох здравомыслия и трусил, потому что не готов был услышать отказ. Он не предполагал взаимности, и это его практически убило. Страх чуть не заглотил его целиком. Он боится и сейчас. Боится, что капкан захлопнется, и он уже никогда не вдохнёт. — Я искал тебя, — дрожащим голосом сообщает Оливер. — После той ночи. Я искал тебя. И никто не знал, никто не мог мне помочь… мне было так дерьмово без тебя, блять… — срывается и ударяет кулаком по столу. Рычит. Ударяет снова и снова в припадке. — Я лез на стену... я, сука, сходил с ума... думал, тронусь... я чуть не рехнулся... без тебя... Маркус не знает, стоит ли ему это делать. Но он не хочет, чтобы ему было больно, чтобы он мучил себя. Отстраняет его руку перед очередным замахом, подносит к губам. Целует. — Прости меня, Олли… Прости меня. Оливер вдруг меняется в лице, и злость гаснет, выгорает в два счёта. Её больше нет. — И ты меня. Я должен был тебе сказать, что чувствую. Это было нечестно по отношению к тебе. К нам. Сердце Маркуса стремительно падает в пятки. — Нам? — Я тебя всё ещё… и если ты по-прежнему... Маркус не даёт ему договорить. Он целует его. Руки Оливера — везде, и касания обжигают. Он весь — впаян, вплавлен, он не хочет совсем отрываться. Он разжигает пожар, он горит, он тянет его за собой. Неужели он действительно думал, что получится отказаться? Долгие месяцы без него кажутся абсурдом, больной фантазией, затянувшимся сном. Маркус дышит снова. Дышит им. Он безумец, он это понял давно. Ну и пусть. Ему всё равно.