Только Миша. Только хардкор

Мишин шепот обжигает ухо, расходится по телу волной мурашек, отзывается тянущим чувством внизу живота. Коллинз рывком тянет Дженсена на себя, и тому приходится перекинуть через него ногу, после чего он оказывается сидящим верхом на Мише. Тот, кажется, именно этого и добивался. Футболка Эклза летит в сторону, а Мишин язык, этот чертов язык, принимается изучать его соски. Последние доводы рассудка о том, что что-то не так исчезают под этим горячим напором. Миша просто поднимается, подхватывает Дженсена, будто девчонку, весящую от силы килограмм пятьдесят, и почти тут же опускает на диван, вжимая в него своим телом. Целует так, как никто до него не целовал — покрывает быстрыми невесомыми поцелуями щеки, шею, уши, плечи, возвращается к губам, прикусывает их, тянет, ненадолго углубляет поцелуй, изучая рот Дженсена языком, и снова бесконечные легкие, немного щекотные поцелуи. В джинсах тесно, неудобно, жарко, и едва Эклз успевает об этом подумать, Миша буквально рывком сдергивает их с него вместе с бельем, в считанные секунды справившись с пряжкой ремня. Поцелуи спускаются ниже, на грудь, на живот и… Дженсен вскрикивает, когда Миша прикусывает бедренную косточку, одновременно накрывая горячей ладонью уже до боли напряженный член. Миша вновь приближает свое лицо, и, запечатлев на губах Дженсена быстрый поцелуй, хрипло выдыхает ему в самое ухо: — Шшшш, стенки-то тут тоненькие… Да и ты, кажется, не запер дверь. Эта ситуация должна вызывать по меньшей мере панику. Ведь если кто-то слышал его крик… И в любой момент сюда могут ворваться. Но Эклз только рычит в ответ — возможность быть застуканными только еще больше возбуждает. Эклз толкается в Мишину руку, прося большего. Коллинз медленно садится, разводит ему ноги, гладит внутреннюю поверхность бедер и замирает, любуясь открывшейся ему картиной. Дженсен смущается, зажимается, но Миша удерживает его ноги, снова успокаивающе гладит. А картинка действительно очень возбуждающая: горящие огнем щеки, зеленые глазищи, огромные, потемневшие, смотрящие жадно, с неприкрытым желанием, идеальные губы, которые Дженсен все чаще облизывает. Ох, эти губы… Коллинз представляет их на собственном члене и задыхается от нахлынувшей волны возбуждения. Сам он все еще полностью одет, а тело просит большего контакта. Миша стягивает рубашку через голову, не заморачиваясь расстегиванием пуговиц, и возвращается к приостановленной прелюдии. Поцелуи, поцелуи, поцелуи… Шея, плечи, руки — тут остановиться, облизать Дженсену пальцы, вырвав у того низкий гортанный стон, едва уловимо коснуться губами раскрытой ладони — потом живот, внутреннюю сторону бедер и, наконец, прикоснуться губами к головке. Дженсен вскрикивает и заходится мелкой дрожью, когда Миша проводит языком по всей длине члена, дразнит уздечку, обхватывает губами головку. Это сводит с ума, алкоголь в крови добавляет огня, все так сладко, горячо, влажно, безумно. Миша насаживается ртом на член, и Дженсен в нетерпении начинает подмахивать бедрами. Коллинз снова удерживает его, с влажным звуком выпускает член изо рта, но лишь на секунду, чтобы облизать свои пальцы, а потом возвращается к своим жарким ласкам. Влажный палец касается сжавшегося колечка ануса, и Дженсен в напряжении замирает. Миша вводит палец осторожно, на одну фалангу, немного ждет, гладит, растягивает, отвлекая от неприятных ощущений умопомрачительным минетом. Эклз стонет, когда палец входит в него полностью. Ощущения новые, незнакомые, непонятные, болезненные, но на контрасте к ним — горячие губы, ласкающие член, наглый язык, проходящийся по самым чувствительным местам. Миша добавляет второй палец слишком резко, и у Эклза на глазах выступают слезы, но он уже сам насаживается, распаляемый нахлынувшей похотью. И третий палец проникает уже совсем легко. Миша действует четко, размеренно, хотя любой нормальный человек уже давно сорвался бы. Но слово «нормальный» применимо к кому угодно, только не к Коллинзу. Эта мысль единственная ввинчивается в воспаленный от страсти и алкоголя мозг. Ненормальный… Миша вдруг убирает пальцы, улыбается, как чеширский кот, рывком переворачивает Дженсена спиной к себе, придерживая за бедра, и резко входит. Стон разбивает ночную тишину. А стонет Дженсен от боли. Коллинз поспешно зажимает ему рот ладонью и замирает, давая время привыкнуть. Наваливается сверху, целуя напряженно сведенные лопатки, шею, плечи, выдыхает в ухо: — Прости. Невозможно сдержаться. Ты такой… Какой, Дженсен услышать не успевает, потому что внезапно подавшись навстречу Коллинзу, вырывает у того громкий сладкий стон, от которого сам едва не кончает на месте. Этот жест Миша рассматривает как разрешение, и начинает медленно двигаться. Слишком медленно, плавно, тягуче, словно издеваясь. Что, Троллинз он и в постели Троллинз, без этого никак, да? Эклз ерзает, хнычет, дергается навстречу. Перед глазами — туман накатывающего экстаза, все ощущения сводятся к чувству заполненности и горячим рукам, хаотично елозящим по спине и бокам. Миша все-таки ускоряет темп — его выдержка тоже не безгранична. Дыхание у обоих сбивается и звучит почти в унисон — хриплое, прерывистое, клокочущее, периодически срывающееся в короткие гортанные стоны. Дженсен кончает чуть раньше, даже ни разу к себе не прикоснувшись. Тело прошивает волной оргазменных судорог, лишь усиливающихся от того, что Коллинз все еще продолжает двигаться. Но его движения уже рваные и хаотичные, ритм сбитый, как дыхание, короткие ногти впиваются в бока, Миша рычит, вжимается, входя до упора, и тоже кончает, захлебываясь собственным стоном. Дженсен успевает обернуться и увидеть этот момент — полыхнувшие темным грозовым небом распахнутые глаза, приоткрытые влажные губы, темную прядь волос, прилипшую к вспотевшему лбу. Мог бы — кончил бы еще раз от одного только этого зрелища… Какое-то время они просто лежат обнявшись, хотя хочется в душ. В голове на удивление ясно и пусто. Никаких вопросов и терзаний, все как-то логично и правильно… И Эклз, совершенно обессиленный, засыпает в кольце сильных рук.