Дети угасшей эпохи

      «Из дня сегодняшнего сложно представить, что Белый Путь некогда был религией слабых и обездоленных. Сегодня Белая церковь имеет представительства во всех концах света и фактически держит религиозную монополию на нашем континенте, отводя лишь небольшой уголок раскольникам-велкианам. А ведь когда-то Белый Путь начинался с маленькой кельи в Лотиане, где горстка храбрых людей образовала пакт над белым кругом, поклявшись бороться с тиранией и искать силу Первородного Пламени, которая даст миру новую надежду. Первосвященник Лливелин, владыка Гвин, его будущая супруга Морвен, Изалита, Нито, Велка и незаслуженно забытый хозяин Тёмной души, для которого церковь изобрела эвфемизм «Таящийся карлик». Семеро верных, поставивших на кон саму свою жизнь.       Принято в первую очередь уравнивать белый круг с символикой нимба, которая потом развилась в церковной иконографии, но в нём присутствует ещё один важный символизм: идея равенства. Те, кто стоят в кругу, не имеют над собой главного, а даже если избирают себе лидера, то лишь как первого среди равных.       Именно эта идея стояла в первооснове Белого Пути: все верующие равны друг другу, вне зависимости от пола, возраста, статуса, невзирая на то, облачены ли они в царские шелка или нищенское рубище. Каждый из них в равной мере обладает человеческим достоинством и благодатью. Если нам, схизматикам, что-то и заимствовать из первооснов, то я бы поспорила, что эта мысль — первейшая кандидатура.       Среди многих диссидентов от клира распространено убеждение, что раз церковь забыла о своих основах и погрязла в коррупции и догматизме, то надо вернуться к этим основам, очистив веру от всего лишнего. Идея здесь такова, что если вероучение искажено церковью, то надо обратиться к его изначальному, «чистому» варианту — и я видела не одного свободолюбивого схизматика, убеждённо отстаивающего эту концепцию.       Я же считаю, что сама идея «золотого века» глубоко ошибочна в своей основе. В предыдущих записях я уже отстаивала тезу о том, что эта идея предлагает людям идеализированную картину, не существовавшую в реальности — сладкую ложь, за которую соблазнительно уцепиться. Я также считаю, что идея «золотого века» неизменно приведёт к идее об исключительности: ведь если только там, в первооснове заключается «истинная суть» веры, значит, всё остальное — наносные примеси, и нужно будет рьяно и беспощадно очищать от них «истинную веру». И хотя я всецело разделяю тезу о том, что современная церковь растленна и деспотична по своей природе, идея очищения и возвращения к старому — это верный рецепт беды.       По сути своей, она работает так же, как реваншистские идеи самодержцев. Даже если она поможет нам скинуть ярмо гнилой догмы, в конце концов она приведёт к такой же догме — только содержимое будет отличаться. Это закончится такими же гонениями раскольников и иноверцев, таким же остракизмом тех, кто не вписывается в рамки — и над нами снова окажутся такие же цепные псы, которые ныне служат Белой церкви. Вместо того, чтобы дать людям свободу, которой они так жаждут, эта идея приведёт к новому витку закрепощения умов и душ. Она может послужить хорошим тараном, которым мы снесём ворота нашей темницы, но это не та основа, на которой можно построить здоровое, справедливое общество.       Но, что ещё важнее лично для меня, так это то, что идея «золотого века» — регрессивна. В ней нет настоящего творчества и созидания, потому что она обращена в прошлое, а не в будущее. А это, как мне кажется, расходится с нашей главной задачей: предложить людям видение будущего. Не химеру из прошлого, порождённую нашим коллективным умом на основе избирательного чтения первоисточников (а ведь это то же самое, что делает церковь!), а именно видение будущего.       Именно с этого и начинался Белый Путь: он был новым обещанием миру — обещанием надежды. Именно это обещание давало людям силы и вдохновляло их сопротивляться несправедливости, тирании и угнетению. Белый Путь говорил о том, что правда — на стороне слабых и угнетённых, и есть в мире иной путь, чем право сильного.       Мы должны дать миру столь же сильное обещание — новое и выстраданное нашим веком, даже если оно будет опираться на тот же бессмертный принцип. Люди понимают, что перемены необходимы, а именно новое, а не старое разжигает надежду на перемены. Сформулировать такое обещание — наша первоочерёдная задача.       Какие компоненты должны быть у этого обещания? Сегодняшняя тирания драконов — это деспотизм церкви и отдельных монархов, а коррупция и неравенство процветают, как никогда прежде — и потому идеи свободы и равенства будут столь же актуальны, как и тогда. В этом сходятся практически все диссиденты.       Что нового нам следует добавить к этой формуле? Убеждена, что к идее равенства подойдёт также идея терпимости: благодати заслуживают не только лишь верующие, но все люди — вне зависимости от того, как и во что они веруют. Мне не пристало сетовать на то, что центральная идея Белого Пути была в чём-то несовершенна: она отвечала на вызов своего времени. Сделать от неё следующий логический шаг, заявить о том, что мы понимаем и принимаем всех людей во всём их разнообразии — вот то, что позволит нам уйти от монополии на веру, от догматичности, чтобы даже само слово «ересь» стало ненужным архаизмом.       Однако я считаю, что новое обещание для нового века не может существовать, если не затронет проблему нежити — самого непонятого и самого угнетённого сословия на свете…»       

— из дневника сестры Габи.

      

***

             Лишь только Габи присела на корточки, она почувствовала на щеке тёплый солнечный поцелуй. Не успев даже поймать себя на этом, они с Солером одновременно повернулись к солнцу лицом, прикрыв глаза: чтобы не ослепнуть — и от удовольствия.       – Мы с вами, оказывается, оба подсолнухи, Солер, — усмехнулась Габи. — Хотя по вам сразу было видно.       Денёк выдался погожий, в самый раз для тёплого июньского солнца. Здесь, на обширном участке в бывшем саду поместья, было такое чувство, будто она вновь вернулась в монастырь и ухаживала там за любимыми растениями: даже архитектура с её арочными галереями и черепичной кровлей чем-то напоминала её давнишнюю обитель. Не было больше той девочки, которая надеялась найти в монастыре новый дом, уйдя от голода и холода городских улиц, но даже обращение в нежить не могло убить в ней садовника.       Ещё вчера она напросилась помочь общине с её садом: Бринн, давняя соратница Дориана и главный земледелец в общине, была вне себя от радости, когда встретила родственную душу в лице Габи. Сейчас стояла такая пора, когда нужно было выпалывать сорняки каждую неделю: дориановцы уже успели навести порядок после того, как вернули особняк, но сейчас как раз подоспели всходы с того периода, когда пропалывать грядки было некому. Уговорить Солера составить ей компанию оказалось проще простого: солнечный рыцарь вообще был лёгок на подъём — и совсем не прочь копаться в земле. Заодно будет прекрасная возможность поговорить.       И вот теперь они были здесь, поодаль от ещё парочки групп садовников, посреди картофельных грядок. Пользуясь июньской порой, тут и там зацвели одуванчики — самые надоедливые гости в любом саду или огороде. В такую погоду они могли прорасти и зацвести на удивление быстро.       – Подсолнухи? — спросил Солер. Габи открыла глаза как раз в тот момент, когда он повернулся к ней. — Это что, цветы такие?       – Угадали, — усмехнулась она. — Это из дальних краёв, за Миррой. Поворачиваются всегда к солнцу, прямо как вы.       – Ого! — Солер удивлённо улыбнулся ей. — Я и не слышал про такие цветы. А как они выглядят?       Габи в ответ указала на распустившиеся одуванчики неподалёку.       – Представьте себе вот такой жёлтый-жёлтый одуванчик, только огромный, на высоченном стебле и с большо-ой «корзинкой» семян посередине, — она очертила руками нужную форму. — Вырастают зачастую выше людей!       – Ничего себе, — Солер удивлённо покачал головой, а улыбка всё никак не сходила с его лица. — Так вот что мне на самом деле надо рисовать на щите! — Габи не выдержала и рассмеялась. — А что? Полным рыцарем я так и не стал, а для оруженосца герб в самый раз!       – А разве вас не посвятили? — удивилась Габи.       – Пока ещё нет, — пожал плечами Солер. — Это особая история.       – А расскажете?       – Охотно! Только вы, кажется, хотели научить меня выпалывать сорняки?       – Ах да! — спохватилась клирик. — Самое время прополоть эти прекрасные одуванчики, чтобы они не мешали расти картошке! День как раз солнечный, земля подсохла, можно смело работать инструментами.       – А руками не подойдёт? — приподнял бровь Солер. — У них вон листья длинные — собрал в пучок и раз!       – Можно, если аккуратно, — кивнула Габи, поднимаясь на ноги. — Но лучше вилами. Тут засада в том, что одуванчики — многолетние растения, а у них сильные корни, и даже если кусочек корня останется в земле, он снова прорастёт, и потом придётся начинать сначала.       Она взялась за вилы и демонстративно вонзила их в землю рядом с ближайшим цветком.       – Вы их вонзайте чуть поодаль от цветка, под углом, и тогда как раз подденете его вместе с корнем. Вот так, — Габи надавила на вилы, вздыбив землю. — Потом берётесь за цветок, другой рукой шатаете вилы, чтобы землю растрясти, и вот вы его и вытащили вместе с корнем. Потом только остатки земли стряхните — и туда его, — она кивнула на специально заготовленный мешок неподалёку.       – Ловко у вас выходит, — кивнул с улыбкой Солер. — А землю для чего стряхивать потом?       – Ну как же, это ведь верхний слой, самая плодородная почва — ей место на грядке, — улыбнулась в ответ Габи, передавая ему вилы. — Без цветков одуванчики узнаете?       – Да, конечно! У них очень характерные листья.       – Рада, что вы столь наблюдательны, — Габи со смешком присела на корточки и взялась за ручную мотыжку. — А я тогда остальными сорняками займусь. Только будьте поосторожнее рядом с грядками.       – Обязательно!       Солер принялся за работу. Поддерживать разговор за этим делом было легко, даже если они не смотрели друг на друга, но Габи то и дело бросала украдкой взгляды на рыцаря, улыбаясь своим мыслям. Она обратила внимание, что при всей своей силе он старался действовать аккуратно, не разрыхляя землю слишком сильно.       – Удивляюсь, как вы их только различаете, эти растения, — сказал он. — Ладно там одуванчики или чертополох, а я вот смотрю на другие сорняки и с трудом их от картофеля отличаю — только к рядам и приглядывайся!       – А вот вы, между прочим, правильно рассуждаете, — отозвалась Габи, работая мотыжкой вокруг стебля щирицы. — Если тяжело различать — опознавайте картошку по рядам. А если сомневаетесь — не стесняйтесь меня спросить. Вдруг в вас настоящий садовник пропадает?       Она переглянулась с ним, пользуясь моментом, и тепло улыбнулась: Солер в долгу не остался.       – Ну если можно, — он качнул головой и присел рядом с ней, указав на только что вырванное из земли стебель щирицы. — Вот эта штука — как вы поняли, что это не картофель? Она и по высоте почти такая же, и листья похожие…       – А-а! Это щирица, — Габи хитро улыбнулась и указала на стебель. — Вот, смотрите: у неё стебель мохнатый такой, а у картофеля более гладкий. А самое главное — присмотритесь к листьям постарше: у щирицы каждый листок — на своём длинном черешке, по отдельности. А у картофеля — вот, — она аккуратно провела рукой по листве картофеля, едва касаясь её. — На каждом черешке сразу по несколько листиков, ютятся вместе. Это называется «сложный лист».       – Вот оно что! — Солер с интересом почесал подбородок. — А как понять, что перед тобой именно сложный лист, а не просто несколько листьев близко друг от друга?       – А вы присмотритесь туда, где черешок от стебля отходит, — Габи показала ему стебель щирицы. — Видите молоденькие почки по бокам? Такие как раз рядом с листьями прорастают, — следом она лёгким движением приподняла черешок картофеля, указывая пальцем той же руки на нужное место. — А на черешках сложных листьев вы их не найдёте — там все листочки отходят от одного черешка, а не по одному от стебля.       – И правда, — усмехнулся рыцарь: кажется, ему доставляло искреннее удовольствие узнавать что-то новое. — У вас здорово получается объяснять, Габи, вам это говорили? Вы хороший учитель.       Он произнёс это так, что от близости и его доброго взгляда краска прильнула к щекам. Габи смущённо отвернулась, насилу не усмехнувшись от приятного комплимента.       – Спасибо, — сказала она, машинально дотронувшись пальцами до щеки. — Но знаете, любознательный ученик тоже на вес золота.       – Да я только рад стараться! — посмеялся Солер. — Это же интересно. Извините, что засмущал.       От этих слов Габи зарделась ещё больше: всё-таки заметил. Видимо, со стороны было слишком очевидно, что ей нравятся его комплименты, и от этого становилось страшно неловко.       – И всё равно, — продолжал Солер, — это же как хорошо надо разбираться в этом деле, чтобы вот так с одного взгляда определять…       – Это с опытом приходит, — Габи всё-таки нашла в себе силы посмотреть на него и улыбнуться. Как ни в чём не бывало, она взялась за мотыжку и продолжила работать вдоль грядки. — Сначала возилась в маленьком семейном огороде, потом в монастыре, а потом при церкви отца Люциана. Вот и научилась — да и было кому учить.       – Помню, вы мне рассказывали в тот раз, — отозвался Солер, тоже вернувшись к работе. Подвинув ближе мешок для отходов, он налёг на вилы, подкапывая очередной одуванчик. — Тоже искусство, в конце концов — такое же, как владеть оружием или музыкальным инструментом. Так что грех не отметить!       – А вы, кажется, собирались мне кое-что рассказать, — усмехнулась Габи, складывая в кучку неподалёку очередной стебель. — Насчёт вашего посвящения.       – Ах да! Видите ли, какое дело: я в известном смысле тоже схизматик для своих, хотя на это и смотрели благосклонно.       – Вот как? — Габи переглянулась с рыцарем, приподняв бровь. — Значит, и у вас в ордене есть богословские разногласия?       – Скорее, у меня с остальными, — Солер усмехнулся. — Вы не подумайте: в отличие от церкви, наш орден не пропитан парами догмы, и еретиком меня никто не клеймил.       – Но отказали в посвящении, я правильно поняла?       – Не совсем, — он на секунду облокотился на вилы, задумавшись. — Как бы тут объяснить… Поясню контекст, пожалуй: мы с орденом расходимся в том, как мы воспринимаем фигуру нашего бога — Солнечного Владыку.       – Я как раз хотела вас о нём расспросить, — покивала Габи, вернувшись к работе. — Вы всегда упоминаете его отдельно от Гвина, из чего несложно сделать вывод, что это разные боги. Кто он такой?       – Вот это — как раз тот вопрос, на который я ищу ответ, Габи, — вздохнул Солер, присев у грядки и вооружившись мотыжкой. — Вот ведь какая штука получается: он — наш покровитель, от него идёт наша сила и традиция наших чудес, к нему мы обращаем свои молитвы, а вот кто он — не знаем.       Рыцарь переглянулся с Габи, демонстрируя ей стебель щирицы и как бы задавая немой вопрос. Клирик кивнула, и Солер принялся выпалывать его из земли, продолжив говорить:       – Наш орден придерживается мистической традиции, в которой Солнечный Владыка — это фигура, специально овеянная тайной. Он — герой, который ассоциируется с силой солнца, прямо как Гвин. Согласно преданиям, он совершал подвиги в эпоху Великой Войны — и служит для нас примером доблести и взаимовыручки, но он никогда не называется по имени. Вы ведь читали вчера свиток?       – Да. Это же он там упоминается как Древний Воитель?       – Именно так. Это наше, так сказать, внутреннее имя, под которым мы его знаем, а вслух называем «Солнечным Владыкой». Чтобы церковь косо не смотрела: с таким прозвищем его легко принять за вариацию Гвина, а нас, соответственно — за какой-то своеобразный камерный культ.       – Я догадалась, — покивала Габи, сдвинувшись дальше по грядке. — Ваш свиток вообще очень интересный оказался. И притча, и эпическое сказание в одном лице! Отец Петрус был убеждён, что Древний Воитель — на самом деле Орнштейн, — она хитро улыбнулась, снова переглянувшись с Солером.       – Ха-ха, ну что ж, значит, наша бесхитростная задумка работает! Ну так вот: лидеры нашего ордена считают, что Древний Воитель благоволит нам исподволь, где бы он ни находился. А раз он себя не являет, то нам не нужно его искать, потому что в этом и есть замысел, и нам нужно просто принять его как данность. Не подвергать сомнению. Понимаете? — он выразительно посмотрел на Габи, как бы с досадой бросив очередной сорняк наземь.       – Да уж, звучит знакомо, — вздохнула Габи. — Напоминает речи ортодоксов родной церкви. А что же вы? Сомневались?       – Ещё как. Мне всё не давало покоя это противоречие: мы служим богу Солнца, чувствуем его, но не знаем даже его имени. Мы заучиваем чудеса извне канона Белого Пути, но не задумываемся над тем, откуда они пошли. Вот вы, Габи, клирик — вы мне скажите: если мы изредка, в особых случаях, чувствуем резонанс с божеством во время молитвы или совершения чуда… Как будто отдалённый голос без слов, который даёт нам понять, что мы на верном пути… это ведь значит, что где-то на свете этот бог правда есть, так?       – Это так, — покивала Габи. — У каждого божества есть осколок одной из великих душ, делающий их бессмертными. А это значит, что у них всех особая связь с Первородным Пламенем, а ведь это сама сила мироздания, пронизывающая весь мир. Так что если вы чувствуете резонанс со своим богом, то он действительно где-то есть.       – Вот и мне так показалось, — Солер разровнял землю на своём участке и снова поднялся, взявшись за вилы. — Более того — мне всегда казалось, что это… несправедливо. Наша история — нас, его последователей — словно намеренно похоронена. И мне казалось правильным не смиряться, а наоборот — найти её! — рыцарь налёг на вилы, взрыхляя землю под очередным цветком. — Раскопать, прям как вот эти корни, — он с улыбкой взглянул на Габи. — Ну, мы же одуванчики, да? А откуда мы растём? Тут понятно, что это только мои личные ощущения, но… я считал, что искать правду — это правильно. Это по-рыцарски.       – Мне нравится ваша интерпретация, — улыбнулась в ответ Габи, продолжая методично работать. — Между нами говоря, подозреваю, что верхушке вашего ордена известна эта тайная история. Примерно так же, как избранные из конклава архиепископов наверняка знают, что происходит в Анор-Лондо.       – Очень может быть, — пожал плечами Солер, стряхивая землю с корней цветка и бросая его к остальным. — Они, конечно, объясняли это тем, что это ради нашей же безопасности. Что нам нужно не привлекать внимание церкви. Вот тут-то и назревает вопрос: а почему нам надо Белого Пути опасаться? — рыцарь приступил к очередному сорняку и добавил, кряхтя. — Чего нам бояться, что они про нас что-то раскопают? Выходит, наш бог им чем-то неудобен? Может быть, он и вовсе откололся от Белого Пути, как Велка в своё время?       – Либо так, либо даже участвовал в её неудавшемся мятеже против Гвина, — ответила Габи. — Но, не скрою, довод про то, чтобы избегать пристального внимания церкви — весьма серьёзный. Велкиан они научились терпеть, потому что не могут просто так задавить, а вот культ поменьше…       – И мне этот довод тоже понятен, — покивал Солер. — Но одно дело — скрывать правду от церкви, и другое — самим её избегать: даже посвящённые рыцари, судя по всему, знают не больше оруженосцев. Вот я и стал спорить: говорил, что, может, наша задача в том, чтобы найти этого бога. Ведь если мы утверждаем, что делаем благое дело от его имени, то нам не нужно его стыдиться!       – Знаете, есть в этом что-то, — кивнула Габи, вытащив из земли очередной сорняк. — Самое лучшее оружие любой деспотии — это страх. Сделать так, чтобы не тебе пришлось затыкать людям рот, а чтобы они сами его себе затыкали заранее. Боялись говорить, а потом и думать.       – Вот-вот! Для рыцарского ордена мне такое кажется постыдным. Должен же быть способ и защитить своё наследие, и не избегать его! Но ведь мы не можем его защитить, если сами его фактически не знаем? — он развёл руками и снова присел работать у грядки, помогая Габи. — Не подумайте, что я вдруг перевожу тему, но… вы говорили, кажется, что вам в моём свитке что-то показалось интересным? Можно полюбопытствовать?       – Конечно! — улыбнулась Габи. — Знаете, тут даже из одного текста напрашиваются выводы: если Древний Воитель одолел дракона с помощью молнии, а потом ещё и научил других её применять, это скорее всего значит, что он научился этому чуду у самого Гвина — или у кого-то из его ближайших соратников. И либо он знал полноценное Солнечное Копьё, а людям передал более простую, ослабленную версию, либо его собственное чудо с самого начала было ослабленной вариацией Солнечного Копья. А уж если вы говорите, что имеет место резонанс, как от настоящего божества, то это явно указывает на то, что он и сам был близким сподвижником Гвина и получил от него в дар кусок великой души. Но самое интересное… — Габи на мгновение оторвалась от работы и посмотрела Солеру в глаза. — В этой истории про спасение Ольвен и низвержение Гвертимера идёт замечательный неявный намёк. То, что герой метает молнии, побеждает дракона — это всё замечательно, но не в этом настоящее чудо. А вот когда он вручает людям силу, чтобы бороться с деспотией, и они сами за ним идут — вот это и есть настоящий подвиг, к которому каждый стал причастен.       – Вот! — Солер на радостях махнул ладонью, будто ещё больше утверждая её правоту. — Вот и я так же думал! И вот я раз за разом отсылал именно к этому эпизоду: «Если люди Демеда не побоялись последовать его примеру и подняться против несправедливости, разве это для нас не моральный императив? Разве не нужно нам хотя бы найти утраченную часть нашего наследия и поднять его на щит?» — Рыцарь вернулся к работе, с улыбкой покачав головой. — Мне, признаться, так радостно, что вы пришли к той же мысли, Габи, прямо не выразить.       – Мысль очень вдохновляющая, если задуматься, — улыбнулась Габи, отвернувшись на мгновение, чтобы скрыть румянец. — Даже если найдётся герой, который победит дракона, судьба людей — в их руках.       – Именно! Да и Ольвен здесь не меньшая героиня: ну вы подумайте, какая храбрость нужна, чтобы в подневольном положении спасать людей!       – Зрите в корень, Солер, — Габи продемонстрировала ему корень вырванного сорняка, покачав им в воздухе. — Так вам, получается, из-за этого отказали в посвящении?       – И да, и нет, — рыцарь выразительно приподнял брови. — Я уже говорил, наши верховные — не из тех, кто будет судить за ересь. Сказали так: вот раз ты утверждаешь, что нам нужно разыскать следы нашей потерянной истории, то, как говорится, флаг тебе в руки. Вот твой рыцарский путь и твоё условие к посвящению, — он снова мимолётно переглянулся с Габи. — В какой-то мере они дали мне именно то, о чём я просил: я часто выражал мысль, что где-то в Лордране можно найти следы Воителя. Так что в этом отчасти и есть моя цель: найти то, что мы потеряли, — он характерно растянул губы в улыбке.       – Так во-от что вы имели в виду, — протянула Габи. — Вы ведь поэтому говорили, что ищете своё солнце?       – Ну да! — Солер посмеялся. — А разве нет? И потом: это для меня неразрывно связано с путешествием нежити. Знаете, я ведь… с самого детства хотел разгадать эту загадку проклятия. Всё ждал своего часа… и вот я здесь.       – А как вы вообще стали нежитью, Солер? — Габи оторвалась от работы и, отряхнув руки, уселась наземь, согнув колени и глядя на собеседника. — Если это, конечно, не секрет.       – Меня убили, когда я был десяти лет от роду, — плоско улыбнулся рыцарь, тоже отложив мотыжку. — Приграничная война. Почти вся деревня погибла. Родители отошли к Пламени, а я… я вот остался жить. С меткой на теле, — он пожал плечами с каким-то печальным видом.       – Вы выросли нежитью? — поразилась Габи.       – Так и есть, — рыцарь беспечно пожал плечами. — Когда я, обратившись, пошёл куда глаза глядят, ошеломлённый и потерянный, тогда-то меня и подобрал мой добрый учитель Раймунд. Он всегда знал, — рыцарь снова пожал плечами. — И никому, никогда не выдал. Я, считайте, вырос у него оруженосцем! — Габи уловила в глазах рыцаря ностальгический блеск. — А орденским было неважно, обратившийся человек или нет — там принимают всех, кто хочет помочь. Так что пойти против проклятия, самого страшного чудовища на свете… мне кажется, это всегда было моим призванием. А с благословением сира Раймунда так тем более. Вот такая история!       – Поразительный вы человек, Солер, — Габи слегка покачала головой, едва заметно улыбнувшись. — Вам перепала нелёгкая судьба, а вы всё идёте ей наперекор, улыбаясь каждому новому дню. Мне не зря, видать, показалось, что у вас большое сердце.       – Где бы я был, если б не все добрые люди на моём пути? — счастливо усмехнулся Солер. — Мои родители, сир Раймунд, орденские… теперь вот вы все. И лично вы, Габи, тоже, — он с улыбкой кивнул ей, и от этого на сердце сразу сделалось теплее. — Я счастлив, что мои мысли нашли у вас отклик.       – Я с радостью помогу вам в поисках, Солер, — ответила Габи, глядя ему в глаза. — Это благородная цель. К слову… вот вам ещё одна мысль насчёт предания в свитке. Это уже не интерпретация, а скорее… гипотеза.       – Ух ты, — Солер заинтересованно подобрался. — Я весь внимание.       – Знаете, мне показалось, что за некоторыми эпитетами там кроется что-то… как бы сказать… что-то, о чём автору хотелось сказать, но нужно было умалчивать. «Древний Воитель» — по сути ведь тоже эвфемизм. Значит, приём автору не чуждый… Ну так вот, есть там очень интересные слова: «примчался на крыльях ветра». Казалось бы, просто красивый эпитет, будто ноги или конь его так быстро несли, но вы ведь знаете, кого в древней северной поэзии часто называли ветрокрылыми? — она чуть-чуть наклонила голову.       – Хм, — рыцарь слегка сощурился. — Драконы, если не ошибаюсь.       – Именно. А потом ещё этот «двугласый рёв»… Вроде бы дракон ревел за двоих, но может быть… речь о том, что ревели там два дракона? Как вам такое: герой не просто пришёл на битву с драконом — он прилетел на собственном драконе?       – Ничего себе! — Солер характерно вытаращил глаза. — Вы, Габи, предполагаете, что там в тексте запрятан второй дракон, который был союзником воителя?!       – Только предполагаю, — она мелко покивала Солеру. — С гипотезами надо осторожно. И вот вам ещё третья возможная подсказка: дракон, который сидит на Пенгверне, называется драконом только единожды — в самом начале, а дальше по тексту он всегда «змий». Змий, змий… а тут внезапно: «Крепко рукою держась за шею драконью, взмыл он под небеса и обрушил на змия перун свой»… Это он за чью шею держится? Того дракона, которого он убивать пришёл?..       – Или того, который ему друг и союзник? — закончил за неё Солер с улыбкой на лице. — Вот это находка! Я бы до такого никогда не додумался! Это ведь вообще сложно вообразить: почти не бывало такого, чтобы кто-то из драконов переходил на сторону Гвина.       – Но ведь бывало, — Габи приподняла брови. — И Ситом Белоснежным дело не ограничивалось. Вплоть до шестого века от Адвента есть сведения о том, что при Анор-Лондо жил дракон по имени Мидир, который упоминается как верный союзник Гвина в отдельных хрониках и преданиях о Великой Войне. И опять же: вполне возможно, что эта моя конструкция с противопоставлением «змия» и «дракона» неверна, и это просто случайность. Но если нет… так ли уж сложно представить, что кто-то из драконов мог позволить человеческому герою явно недюжинной силы стать своим наездником?       – Тут есть над чем подумать. Странно, даже не слышал прежде про Мидира… Спасибо, что рассказали это всё, Габи. Это очень ценно.       – Была рада поделиться, — улыбнулась клирик. — А вам самим уже удалось что-нибудь найти насчёт своих корней?       – Немногое. Но кое-что удалось!..              Вернувшись к работе, они ещё долго пропадали в разговоре друг с другом: Солер рассказывал ей про разломанный алтарь своего бога, который он нашёл в Приходе, спрашивал о её монастырских днях, об отце Люциане, а она его — о Раймунде. По обоюдному согласию перешли на ты. Справившись со своим участком, они прохаживались по обширному саду: руки у них были покрыты налётом из земли и зелени. Вертя в руках одуванчик, Габи увлечённо рассказывала рыцарю обо всём, что росло вокруг.       – …Знаешь, я всё-таки поражаюсь, как они смогли наладить хозяйство в таких условиях, — сказал Солер в какой-то момент. — Это прозвучит очень глупо, но я даже не задумывался о том, как немёртвые выживают здесь, в Лордране. А ведь эстус — редкий и ценный ресурс, на целую общину его не напасёшься. В Долинах люди держат целые поля за стенами, но мне рассказывали, что Алые Призраки берут с них огромную дань урожаем, а к некоторым кострам так и вовсе пускают лишь за плату.       – Незавидная доля, — грустно покивала Габи. — Дориан и его соратники — большие молодцы, что сумели построить независимую общину. У них вообще очень умная система: здесь нигде не расчистишь огромное поле, а костра на всех не хватит, поэтому они придумали, как выжать максимум пользы из очень ограниченного пространства. Видел у них на крышах стеллажи с луком и чесноком?       – Ага, а как же.       – А почти в каждом дворике и на подоконниках — травы, зелень, грибы. А в подвалах у них целая ферма грибов — вокруг костра вообще стеллаж на стеллаже!       – И птицу держат, — поддакнул Солер. — Наверно, единственный нормальный вариант в городских условиях.       – Ага. А здесь, смотри, — она повела рукой вокруг. — Всего акр земли, зато какой: они отвели большую часть под картофель — очень разумная замена зерну. Растёт проще и хранится легче, да и меньше труда на обработку. Но и совсем без зерна они тоже не остались, — она указала на отдалённый угол участка между стенами ограды. — Вон там, где бобы и горох, видишь? Там они высеивают озимую рожь. И оцени, как умно они поступили с ротацией: когда рожь собирают, на лето высаживают на том же участке бобы, чтобы восстановить почву после злаков.       – То есть, чтобы земля и не пустовала, и не истощалась?       – Именно. А вот ещё, смотри, — Габи подошла к трельяжу с бобами, проведя рукой по зелёным побегам. — Сколько они используют вертикального пространства, да? Видишь, тут ряды с фасолью, а между ними — тыква растёт. Как думаешь, почему?       – Хм, — Солер почесал голову. — Наверное, тут логика в том, чтобы земля не пустовала. Видимо, они не мешают друг другу?       – Верно! И не просто не мешают, а ещё и помогают: видишь, какая тут густая зелень от тыквы? — она указала на целый маленький лес больших листьев и ярко-шафрановых цветов, под сенью которого проглядывали желтеющие горлянки. — Они создают отличную тень, так что земля дольше сохраняет влагу, и сорняков меньше. А бобы хорошо удобряют почву на следующий сезон!       – Здорово придумано, — покивал Солер. — Сразу видно, что тут поработали люди, которые очень соображают в земледелии.       – Это всё тётушка Бринн, — улыбнулась Габи. — И Дориан тоже, но в основном это её рук дело. Они с Дорианом познакомились ещё очень давно, когда он впервые сюда пришёл, и быстро стали друзьями и союзниками. Дориан мне рассказывал, что у неё и без того были лидерские качества, а он просто помог достроить нужные союзы, и они сбросили с себя Алых и переселили сюда часть общины из Долин. Бринн как раз была оттуда. Чудесная женщина!       – Да, на меня она тоже произвела впечатление, — покивал Солер. — Такая тёплая и приветливая — прямо живой лучик солнца.       – Мне тоже так показалось, — улыбнулась Габи, пристроив стебелёк одуванчика за ухом. — Ну что, пошли найдём её и спросим, чем ещё можем помочь?       – Давай!       Миновав вьюнковые заросли бобов с их тыквенным подлеском, они прошли сквозь арочную галерею, отделявшую поля и огороды от дворика поменьше, где ещё оставались фруктовые деревья.       Бринн, женщина лет сорока пяти, в рыжевато-коричневом платье и с белым платком на голове, стояла вместе с Дорианом подле старой, толстой яблони. Габи сразу уловила скрытую тревогу на лицах: они оба обеспокоенно смотрели на дерево. Не составило труда догадаться, что привлекло их внимание: несколько веток на яблоне покрылись каскадом погибших листьев, став сухими и корявыми. Их концы загибались в некоем подобии пастушьего посоха: Габи уже догадывалась, в чём тут было дело.       – …Ума не приложу, что с этим делать, Дориан, — покачала головой Бринн. — Только ещё раз отрезать и надеяться на лучшее.       – Что-то случилось, тётушка Бринн? — спросила Габи, подходя к ним.       – Случилось, — вздохнула садовница, указав на пожухлые листья. — Вон, Габи, взгляните: с этой стороны ветви начинают умирать. Первый раз ещё ранней весной это заметила — мне тогда показалось, что это из-за заморозков… Ну, я концы отрезала, а несколько недель назад оно снова вернулось. Тут уже стало понятно, что это какая-то болезнь, но вот что с ней делать — не знаю.       – Мы пытались снова укоротить ветки, — прибавил Дориан, — но недуг всё возвращается, ещё и соседние ветви затронул. Жалко будет, если яблоня умирает…       – Вон, взгляните на яблочки, Габи, — Бринн указала на одну из заболевших ветвей.       Габи уже знала, что она там увидит: из сморщившихся, стремительно чернеющих молоденьких яблок будто сочился болезненный гной.       – А я знаю, что с вашей яблоней происходит, — сказала она, снова взглянув на Бринн и Дориана. — У неё древесный ожог, его в народе ещё «пастушьей клюкой» называют. Пока зараза до ствола не дошла, её ещё можно спасти.       – Ну-ка, ну-ка, — оживилась Бринн, подойдя ближе, и подняла взгляд на ветви, скрестив руки. — Подскажете, что надо делать?       – Мысль у вас, тётушка Бринн, в сущности, была правильная: надо заражённые ветви обрезать, только не там, где они становятся нормальными, а гораздо ниже, — Габи пригнула одну из ветвей и указала на нужный участок. — Эта болезнь по древесине идёт, поэтому снаружи её не сразу видно. Если отрезать недостаточно низко, то останется заражённый участок, и ожог пойдёт дальше. А ещё нужно после каждого среза обеззараживать ножницы — лучше всего огнём или спиртом.       – Видал? — Бринн с лёгкой улыбкой посмотрела на Дориана. — Двести лет занимаешься земледелием, а всё равно узнаёшь что-то новое от молодых. Век живи — век учись!       – И ты ещё профессиональный земледелец, Бринн, — усмехнулся Дориан, сняв очки и принявшись протирать линзы тряпочкой. — А я так вообще садовод-любитель, для которого все эти трактаты вроде «De re rustica» были отвлечённым чтивом, пока не стали вдруг резко актуальными.       – Ох, кто бы нам, профессионалам, всё это богатство переводил, если б не ты? — улыбнулась Бринн. Повернувшись к Габи, она с благодарностью кивнула ей. — Спасибо, Габи. Давайте я большие ножницы принесу, а вы нам покажете?       – Конечно, я только с радостью! — согласилась клирик.       – А я за спиртом, тут рядом на складе, — прибавил Дориан. — Высокого качества, Габи, так что огня не понадобится. Что ни говори, а алхимиком быть полезно!       Пару минут спустя Дориан принёс бутыль со спиртом и целую стопку чистых тряпиц, а Бринн вернулась сразу с несколькими парами садовых ножниц разных размеров — в том числе весьма внушительными, для толстых веток. Габи не выдержала и сдержанно рассмеялась, прикрыв рот рукой.       – На все случаи жизни, тётушка Бринн!       – А вы думали, ребята, — улыбнулась садовница. — У нас, фермеров, всё припасено.       – Спасибо большое! — Габи прошлась вдоль толстой, приземистой ветви, нежно проведя по ней рукой, как будто лаская дерево. Такая точно должна была её выдержать. — Солер, подсади меня на эту ветку, пожалуйста. Я всё равно легче пёрышка.       – Сию же минуту, сестра Габи, — улыбнулся рыцарь, присев. — Залезайте на плечи.       Габи сняла обувь и, придерживая подол платья, забралась на плечи Солеру, а оттуда ловко залезла на ветку яблони. Бринн подала ей большие ножницы. Оглядевшись, Габи чуть подвинулась к заражённой боковой ветке, осмотрела её и показала ладонью нужное место.       – Как минимум здесь — лучше брать с запасом, чтобы точно остановить заразу. Эта уже основательно заразилась, так что придётся резать почти у каркасной ветви, — она присела, свесив ноги, приставила ножницы к нужному месту и, поднатужившись, обрезала ветку одним заученным движением. — Вот так. Взгляните сюда: если древесина на срезе чистая, значит, всё должно быть в порядке.       – Вижу-вижу, — протянула Бринн, приподнявшись на цыпочках и оглядывая срез. — Теперь обеззаразить ножницы, так?       – Обязательно, — кивнула Габи, передавая инструмент Солеру. Тот, уже заранее смочив спиртом тряпочку, тщательно прошёлся по лезвиям ножниц.       – А что делать потом с ветвями? — спросил Дориан.       – Сжечь, — ответила Габи, снова принимая ножницы. — И ни в коем случае не бросать в компост. Только в огонь, и никак иначе.       – Спасибо вам, Габи, на добром слове, — сказал Бринн, приложив руку к сердцу. — Оставайтесь у нас, ей-богу, нам так не хватает третьего знатока по садоводству!       – Если бы я только могла, — усмехнулась Габи, обрезая очередную ветку. — Но я обещаю вас навещать. Вы мне такой радушный приём оказали…       – Ну договорились, так уж и быть, — усмехнулась Бринн. — Вам ещё нужна помощь?       – Нет — думаю, мы с Солером справимся. Может, я вам заодно всю яблоню подстригу немного?       Садовница окинула дерево оценивающим взглядом и, чуть сощурившись, покивала.       – Пожалуй, ей не помешает. Спасибо! А я тогда пойду дальше работать.       – Да и мне пора, — покивал Дориан. — Скоро уже должны прийти вести от Ральфа. Сегодня последний раунд переговоров! Вы нас здорово выручили, Габи.       Они оба махнули рукой на прощание, и Габи с Солером снова остались одни. Клирик сделала глубокий вдох, втягивая аромат листвы, к которому примешалась сладковатая нотка яблоневого дерева от только что срезанной ветки. Здесь, под густой кроной, было свежо и прохладно.       Хотелось, чтобы этот июньский день никогда не кончался…       – Чем-нибудь ещё помочь, Габи? — спросил Солер, подавая ей смоченную тряпицу.       – Спасибо, я справлюсь, — вздохнула Габи, протирая ножницы. — Ты мне повесь, пожалуйста, бутылочку как раз вот на этот срез, а дальше я сама справлюсь.       – А меня, значит, оставляют баклуши бить? — усмехнулся рыцарь.       – Да! — Габи пожала плечами с широкой улыбкой. — Можешь отдохнуть в тенёчке. Ты сегодня на славу постарался — вон, целый мешок одуванчиков. И это не считая других сорняков, сир рыцарь!       – А я, кажется, знаю, что мне делать с этими одуванчиками, — продолжал улыбаться Солер.       Он устроился подле яблони, прислонившись спиной к стволу, пока Габи не спеша пристроила стопку тряпиц на сгибе толстой ветви. Один за другим, он стал доставать одуванчики из мешка, отрывая стебли с цветками и сплетая их вместе.       – Ты умеешь плести венки? — спросила Габи через какое-то время.       – Это ещё моё деревенское, — отозвался Солер, не отвлекаясь от процесса. — Цветы в полях, солнце, цветущий клевер, пчёлы жужжат… и мир по-прежнему чист и понятен.       – Скучаешь? — она сделала очередной надрез и сбросила заражённую ветку вниз.       – Иногда. Мои родители и брат с сестрой… У нас была счастливая семья. Это был хороший мир, — в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на печаль. — Как и орден, он дал мне то, чего уже никогда не отнять. Никому.       – Вы с Рамильдой иногда так похоже говорите, — Габи улыбнулась своим мыслям, хоть Солер и не мог видеть её. — У вас как будто… одна и та же нежная любовь к тому, что вы потеряли. К людям, которые… — она не договорила.       – Это такой мостик между прошлым и будущим, — отозвался Солер, и в его голос вернулось прежнее тепло. — Когда что-то дорогое из прошлого не даёт опустить руки и заблудиться. Она это называет «Следовать своей звезде». Вот и я свою всегда ношу под сердцем… А какая у тебя звезда, Габи? — он посмотрел на неё, обернувшись через плечо, и улыбнулся. — Что бы ты хотела совершить?       – Хм-м… — клирик задумалась. Присев и прислонившись спиной к стволу, чтобы удобнее было срезать, она поднесла ножницы и плавно отсекла последнюю заражённую ветку. — Реформировать церковь и веру!       – Прямо вот так целиком? — усмехнулся Солер.       – Зря смеёшься, я совсем не шучу, — Габи протёрла ножницы, решив, что отрез нужно сделать ещё дальше по ветке.       – Извини, я вовсе не это подумал, — ответил рыцарь. — Это… просто прозвучало как будто с иронией.       – Это ты извини: привычка такая — небрежно говорить о серьёзных вещах. А если серьёзно… до того, как отец Люциан попал в опалу, и наше маленькое гнёздышко схизмы накрыли, мы с товарищами очень много дискутировали по поводу того, какие они должны быть — эти реформы. Я даже вела записи в дневнике, и церковные сыскари его даже не нашли. До сих пор веду, когда приходят мысли в голову, — чуть поморщившись, она наконец отрезала неподатливую ветку. — Подашь маленькие ножницы, пожалуйста?       – Сию минуту, — Солер передал ей инструмент. — А можно у тебя полюбопытствовать, как ты эту реформу видишь? В чём её, так сказать… центральная идея?       Габи задумалась на мгновение. Выискивая глазами признаки ожога не ветвях помельче, она всерьёз задумалась над тем, как ей сформулировать мысль.       – Знаешь, если бы я высказала это одной фразой… я хочу сделать так, чтобы слово «ересь» стало архаизмом, который встречается только в исторических книгах. Вот так, — она покивала словно сама себе и продолжила аккуратно стричь яблоню. — А для этого нужно забрать у церкви монополию на веру и вручить религию в руки людям. Нужно вообще упразднить единую церковь как организацию. Давно, во время Великой Войны, церковь Белого Пути нужна была, чтобы объединить верующих по всему свету в условиях гонений: тут тебе и община единомышленников, и чувство общности, невзирая на границы, и даже шпионская сеть, которая может повсюду передавать важные сведения или вытаскивать людей из передряги. И даже тогда это, по сути, был союз церквей и религиозных общин. Только потом, после войны, создали единый канон. Ту самую догму и иерархию, которая сейчас душит любое вольнодумство на корню. И вот я считаю, что эту иерархию надо разрушить сверху донизу. Чтобы снова был союз верующих общин, где никто никому не будет указывать, как верить и кому поклоняться. Чтобы их объединяли только общие принципы веры, и не было никакого подчинения единому центру, а разнообразие поощрялось. Чтобы даже каждый отдельный человек мог где-то в этом разнообразии найти тех, кто разделяет его воззрения. И вообще, чтобы на почётном месте были не боги или святые, а идеи, за которые они стояли, понимаешь? И никакого культа одной центральной личности.       – Красивая это мечта, Габи, ничего не скажешь, — покивал Солер. — Н-да, а ведь это тоже хитрость: придумать такие объединяющие принципы, чтобы они и правда объединяли, но не приводили к единообразию…       – Всё так. Мне кажется, они поэтому должны быть действительно общими — по крайней мере, для большинства людей. А большинство, мне кажется, всё-таки добрые в душе: хотят просто жить, любить, и радоваться жизни. Вот вам и три принципа: свобода, любовь и мир, — Габи усмехнулась. — За всё хорошее против всего плохого, прям что надо! А под это ещё фундаментом подложить изначальную идею Белого Пути.       – Равенство?       – Именно. Без него не может быть ни любви, ни свободы, ни мира. Только зайти на шаг дальше, чем Белые: не просто все причастные к Белому Пути равны, невзирая на происхождение, а вообще все люди. Все заслуживают равного уважения. И если человек захочет присоединиться к той общине верующих, которая ему по нраву, то его примут с распростёртыми объятиями, а если нет — у него будет такое же право остаться в стороне.       – Мне очень нравится, как ты мыслишь, — рыцарь поймал её взгляд и улыбнулся. — Знаешь, в таком мире и велкианам, и нам не пришлось бы ни о чём волноваться. Ты… не подумай, что я какой изъян тут ищу, но мне только думается, что даже такие принципы какие-то люди смогут извратить. Знаешь, есть такие люди, для которых власть — самая желанная штука. И они, как и многие нынешние священники, будут говорить о любви и терпимости, а на деле… ходить по головам без зазрения совести. И пользоваться теми, кого привлекут.       – О, даже не сомневайся, такие будут, — покивала Габи. — И множество. Будут такие, которые станут обогащаться за чужой счёт, и такие, которые под маской любви и терпимости будут создавать свой личный культ и послушную паству. Вот именно поэтому главная идея — в том, чтобы не было единого центра. Чтобы зараза не смогла от кончиков веток дойти до самого ядрышка — потому что не будет никакой верхушки, никакой единой догмы. И на десять общин, которые станут кошмаром наяву для своих прихожан, найдётся сотня, которые их осудят.       – Звучит разумно! В этом, должно быть, главная сложность, — Солер усмехнулся. — Найти баланс между организованностью и автономией. Чтобы это действительно был союз, но такой, где никто не будет достаточно силён, чтобы навязать свою волю.       – Именно! Чтобы власть и влияние были размазаны как можно шире, а лучше вообще чтоб было поменьше власти, — Габи состригла очередную веточку и посмеялась. — А вот тебе ещё удачная аллегория, как в дешёвой пьесе, ну или в притче. Ты слышал, должно быть, что ортодоксы любят сравнивать борьбу с ересью с выпалыванием сорняков?       – А как же! — хохотнул Солер. — Таких церковников хлебом не корми — дай только посравнивать ересь с сорняками.       – Во-от! Господа ортодоксы считают, что община верующих — это как сад, и этому саду обязательно нужен садовник. Чтоб у людей обязательно пастырь был, понимаешь? Это ведь ужасно патерналистская идея: сами они, дескать, ничего не сообразят, потому что они как дети, а значит, за ними вечно нужен надзор.       – «Только твёрдой рукою приведём мы заблудших к свету Пламени!» — дурачился Солер, имитируя голос проповедника. — А потом этой рукой душить их, нечестивцев, душить!       – Да вы, сир рыцарь, знаете толк! — рассмеялась Габи. — Одним словом, идея их в том, что у этого сада есть определённая цель, а значит, закономерно сорняки сравнивать с ересью, которая этой строго заданной цели мешает. А я вот считаю, что тут уместна другая аллегория.       Солер снова повернул к ней голову, и Габи, поймав его взгляд, любяще погладила рукой яблоню.       – Вера — она как фруктовое дерево, — проникновенно произнесла она. — И ей, как и дереву, нужно много воздуха и свободы. Густая крона выглядит внушительно, но когда она слишком густая, у яблок нет ни воздуха, ни света. И дерево нужно изредка постригать, чтобы дышало свободнее и свет проникал лучше — тогда и плоды будут сочнее и слаще. Будешь ухаживать за этим деревом и давать ему свободу — и оно подарит тебе самые вкусные яблоки.       Солер уважительно покивал в ответ.       – Знаешь, иной бы пошутил про избитость аллегорий, но по мне, красивее и не скажешь. Я бы точно не смог, — он помотал головой и улыбнулся ей взглядом. — А разрешишь ещё вопрос?       – Сколько угодно!       – Я, знаешь, слышал, как ты поминаешь Гвина. Ты мне сказала ещё там, у мастера Андрэ, что-то вроде… что ты до сих пор веришь в его образ и его мечту. И вот мне просто стало интересно… а как ты укладываешь для себя идею о свободе и автономии с тем фактом, что Гвин… в известном смысле пытался и себя, и Первородное Пламя поставить в центр всего? Ведь церковь во многом стала такой именно под его влиянием. Как объясняешь для себя вмешательства в канон с его подачи, гонения на велкиан после мятежа?.. Мне представляется, что ты как раз из тех, кто осудил бы его, например, за то, как он поступил с Изалитом. Или даже с Новым Лондо, хотя там… история была куда менее однобокая.       – Осудила бы, — без колебаний кивнула Габи. — И осуждаю. Вот говорила же я, Солер, — она мягко улыбнулась рыцарю, — в корень зришь. Вот ты и поставил передо мной самый важный вопрос: а почему ты, сестра Габи, обращаешься именно к образу Гвина, если хочешь вообще избавиться от центральной фигуры в религии? — клирик вернулась к медитативной обрезке ветвей. — Тут есть два аспекта. Первый такой: есть Гвин как идея, а есть Гвин как человек. И как человек он весьма и весьма сложен. Ты прав: я осуждаю его и за Изалит, и за Новый Лондо, и за то, как он и Белая церковь обошлись с Велкой и её последователями. Я могла бы попенять ему на то, что он остался вечным королём в Лордране, пускай и не вмешивался по большей части в дела других стран. И я целиком понимаю тех, для кого эти вещи перечёркивают даже то, что он победил драконов и протянул людям великую мечту на ладони — а эта победа действительно была великим достижением для человечества.       Она прервалась на секунду, собираясь с мыслями, и вновь встретилась взглядами с Солером.       – А второй аспект вот какой. Помнишь, ты говорил про резонанс со своим богом? — рыцарь кивнул ей. — Вот у меня тоже есть такой внутренний резонанс. Свой отдалённый голос. Я его как раз услышала, когда пыталась обратиться именно к Гвину. И именно потому, что искала ответы внутри себя.       – Как? — удивился Солер. — Ведь он же…       – Мёртв, — кивнула Габи. — Но не стоит забывать: он разделил свою душу на множество кусочков, но самый главный всегда оставался у него. А это не просто душа: это великая душа из самого Первородного Пламени. Её идея — это неотделимая часть мироздания. И даже за порогом смерти она так сильна, что отдалённое эхо можно услышать даже сейчас. И вот когда… когда я его услышала, я поняла: он никогда не забывал, что был для людей символом света, мира и свободы от оков. Но что ещё важнее… это было эхо человека, который после всех своих ошибок, после всех дурных решений самым последним своим поступком принёс себя в жертву ради людей. Отдал свою душу и жизнь Пламени, чтобы отсрочить его угасание и дать человечеству время, которого у него не оставалось. И он как будто… — Габи сжала пальцы близ сердца. — Как будто пытался исправить ужасную ошибку, которую совершил сам. Понимаешь? То есть, это кающийся грешник, который в последний миг своей жизни снова обратился к свету. А это многого стоит. Возможно, всего на свете…       Солер сидел молча, внимательно глядя ей в глаза, и только покивал в ответ, явно погружённый в размышления. Какое-то время они сидели в молчании: оба перестали работать и только слушали нежный шум ветра в июньской листве, впитывая неуловимо-весомый дух этого момента.       – Теперь я, кажется, понял, — сказал в конце концов Солер. — Для тебя он… не центральная икона веры, а… глубоко человеческий образ, которому ты по-человечески сочувствуешь. Так получается?       Габи молча покивала.       – Ты всё верно понял. И спасибо тебе. За то, что… вообще можешь чувствовать такие вещи.       – Я рад, что мы встретились, — улыбнулся Солер. В этой его улыбке на удивление были и грусть, и тепло. Вдруг поднявшись с земли, он продемонстрировал ей готовый венок. — Не окажешь мне честь?       – Ой, как приятно-о! — Габи снова почувствовала, как жар опалил щёки, а сердце забилось быстрее. Опустив голову, она смущённо улыбнулась. — Это что, сир рыцарь, вы меня королевой лета собрались венчать?       – Именно так! Мастером-садовником могу я не быть, зато венки плету лучше, чем кольчугу!       Рассмеявшись от счастья, Габи спрыгнула вниз с ветки, ощутив траву под босыми ступнями. Глядя на Солера с полушутливой улыбкой, она каким-то образом умудрилась не покраснеть. Рыцарь без всяких церемоний надел ей венок на голову.       – Вот теперь другое дело! — констатировал он. — Теперь это дерево тебя точно ни с кем не спутает.       – Спасибо, — продолжала улыбаться Габи. — А я и не знала, что на свете два солнца есть. С тобой точно не пропадёшь!       Настала очередь Солера смущённо смеяться. Где-то внутри раздувался, заполняя собой всё пространство сердца, огромный клубок счастья.

***

             Спускался вечер.       Экберт уселся, скрестив ноги, на балконе второго этажа. Тепло золотистых солнечных лучей окутало его, как покрывалом: светило лениво ползло к краю высоких стен и скоро должно было скрыться из виду.       Рядом лежали его меч, булава и кинжал. На предыдущих привалах у него было время избавиться от ржавчины, теперь же настало обновить заточку на клинках. Он пока не определился насчёт патины на рукояти булавы и на муфте под навершием: с одной стороны, негоже было рыцарю Бальдера держать оружие в таком виде. С другой, Рамильда уверяла его, что c зеленоватым налётом шестопёр был даже красивее.       «Красивее»… с каких пор это вообще должно было заботить рыцаря?       Плавным движением Экберт развязал узелок со своими принадлежностями и взял оттуда точильный камень. Смочив шершавый брусок в кадке с водой, он пристроил меч на коленях и остановился на мгновение, бросив взгляд на небо и стены соседних домов, исчерченные косыми лучами уходящего солнца.       Прошло уже сто лет, но люди Нижнего города всё так же жили, взирая на высокие башни, построенные не ими — и бессильные их разрушить. Бессильные забрать себе ещё несколько часов света и тепла на этих бренных улицах.       Рыцарь Бальдера вздохнул: нельзя было не почувствовать большой иронии в том, какая судьба постигла эти стены. Было время — давно, после восстания Нового Лондо, когда Лордран изо всех сил пытаться отгородить своё сердце от мира. Король Гвин повелел возвысить плато на вершине Пен-Дарана над всей округой — будто над целым миром. Ушли времена, когда доступ в Анор-Лондо был открыт для всех: магические ритуалы, которые готовили неделями, вознесли Город-на-холме ещё ближе к облакам, отрезав его от тех общин, что некогда были окраинами и пригородами славной столицы. Та же чудотворная магия, соединённая с трудом тысяч мастеров, превратила стены Анор-Лондо в циклопическую твердыню, неприступную для любых осадных орудий на свете.       И словно этого было мало, позднее, когда погиб Улачиль — ещё один вассальный город-государство — окраинные города Анор-Лондо тоже стали обрастать смыкающимися кольцами таких же колоссальных стен. Год за годом, ритуал за ритуалом. В те полвека, что ему оставались, Лордран готовился к схватке, которая грозила затмить Войну с драконами.       Сама собой напрашивалась мысль, что Гвин больше не доверял миру. Не доверял людям. Был ли в этом какой-то великий замысел, или же древний владыка всё больше впадал в паранойю — того история не сохранила. Но, судя по уцелевшим сведениям тех лет, королевство и двор по-настоящему лихорадило, и подданные Гвина явно разделяли опасения своего короля.       Они как будто ждали чего-то. Очередного Изалита, очередного Нового Лондо, очередного Улачиля… не иначе, все эти катастрофы убедили богов и Белый Путь, что мир стал им враждебен. Они словно готовились к тому дню, когда армия нежити нахлынет на Лордран, как прилив в полнолуние, подобно тому приливу народов, которые привели с собой четыре новолондских короля — ещё в те времена, когда к нежити относились с показным снисхождением. И только могучие стены смогут выдержать эту волну — и её, и демонов Изалита, и чёрную магию Бездны, и все угрозы на свете…       Как же иронично было, что ни одна из этих призрачных угроз так и не стала явью. Как и с походом бальдерского войска, беда пришла изнутри — и никакие стены не спасли от неё. Они стали лишь немыми свидетелями катастрофы — и немыми памятниками. Ошибке, случайности, безумию — не всё ли равно?..       Ещё будучи живым, Экберт не раз задумывался о том, каково было жить в это время Орнштейну, Киран и Гоху. Видеть ошибки и возрастающую тревогу своего монарха — того, кто некогда привёл их к победе над драконами — и всё равно верно служить ему. Воплощать в жизнь его план, даже когда он начал рассыпаться на глазах. Даже когда пропасть разверзлась у них под ногами. Не было ли в этом роковой переклички с тем, как и он оставался подле Рэндалла до конца, веря в его замысел, не способный увидеть зиявшего в нём изъяна?..       Ещё позавчера подобных мыслей почти не было в его голове. Ещё позавчера он по-прежнему был словно наполовину в тумане, фокусируясь лишь на миссии и осмыслении своего места в новом отряде. Но теперь, когда он пожертвовал сгусток человечности костру…       Плавными движениями Экберт принялся водить оселком по кромке клинка. Лёгкий скрежет металла звучал в ушах привычным ритмом.       Жизнь медленно возвращалась к нему — а быть может, это он возвращался к жизни. Довольно бессмысленная метафора, учитывая их положение. «Мёртвые живые»… Рефрен Самерсета отозвался ему больше всех сказанных слов. Пусть Экберт и выразил осторожную солидарность с остальным отрядом в том, что касалось стратегии, но Самерсет, казалось, лучше всех прочих понимал их сущность. Ведь за пределами их миссии для них не оставалось ни будущего, ни надежды.       По меньшей мере, Экберт знал это про себя.       И всё же…       Была какая-то непривычная живость в его соратниках — такая, какой он не припоминал у своих братьев-рыцарей. Тогда, за порогом лет, они шли штурмовать цитадель Шена с решимостью обречённых, и разве что Таркус пытался вдохновить их на большее. Они оставили всё позади — и оставили себя прежних в крипте короля Рэндалла. Но его новые товарищи как будто никогда и не прекращали жить…       Странно было думать об этом. Он возвращался к жизни, в которой была лишь пустота. Ни прежних лиц, ни прежнего предназначения — только призраки прошлого. И столь же призрачная цель, толкавшая его вперёд, шаг за шагом, вопреки всему. То последнее, что он мог дать своему погибшему сюзерену.       …Ему ли?       Пока он дышал, его клятва оставалась в силе. Но мёртвым было уже всё равно. Так чего же ради он делал каждый новый шаг, кроме своей упрямой верности? И почему именно с ними?       Оселок плавно ходил по лезвию, стачивая зазубрины. Странно было думать об этом: было время, когда ясность цели была самым ярким маяком и непреложным ориентиром, но теперь сама эта цель превращалась в один большой вопрос. Впрочем, прятаться от мыслей Экберт не привык: в конце концов, это было лишь ещё одно поле боя.       Рыцарь ещё раз смочил оселок и перевернул клинок, принявшись за другое лезвие.       В ненавязчивом шуме улиц, в лучах уходящего солнца догорал ещё один день. Вчера, когда Дориан и Ральф встретились на нейтральной территории, они окончательно подтвердили свой временный союз и договорились начать охоту через шесть дней. За этот срок их отряду предстояло готовиться и тренироваться вместе с людьми Дориана, готовясь встретиться в бою с драконом, которого между собой решили назвать Разверстым. Теперь, приветствуя приходящий тихой поступью вечер, как раз подходил к концу первый такой день.              …Сегодня утром он начался с умывания во дворе и разминки с остальными: первой ранней пташкой, вставшей вместе с ним, оказалась Рамильда.       – Доброе утро! — сказала она тогда, заботливо протянув полотенце. — Как вам спалось, сир Экберт?       – Доброе утро, леди Рамильда, — рыцарь Бальдера уважительно кивнул ей, приняв подношение. — Спасибо, не лучше и не хуже, чем обычно. Смею надеяться, вас не мучали ваши кошмары?       – Нет, сегодня дали пощаду, — усмехнулась та, покачав головой. — Благодарю за беспокойство. Кажется, мы тут пока совсем одни… Возьмёте к себе оруженосцем на тренировку, сир Экберт?       Он едва заметно улыбнулся, глядя на неё.       – Не помню, когда в последний раз меня просили о таком. Что ж, вы уже состоявшийся рыцарь, леди Рамильда, но так и быть, на время тренировки принимаю вас к себе.       – Очень рада, — усмехнулась та. — Никогда ведь не поздно учиться и оттачивать мастерство, тем более с ветераном вроде вас.       – Признателен за доверие, — Экберт вежливо кивнул. — Спасибо. Вы заставили меня вспомнить те дни в Бальдере, когда я обучал новый набор рыцарей в королевской гвардии.       Рамильда порывалась было что-то ответить, но оборвала себя, явно призадумавшись. С чего бы?..       – Я надеюсь, это счастливая память, — сказала она уже совсем другим тоном, с оттенком печали. — Вчера вы приняли человечности, сир Экберт… как вы себя чувствуете? Стал ли ваш мир более цельным?       – Отчасти, — ответил он и замолчал на мгновение. Десятки мозаичных картин пронеслись калейдоскопом в мыслях, как вчера, у костра. Осколки памяти, вновь собравшиеся вместе — иные ясные, а иные по-прежнему подёрнутые туманом. — Я действительно чувствую, что обрёл более надёжную опору в памяти и ощущениях. Прежде я даже не мог с уверенностью назвать имена родителей и друзей детства. Теперь…       Он вдруг осёкся. Он смотрел на Рамильду, видел эти черты лица, эти рыжие волосы с чёлкой, собранные в хвост на затылке…       Словно вспышка — другое лицо, иное, но настолько похожее на неё. Она была моложе тогда, с веснушками, как у… у кого? Он почувствовал укол в сердце: этот образ был важен для него, он всплыл откуда-то из самых глубин, выбив его из равновесия, как никогда прежде. Но как Экберт ни пытался, он не мог вспомнить ни имени, ни того, кто это был. Кто-то очень важный для него — тогда, в другой жизни, потерянный навсегда…       – Сир Экберт? С вами всё хорошо?       Теперь на него снова смотрела Рамильда. Она чуть наклонила голову, обеспокоенно глядя на него.       – Да, мои извинения, — Экберт покачал головой. — Кажется, я вспомнил кого-то, но так и не смог понять, кого. Или, может, вы мне напомнили…       – Я… — Рамильда чуть прикусила губу в нерешительности. — Я знаю, что едва ли могу вам помочь. Собирать по кускам свою память после опустошения — это очень личный процесс для каждого. Но если вам будет нужно про что-то рассказать или поговорить, я всегда к вашим услугам.       – Не стоит беспокоиться на мой счёт, — Экберт улыбнулся чуть более явно. — Позвольте мне пока справляться с этим самому. Но… благодарю вас за неравнодушие.       Он повёл плечами, будто сбрасывая с себя тяжёлую мантию горестей и сожалений, и посмотрел в сторону стойки с тренировочными клинками, стоявшую у стены дома. Кивнув на неё, он вновь обратился к Рамильде:       – Что ж, приступим к разминке?       – Охотно, сир Экберт!              …Осмотрев лезвия клинка, Экберт удостоверился, что обе кромки были в порядке. Снова смочив точильный камень, он принялся водить его плавными круговыми движениями вдоль лезвия, особо следя за правильным углом. Этой технике его научила Лейта, несравненный мастер-кузнец при дворе Рэндалла — ещё одно лицо, всплывшее в памяти. Она могла бы с лёгкостью носить рыцарские латы, если бы не избрала путь мастера-кузнеца. Весь ближний круг Рэндалла пользовался её клинками — от обыкновенных мечей до эстоков и рапир, как у Дагоберта…              …Рю из рода Кацумото впечатлял своей всесторонней подкованностью. Прекрасный боец и тактик, владеющий искусствами ковки, алхимии, инженерного дела… Из-под его руки не вышло бы таких шедевров, как у Лейты — и возможно, он проиграл бы в бою самым лучшим мастерам меча, но его познания играли на руку отряду сразу во всём. Казалось, с его настроем он бы легко прижился в Пурпурных Плащах, родись он в Бальдере.       После утренней разминки и завтрака Экберт сопровождал Рю и Ксендрика во время визита к Дориану. Они осматривали ингредиенты, очерчивали объём работ — Рю взял на себя нужные закупки у того самого торговца, которого они спасли прежде. Он говорил с ним умело, как со старым приятелем — иначе, чем с Дорианом, но почти с той же деловитой серьёзностью. Казалось, он ко всем умел найти свой подход.       Позднее, на общем сборе, они все тренировались вместе с людьми Дориана на самом большом дворе в квартале. Скрестив руки на груди, Рю внимательно следил за тем, как Кайла объясняла им суть боевого построения, которое использовали дориановцы:       – …Эта тактика одинаково пригодится и на узких улицах, и в канализации, — она расхаживала взад-вперёд, держа в руках копьё с крестовиной. — Суть одна и та же: выстроить ряд из щитовика, копейщиков и стрелков, от трёх до пяти человек, которые будут поддерживать друг друга. Смотрите сюда!       Хлопнув по плечу Хуберта, который держал в руках вытянутый щит, Кайла встала за ним, пока тот встал в защитную стойку, держа в другой руке боевой топор.       – Щитовик стоит впереди и принимает на себя удар, а копейщик — позади, прикрывает товарища — она сделала несколько демонстративных выпадов копьём. — Отсюда я спокойно наношу удары в обе стороны — главное не почесать остриём по затылку Хуберту, а то я мелюзга, а он высокий, — по собравшимся прокатилась волна смешков. — При желании копейщиков может быть двое, чтобы прикрывать щитовика с обеих сторон. И наконец, на несколько шагов позади — один-двое стрелков. Зора!       Женщина с красным платком на голове резво встала на позицию, вскинув арбалет. Кайла продолжала:       – Пока щитовик с копейщиком связаны боем, стрелки ищут возможность для выстрела. Двое негодяев заходят на щит одновременно? Сними одного — копейщик прикончит второго. Враг пытается зайти с фланга? Туда же его. Стрелки — это глаза команды, которые стоят в тылу и следят за ситуацией. В идеале в команде пять человек, но хватит и трёх.       – Очень интересно! — протянул Рю, почёсывая подбородок. — Я видел очень похожую тактику в одном трактате наших соседей на востоке — она называлась «красная утка». Суть была примерно в том же: щитовик выбегает вперёд и собирает на себя противников, копьеносцы прикрывают его по бокам, а стрелки прикрывают фланги и промежутки. Там, правда, ещё использовалось оружие под названием «волчья метла», — заметив заинтересованные взгляды, он пояснил. — Это такое копьё из бамбука со множеством веток ниже по древку, у каждой из которых по маленькому острию на конце. Но это не столь важно: суть в том, что две таких команды должны сражаться вместе, как пара уток, прикрывая друг друга.       – Вот это да! — Кайла невольно улыбнулась, качнув головой. — А ты всё верно схватил! В этом как раз и штука: лучше всего, когда две таких команды действуют вместе. Давай-ка мы вас, ребята, научим: раздели своих по командам.       Рю отрывисто кивнул и наскоро оглядел отряд.       – Рамильда, Солер, Ксендрик — в команду правой руки. Рамильда — щитовик, Солер с алебардой, Ксендрик — на месте стрелка. Экберт, Самерсет — со мной, в команду левой руки.       – А как же я? — подал голос Элрик, стоявший рядом. — А то мне ведь тоже надо тренироваться.       Все на мгновение замолчали, повернув к нему головы, и Элрик едва заметно поёжился.       – Ах да, — протянул Кацумото. — Тогда вставай к Рамильде вторым копьеносцем. Кайла, кто-нибудь из ваших может одолжить ему копьё?       – Ну предположим, — ответила та и кивнула в сторону одного из своих товарищей. — Глинн, услужи человеку.       Тот вытянул руку с копьём в сторону Элрика, неодобрительно глядя на него из-под бровей. Однако лишь только Элрик протянул руку, как боец выпустил копьё, специально «уронив» его. Элрик не успел схватиться за древко, однако с ловкостью акробата поймал его сгибом стопы и с небрежным «Оп!» подбросил копьё в свою руку. Кто-то одобрительно присвистнул. Чуть наклонив голову, Элрик посмотрел на бойца с напускным укором.       – Дёшево, — сказал он. — В следующий раз придумай что-нибудь поизощрённее.       …Картинки прошедшего сбора сменяли одна другую. Вот они отрабатывают новое построение — почти все опытные бойцы, на лету схватывающие суть происходящего. Вот он учит дориановских бойцов работе щитом, показывая различные толчки и защитные приёмы. Вот Рю спрашивает Кайлу про живность в канализации — и та рассказывает про гигантских крыс и василисков. Поясняет, что первые нападают только на маленькие группы, и достаточно дать им решительный отпор, чтобы они отступили. А вот для борьбы с василисками копейщики стоят впереди, чтобы был шанс достать их через облако смертоносного дыма, который они изрыгают, а щитовик стоит сзади со стрелками и прикрывает по надобности — либо вытаскивает надышавшихся товарищей.       Вот Солер поддаётся на уговоры дориановцев и метает в небо зажжённую молнию — зрители заходятся в восхищённых возгласах и аплодисментах. Кайла с предельно серьёзным видом говорит своим бойцам, что завтра он будет их учить — как единственный драконоборец в округе. Солер, как всегда скромный, приуменьшает свои заслуги, но соглашается, что кое-какой опыт у него есть, и он с радостью им поделится.              …Повертев меч в руках, Экберт тщательно осмотрел лезвия и остался доволен. Отложив оселок, он открыл банку со смазочным воском — в нос тут же ударил сильный маслянистый запах. Он намазал воском небольшую тряпицу и принялся полировать клинок. Оружию нужен был уход — как и людям. Мечи, полаксы и булавы были инструментом рыцарей, а они сами — инструментом Его величества. И как же важна была в этом свете работа обозной свиты — всех тех мастеровых, поваров, прачек и лекарей, которые следовали за войском и позволяли ему оставаться на ногах.       Ему вспоминалась Хильда — хранительница огня, встретившая их в приходской башне. Она не ожидала прихода целого войска, но стоило бальдерцам объявиться, как она сразу включилась в общее дело, оказывая им всю помощь, на которую была способна. Ухаживала за ранеными, возжигала костры для тех, кто обратился, но ещё не опустел, рассказывала об устройстве крепости…       Это ведь они её погубили. Она погибла, вытаскивая раненых при штурме собора, и Гунтрам так и не простил себе её гибели. Если бы не их поход, не их злополучный штурм, она могла бы быть до сих пор жива — охранять, подобно Анастасии, тот самый костёр в дозорной башне…              …Было какое-то сходство между ней и Габи — вечно деятельной, вечно улыбчивой, вечно стремящейся кому-нибудь помочь. В справедливом мире она заслуживала быть диакониссой, а потом и возглавить свой приход, но вместо этого Белый Путь, страшащийся «тьмы внутри себя», отправил её на смерть. Вскоре после тренировки она приблизилась к Экберту с просьбой:       – Сир Экберт! — она по своему обыкновению сцепила руки за спиной. — У вас найдётся минутка?       – Разумеется, сестра Габи, — Экберт знал, что его улыбка была скорее робкой тенью самой себя, но он всегда старался улыбнуться клирику. — Чем могу помочь?       – У меня к вам есть просьба. Вам… вовсе не обязательно соглашаться, если у вас нет времени, но я буду рада, если найдётся. Видите ли, мы вчера условились с Дорианом, что я соберу сегодня людей на занятие по первой помощи. Вы не хотите побыть моим волонтёром? Я буду показывать, как делать перевязки.       – Вот как, — слегка улыбнулся Экберт. — Значит, вы сегодня будете наставницей?       – Вроде того, — беспечно усмехнулась Габи. — Мне подумалось, вдобавок, что с вашим опытом вы сможете много рассказать про разные типы ранений. Вместе на две головы, глядишь, чему-то и научим!       – Смею надеяться. Я с радостью помогу вам, сестра Габи, — Экберт вежливо наклонил голову. — Считайте, что я целиком в вашем распоряжении.       – Спасибо большое! — клирик поклонилась в ответ. — Я очень рада. Это ведь ничего, если вы будете рассказывать про этот свой опыт?       – Что вы, сестра Габи, ничего особенного. Битвы и раны — обыкновенная часть рыцарской жизни, — он положил руку на оголовье шестопёра и внимательно посмотрел на неё. — Вы так беспокоитесь на мой счёт — почему?       – Как вам сказать… я просто не хочу делать вам больно, — она посмотрела ему прямо в глаза. — Кое-кто на вашем месте предпочёл бы не вспоминать былое, особенно теперь, когда… — она осеклась. — Знаете, я хотела было сказать, что вы остались один, но это неправда. Вы потеряли прежних товарищей, но теперь рядом с вами есть мы, сир Экберт. И вы точно не один.       Экберт добродушно усмехнулся и кивнул ей.       – Благодарю за неравнодушие, сестра Габи. Уверяю, вам не стоит волноваться на мой счёт. Я никогда не побрезгую шансом передать свой опыт другим. Как вы изволили сказать, вместе мы что-нибудь придумаем.       – Это замечательно, сир Экберт! — она словно расслабленно выдохнула, вновь одарив его лучезарной улыбкой. — Я очень рада!              …Экберт усмехнулся, протирая клинок сухой тряпкой. «Подмастерья-лекари» смотрели на его шрамы со смесью удивления и восхищения. Они словно бы рассказывали его историю: левая рука осталась девственно чистой, но на правой имелось несколько рубцов, как и на ногах — особенно в тех местах, где обычно не было брони. Длинный шрам на голени — трофей того времени, когда он ещё был оруженосцем: рыцари пешком пробирались по грязи без наголенников и сабатонов во время первой Аварнской кампании. Ещё один такой же через всю спину и колотая рана в боку — когда они с товарищами защищали Рэндалла от врагов, прокравшихся в их лагерь в ночи. Экберта тогда еле вытащили с того света. Рубец на щеке — награда от убийц в Велендале. Линия, пересекающая правый висок — от второй Аварнской компании, из той самой конной сшибки, где стрела угодила ему прямиком в прорезь шлема, чудом оставив лишь глубокую царапину. Ему пришлось снимать шлем прямо посреди боя — и тогда же от аварнской сабли ему достался шрам через левую бровь.       И наконец, рана сзади на шее — над самой кромкой кирасы. Та, вокруг которой расползлась метка проклятия. Та, которая…       По крайней мере, сестре Габи было что показывать подмастерьям. Он не рассказал и половины историй, стоявших за этими ранами. Какой был смысл теперь?..       Теперь его меч наконец выглядел достойно рыцаря Пурпурных Плащей. Оглядев свою работу, он удовлетворённо кивнул и вложил меч в ножны. Теперь к кинжалу. На нём даже не было зазубрин, лишь немного налёта — но запасное оружие равно надлежало держать в порядке. Даже если оно пригождалось единожды в целую вечность. Даже если…       Он вспомнил: однажды этот кинжал действительно стал мизерикордом в его руках. Тогда, в соборе, очнувшись уже нежитью, он подарил им последнюю милость умиравшему Гейзерику, королевскому волшебнику. А ведь тот пытался предупредить Рэндалла, отговорить его от затеи с экспедицией… пытался до последнего, даже когда их знамёна уже реяли над Каэрвисом…              …Не успел Экберт расстаться с Габи, как его перехватил Рю. Он передал рыцарю небольшой ящик, в котором позвякивали баночки с золотистой смолой для молниевых смазок, и попросил отнести это Ксендрику — чародей сейчас должен был находиться в лаборатории у Дориана. Сам Рю пообещал присоединиться к нему позже: ему нужно было уладить с Торговцем «вопрос насчёт селитры». Экберт вопросительно приподнял бровь, но уточнять, зачем самураю понадобилась селитра, не стал.       Немного поблуждав по первому этажу дома Дориана, он в конце концов обнаружил лабораторию. Ксендрик сидел за столом, пока в печи разгорался огонь, и усердно толок в ступе какие-то травы.       – Прошу прощения за беспокойство, — сказал Экберт, закрыв за собой дверь, и проследовал к столу. — Сир Рю наказал принести вам золотистой смолы, как было договорено.       – Благодарю, благодарю, — отозвался Ксендрик, плавно, почти по-кошачьи вставая со стула и полностью поворачиваясь к рыцарю.       Остальное произошло слишком быстро, чтобы успеть предотвратить: Ксендрик внезапно зашипел и выронил ступку на пол. Травы — и смолотые, и ещё не успевшие стать пылью, — рассыпались по доскам. Маг держался за руку так, будто вся кисть сильно болела, а потом схватился и за другую. Лицо его на мгновение исказилось от муки, но он быстро стёр с него это выражение, заменив усталостью. Он нагнулся было поднять всё, что обронил, но тут же схватился за поясницу.       Поставив коробку на стол, Экберт пару мгновений смотрел на эту картину в замешательстве. Что ж, неожиданность в быту не сильно отличалась от неожиданности на поле боя: нужно было всего-то оценить урон и определить порядок действий.       Присев на колени, Экберт поднял ступку и стал быстро складывать в неё пучки трав, ловко подбирая их один за другим.       – Вам не здоровится, мэтр Ксендрик? — спросил он, поставив ступку обратно. — Быть может, я могу чем-нибудь помочь?       Дожидаясь ответа чародея, он наскоро огляделся, взял с соседней полки лист бумаги и принялся сгребать на него рассыпавшийся порошок.       Увидев, что помощь настигла его сама, Ксендрик устало опустился обратно на стул и полуприкрыл глаза, из-под густых ресниц наблюдая за тем, как его рабочее место возвращается к порядку и чистоте.       – И снова благодарю, — негромко произнес он. — Премного признателен вам за вашу помощь и участие, сир Экберт, — произнося эти слова, он осторожно разминал кисти рук и каждый палец в отдельности. — Как бы не пришлось и для этого искать травы, — мрачно добавил он себе под нос, грустно улыбаясь. — Годы, увы, берут своё. Давно уже берут.       Аккуратно перенеся лист с травяным порошком, Экберт медленно ссыпал его в ступку. Слова Ксендрика заставили его задуматься на мгновение: давным-давно, ещё будучи живым, он и сам вошёл в тот возраст, когда тело начинает терять форму. Спустя четверть века после посвящения в рыцари, он был далеко не на пике своих возможностей, хотя и оставался грозной силой на поле боя. Но сколько бы он ни компенсировал опытом и навыком отсутствие прежней прыти, пройди ещё десять лет — и он годился бы разве что для того, чтобы обучать юных оруженосцев на смену старой гвардии.       Горькая ирония: ему «посчастливилось» обратиться в нежить, пока годы ещё не успели взять с него эту жестокую виру. Ксендрику же повезло значительно меньше.       – Сочувствую вам, мэтр Ксендрик, — со вздохом покивал Экберт, подбирая слова. — Хоть я и не могу пожаловаться на такие боли, иногда и мои суставы жалуются на дурную погоду или перенапряжение.       – Даже вас это успело коснуться? — покачал головой его собеседник. — Печально, весьма печально. Но тогда вы наверняка понимаете, каково это, и мне нет нужды посвящать вас в неприятные подробности.       – Более чем, — кивнул Экберт. Ксендрик продолжал разминать кисти рук, не снимая перчаток.       – Спасибо еще раз. Тем не менее, мне нужно продолжить мое занятие.       Экберт огляделся, выискивая взглядом стул — должно быть, со стороны он выглядел несколько потерянным. Придвинув первый попавшийся табурет, он уселся рядом и посмотрел на Ксендрика:       – Возможно, вам стоит обратиться к сестре Габи — она хорошо смыслит в целебных травах. Что же касается меня, то… — он поколебался с секунду. — Быть может, я могу вместо вас толочь травы и смолу? Чтобы вам не пришлось столь сильно изводить суставы.       Ксендрик окинул Экберта нечитаемым взглядом и снова устало улыбнулся.       – Не буду вас обманывать, мне очень хочется вам ответить, что я справлюсь сам. Но, судя по всему, мы уже получили доказательства обратного. Мне жаль, что вы стали свидетелем такой сцены, но не буду отрицать очевидного: помощь бы мне пригодилась. Располагайтесь, — он сделал широкий жест рукой, снова скривился от боли и поднес ладонь к лицу.       Экберт вежливо кивнул ему, придвинувшись ближе, и немедля взялся за ступку и пестик. Он ни разу не занимался этим сам, но суть была интуитивно понятна: он принялся за работу, перемежая постукивания с круговыми движениями. С минуту оба сидели в молчании: рыцарь усиленно пытался подобрать нужные слова.       – Наверное, в чём-то я могу вас понять, — он обозначил подобие улыбки, не отрываясь от работы. — Не хочется признаваться себе, что твои силы — уже не те, что раньше. Был момент, когда я поймал себя на том, что не могу запрыгивать в седло так же ловко, как в двадцать лет, а моя реакция запаздывает буквально на мгновение ока — но и его может быть достаточно, чтобы не успеть отразить удар.       Ксендрик чинно сложил уже несколько раз размятые руки на коленях. Было видно, что он старается держать осанку и держать лицо одновременно.       – Отрадно услышать разумные речи, — откликнулся он. — Кстати, у вас отлично получается! Продолжайте в том же духе, и я обязательно возьму вас в ученики, — чародей слабо улыбнулся.       Экберт столь же сдержанно усмехнулся в ответ на хорошую шутку.       – Будь на моём месте больший любитель острот, он, должно быть, пошутил бы, что нам, старикам, только это и остаётся — учиться друг у друга вязанию и травничеству, куда уж там до ратных подвигов, — он вздохнул, задумавшись. — Вы, мэтр Ксендрик, всегда так стараетесь не отставать от остальных — в бою, в работе… даже если это причиняет вам боль. Почему?       – Жизнь, даже если это бытие нежитью, всегда так или иначе полна боли, просто вид боли со временем меняется, — чародей пожал плечами. — Эта шутка уже куда менее удачна, знаю, — проговорил он, по-лисьи прищурившись со своей характерной полуулыбкой.       Не отрываясь от работы, Экберт медленно покивал, обдумывая сказанное.       – Жизнь… Хм… — он кивнул более уверенно, наскоро переглянувшись с Ксендриком. — Пожалуй, в этом что-то есть. Я подумаю над вашими словами.       – Это мне льстит, — уже широко улыбнулся Ксендрик. — Что же до вашего вопроса: пусть во мне остаётся какая-то загадка, — подмигнул он весело. — И снова благодарю за помощь, сир Экберт.              …Экберт ещё раз осмотрел кинжал и вложил его в ножны. Обратив взгляд на булаву с её позеленевшей бронзой, он усмехнулся своим мыслям и закрыл баночку со смазкой. Его работа здесь была закончена. Вновь собрав свои принадлежности в узелок, он туго завязал его и задрал голову вверх: солнце скрылось из виду, и теперь косые лучи из-за края стен создавали вверху причудливую игру света и тени, пробиваясь из-за облаков.       Он решил ещё ненадолго задержаться здесь, чтобы насладиться вечерним пейзажем.       Где-то наверху, на крыше, послышались чьи-то шаги и знакомые голоса: это были Рамильда и Кайла. Он не расслышал, о чём они говорили прежде, но стал невольным свидетелем дальнейшего разговора:       – Ух ты… — протянула Рамильда. — Какая красота…       – Я тебе говорила? — усмехнулась Кайла в ответ. — Хорошую погоду поймали. Любуйся на здоровье.       – Спасибо. Вид и правда потрясающий…       Сверху донеслось какое-то шевеление: не иначе, две собеседницы устроились у парапета, наблюдая за переливами солнечных лучей. Экберт собрался было уходить, чтобы не подслушивать их разговор, когда услышал голос Кайлы.       – Слушай, я тебя всё спросить хотела. Вот ты ведь тоже из этих — ну, которые книги читают?       – Ещё как! Я книги очень люблю.       – Вот ты тогда ответь мне на один вопрос: я всё думаю, чего Дориан так пытается мне эти книги скармливать? Ты не пойми неправильно — штука интересная, да и грамоту знать тоже хорошо, но… чего он так на этом настаивает? Как будто в них какая-то мудрость, которую словами не обскажешь?       Поколебавшись, Экберт решил задержаться и не шелохнулся: это был искренний любопытствующий вопрос, и ему было слишком интересно, как Рамильда на него ответит.       – Ну… я не знаю, как тебе это подавал Дориан, но наверное, не то чтобы в книгах есть какая-то неповторимая мудрость: всё то же самое можно высказать словами…       – Вот и я о том же! Тогда откуда такое, как это… преклонение?       – Со словами дело вот ведь в чём: хорошо, когда есть кому их сказать. А если нет? Книга — это мысли, записанные навечно, даже если человека больше нет. Мысли, мнения, знания, весь накопленный опыт…       – Вот Дориан тоже так говорит: «Всеобщая библиотека человечества». Мол, это весь опыт предыдущих поколений, который нам удалось сохранить и который надо передавать дальше. И это я так-то могу понять: хорошо, когда есть книги по строительству, там, земледелию, алхимии, военному делу… Хорошо вычитать чего-то такое, чего никто не знал! Ну а если ты не строитель, не алхимик, а по военному делу уже всё перечитал? И то — от некоторых знаний в наших условиях мало пользы…       – Условия не вечны, — парировала Рамильда. — Даже если ты жила таким образом всю свою жизнь, не завтра так через год всё может измениться или в чём-то пойти по-новому. Одним сегодняшним днём не стоит судить: никогда не знаешь, что будет завтра, а завтра всё может стать сильно иначе.       – Трудно представить такое здесь, подруга, — усмехнулась Кайла. — Как ни крути, а всё одно: кучка бандитов-царьков грызутся за власть и всякий полезный хлам. Только вот Дориан что-то пытается делать иначе.       – Вот видишь? Но ведь и Дориан был здесь не всегда, ты сама сказала. Как думаешь, могли ли люди до его появления представить себе, что кто-то будет стараться править по совести, а не как все? А вот будь у них книги — возможно, было бы куда проще отстаивать идею, что так быть не должно, и можно всё устроить так, чтоб человек человеку был брат, а не волк.       – Уела, Рами, уела, — усмехнулась Кайла. — Ну допустим. Зная наш народец, правда, сказали бы что-то вроде: «Это только в книжках так красиво бывает! А в жизни всё иначе!»       – Типичная чушь циников, — прыснула в ответ Рамильда. — У нас, во внешнем мире, тоже полно любителей так говорить. Только вот об одном они забыли: книги могут преувеличивать, обобщать, идеализировать, даже привирать, но они всё равно берутся из жизни. И хорошие книги лучше отражают жизнь, чем плохие. А всё потому, что люди способны на добро не меньше, чем на подлость, и хорошим примерам тоже надо откуда-то браться. Но… мне кажется, я как-то ушла от твоего изначального вопроса. Можешь ещё сказать, что тебя так озадачивает?       – Ну смотри, я, наверное, вот о чём: я человек рукастый, много чего умею. Сражаться, инструментами разными работать, на местности ориентироваться. Организовывать людей на разные штуки тоже умею. Решать дела миром вроде тоже получается — мне, конечно, та ещё работка предстоит, чтобы обуздать этот свой… «темперамент», — на этом моменте обе посмеялись, — но вроде другим людям кажется, что голова у меня в целом на месте. Совесть тоже имею. Бываю неправа — и признаваться научилась… мне вообще всегда хочется решать вещи по справедливости. Оттого и пытаюсь видеть в людях людей… Одним словом, я вполне довольна собой. Всегда надо стараться быть лучше, чем ты есть, но мне нравится, кто я такая и какой пытаюсь стать. Тогда чего мне книги могут дать такого, чего я не могу получить иначе?       – Я, кажется, поняла, — ответила Рамильда. — Знаешь, скажу за себя: ты права — как по мне, у тебя уже есть все ингредиенты для того, чтобы быть хорошим человеком. Более того, я готова утверждать, что плохих людей книги не делают лучше: они только делают их умнее. А ум — ещё не признак совести и порядочности.       – Вот-вот, — поддакнула Кайла. — Таким, как Ральф…       – Именно. Но ты сказала одну важную штуку: видеть в людях людей… Знаешь, в этом ведь и есть сила книжек: они дают тебе возможность понять других людей. Людей, которые живут совсем другой жизнью, у которых иначе сложились их ценности, принципы… людей, которые пережили что-то такое, о чём ты и представить не могла, и это серьёзно на них повлияло — может в лучшую, может в худшую сторону. Мир удивительно многообразен, и книги дают тебе возможность понять людей с совершенно другим опытом, с другого конца света — а то и вовсе из прошлого. Понять, что ими движет, что их волнует, о чём они мечтают.       – Иными словами… поставить себя на их место.       – Всё так. Этому учат не только книги, но из книг ты можешь узнать несравненно больше. А значит — лучше понимать людей вокруг себя и находить возможности поладить с ними. Понимаешь? Там, где раньше вы бы просто упёрлись рогами, может быть, у тебя случится момент: «Ах вот оно что! Я с таким никогда не сталкивалась, но где-то читала об этом!» Может, в какой-то хронике, а может, в каком-то романе у героя были такие мысли, и это даёт тебе возможность лучше понять человека — а значит, может быть, может быть, найти с ним общий язык. Или наоборот — понять, что тебя пытаются водить за нос, подсунуть тебе странные мысли. Хорошие книги позволяют тебе прожить ситуации, в которых ты никогда не бывала — а значит, дать тебе шанс быть к ним готовой. А это ведь это очень помогает в жизни, не находишь?       – Вот это ты загнула… — вздохнула Кайла, явно переваривая сказанное. — Да… вот с таким мне даже поспорить сложно. Ведь получается, что… если эту твою мысль развивать, это может и тебе жизнь спасти, и… чью-то жизнь спасти тоже.       – Совершенно согласна. Знаешь, мне в жизни повезло: меня всему этому учили и родители, и друзья, и книги тоже. Тебе тоже в какой-то мере повезло: из того, что ты мне рассказывала про Яспера, он, может, был не идеальным родителем, но старался как мог. А теперь представь, что ты растёшь в дрянной семье, и вокруг тебя нет ни одного порядочного человека, который мог бы научить тебя жить по совести, подать хороший пример… Можно надеяться, что кто-то такой тебе однажды встретится, а если нет? Тогда в этом и есть твой единственный шанс: узнать из книг, сказаний и песен, что можно жить иначе.       – Только им ещё надо догадаться воспользоваться… не отшвырнуть от себя — а то подумаешь, мол, что за чепуха, жизнь меня не такому учила. В жизни надо брать своё, а остальные пусть пропадут пропадом — такая же у всяких недоносков философия?..       – Так и есть. Мой друг Фридо из ордена — вот он именно благодаря книгам и вырвался из своего болота… Знаешь, я придумала, как тебе это сформулировать: книги — это множитель твоего опыта, кругозора и сострадания. Ты можешь быть хорошим человеком, и книгами это не определяется, но книги помогут тебе стать ещё лучше. Потому что даже если ты уже состоялся, никогда не поздно учиться чему-то новому.       – Ха. Чёрт… Прижала ты меня к стенке, ничего не скажешь. Я ещё над этим всем подумаю, но, чёрт, если так… наверное, я просто ещё не вошла во вкус — всего-то пару лет грамоте учёная, куда уж там! А вот ты что за книги читала? Вот которые тебя научили уму-разуму? Вдруг у Дориана в библиотеке найдутся.       – Всех и не перечислишь, — посмеялась Рамильда. — Это целый вечер можно провести… знаешь, книги всякие бывают — и не всегда даже хорошая книга подойдёт двум людям одинаково. Пробуй читать то, что тебе нравится! Мне вот нравятся книги о географии, о дальних странах и людях, которые там живут… Это же так интересно! А ещё нравятся исторические хроники и романы.       – Романы — это вроде всяких выдуманных историй и легенд?       – В некотором роде. Такое называется «художественная литература»: какие-то основаны на реальных событиях, какие-то чистая фантазия, но да — суть в том, что в них всегда есть доля вымысла и как бы… сквозная линия.       – Привирают, иными словами?       – Вовсе не обязательно. Знаешь, ведь когда ты пишешь роман, даже по историческим событиям — ты всегда хочешь что-то сказать, что-то очень важное. Тебе нужно писать диалоги между героями, вот как наш с тобой сейчас — только кто же будет их помнить слово в слово кучу лет спустя? — Рамильда усмехнулась. — Есть такие писатели, которым вообще на правду плевать, а есть такие, которые пишут вымысел, но очень достоверный.       – Это как?       – А так, что люди ведут у них себя, как люди, исторические персонажи похожи на себя настоящих, события выстроены логично — и вообще видно, что автор неплохо разбирается в жизни, много чего знает. Слу-ушай! А давай я тебе свои две книги отдам? Мне друзья из ордена в дорогу положили — это мои любимые: «Атлас Лордрана» и «Песня Пламени».       – А можно? — удивилась Кайла. — О чём они?       – Первая — это про Лордран до его падения: про города, земли, горы, реки, про людей, про рыцарей Гвина… Это недавнее асторское издание, с чудесными гравюрами — У Дориана такой точно нет!       – Идёт, интересная штука, картинки я люблю! А вторая про что?       – Это как раз исторический роман — про рыцаря Асторы по имени Ариадна Торн. Знаешь, у меня было в жизни несколько героев, на которых хотелось равняться: мой отец, рыцари Гвина и Ариадна Торн. Я выросла такой, какая есть, во многом благодаря её примеру, пусть она и жила много лет назад.       – Ариадна Торн… ну если она твоя героиня, то это дело серьёзное. А кто она была такая?       – Восемьдесят лет назад она спасла нашу страну от вторжения — и от князя демонов. Она пришла на помощь людям в самый трудный час и вдохновила их на борьбу, собрала вокруг себя множество достойных людей, а ещё выступала сторонницей нежити! Этот факт многие пытаются прятать, и в романе про это тоже говорится — более того, автор писал под псевдонимом, но он явно был кем-то из её приближённых. Роман даже пытались запретить и срывать издание! А об остальном лучше узнаешь сама!       – Вот же лиса ты хитрая, заинтриговала! — обе звонко рассмеялись. — Ну ладно, твоя взяла. На сколько даёшь?       – Знаешь… я их уже зачитала до дыр, так что давай я тебе их просто подарю. Насовсем.       – Насовсем?! Нет-нет, ну ты чего… это же важные для тебя книги, разве тебе не будет без них грустно?       – Ну… капельку будет. Но ведь важными вещами в жизни надо делиться, а ты их никогда не читала. Пусть лучше они будут у тебя — будут началом твоей личной библиотеки.       – Чёрт, спасибо… Спасибо, правда, но… давай пока всё-таки на время? А то вдруг у меня с ними не срастётся, будут ещё пылиться, а ты будешь скучать… — Кайла, казалось, впервые не могла подобрать слова. — Это я не к тому, что мне обязательно не понравится, просто…       – Я понимаю, — усмехнулась Рамильда. — Ну хорошо. Если настаиваешь, давай пока считать, что я их тебе одолжила. Но если понравятся — я готова буду отдать насовсем.       – Идёт, рыжая! И спасибо за разговор. Хороших мыслей подкинула.       – Всегда пожалуйста, Кайла. Пошли отдам?       – Ну пошли!       Шаги на крыше вскоре затихли. Экберт оставался один на один с опускавшимся вечером. Косые лучи солнца медленно таяли на фоне бледно-синего неба, а вместе с ними таяли и остатки тепла. «Даже если ты уже состоялся, никогда не поздно учиться новому…»       Он вдруг поймал себя на одной мысли: этот непреднамеренно подслушанный разговор лишний раз подсветил для него впечатление, которое уже зародилось у него при первой встрече с Кайлой. Всю свою жизнь он провёл среди рыцарей, среди подобных себе — и в какой-то мере привык думать, что именно такие люди являются главными носителями его идеалов. Не только о служении монарху — но и о справедливости, чести, порядочности… в конце концов, о том, чтобы, как выражалась Рамильда, «жить по совести». Рэндалл не был лишён недостатков, но определённо не был королём-самодуром — и эти идеалы ему были небезразличны, а значит, и его ближайшему кругу. Неспроста он слыл королём-рыцарем.       Кайла ни речью, ни повадками, ни происхождением не напоминала ему тех, кого он привык ассоциировать с подобным мировоззрением. Конечно, он никогда не был настолько глуп, чтобы считать, будто люди низкого происхождения, живущие в ужасных условиях, неспособны эти идеалы разделить. Но пример Кайлы — и особенно этот разговор — впервые показали ему так явно, что понятия о чести и порядочности вовсе не обязательно соседствуют с красивой и приятной оболочкой.       Хотя, с другой стороны, справедливо ли было считать красивым лишь то, что он привык считать таковым? Может, именно в этом — в этом кажущемся противоречии — и была своя красота?       По всему видать, было и для него что-то ценное в этой фразе Рамильды.       Опоясавшись мечом и собрав свои вещи, Экберт в последний раз взглянул на небо и зашёл внутрь. Уже в коридоре он застал Рамильду прощающейся с Кайлой, которая, прижимая новые книги, поспешила вниз по лестнице. Когда он подошёл ближе, Рамильда обратила на него взгляд, и они вежливо поклонились друг другу.       – Сир Экберт. Вы… кажется, чему-то рады. Нечасто вижу на вашем лице улыбку.       – Правда? — Экберт только сейчас поймал себя на мысли, что и правда улыбался, сам того не осознавая. — Что ж, быть может, ваша в том заслуга.       – Моя? — рыцарша непонимающе посмотрела на него, наклонив голову.       – Ваша в том числе, — кивнул Экберт. — Знаете, я хотел вас поблагодарить. Мне неловко про это сказать, но так вышло, что я невольно подслушал ваш разговор с Кайлой.       – О, не переживайте, сир Экберт, — помотала головой Рамильда. — Мы здесь живём в тесноте, в конце концов, так что ничего страшного.       – Спасибо. И всё же именно за него я хотел бы вас поблагодарить. Мне было очень интересно вас слушать.       – Ах вот что… — рыцарша смущённо опустила взгляд. — Что ж… если наша досужая болтовня о книгах была вам интересна, я рада, — она вновь посмотрела ему в глаза и слабо улыбнулась.       – Смею возразить: я бы отнюдь не назвал это «досужей болтовнёй». Знаете… мне кажется, я стал понимать вас — всех вас — чуточку больше. Я по-прежнему не могу считать себя живым, однако… мне кажется, я начинаю двигаться в ту сторону, где… я смогу решить для себя этот вопрос.       – Очень тронута, сир Экберт, — Рамильда приложила руку к сердцу, не отводя взгляда. — Я не знаю и не могу знать, что вы чувствуете, но… смею надеяться, что мы сможем вам помочь. Как и вы нам.       

***

             Сменяя друг друга, знакомые лица заходили в общий зал, занимая место за большим столом.       Габи стояла у дверей, прислонившись к стене, и ожидала среди этих лиц одно конкретное. Подходил к концу последний день подготовки, и завтра им всем предстояло идти на охоту. Сердце отчего-то было не на месте. Вот всегда так: как бы ты ни старался, перед решающим моментом всё равно будет одолевать беспокойство, будто ты забыл что-то важное и полупанически пытаешься понять, где же закралась брешь в подготовке.       Обменявшись приветственными кивками с тётушкой Бринн, Габи пересеклась взглядами с Элриком. Тот мягко улыбнулся одновременно с самой Габи.       – Всё хорошо, Элрик? — спросила она.       – Вполне, — бывший писарь чуть скривился, отходя в сторону. — Не жалуюсь.       – Всё наладится, уверена. Вам тяжело было в последнюю неделю?       Элрик вздохнул и задумался на мгновение.       – Тут дело такое, что… пока всё в пределах ожидаемого, а вот завтра… — он цокнул языком и отвлечённо покивал. — Завтра всё будет видно. Если все будем живы и не опустеем, вот тогда можно будет осторожно сказать, что мы… подвели черту под тем досадным инцидентом. А там, возможно, и дела пойдут на лад.       – Так и будет, — Габи улыбнулась одними губами. — Удачи вам. И будьте осторожны завтра.       – Удача нам всем пригодится, Габи. И… — он втянул воздух между зубами, подбирая слова. — Спасибо, что затащили меня сюда.       Габи усмехнулась.       – Всегда пожалуйста, Элрик.       Он кивнул ей и зашёл в зал. Габи пока оставалась на месте. Скрестив руки, она уставилась в пространство, уйдя с головой в свои мысли, чтобы хоть так отвлечься от невнятной тревоги. Она всё ждала, когда появится их «sola stella»: на этот вечер у Габи оставалась к ней последняя просьба.              …Под конец первого дня Габи улучила момент и подошла к Рамильде на отдыхе, когда та занималась уходом за доспехами. После дождя минувшим днём она, как и прочие рыцари в отряде, при первой возможности занялась бронёй, чтобы у ржавчины не было даже шанса поселиться на ней.       – Привет! — улыбнулась ей Габи. — Всё ещё в работе?       – Как видишь, — протянула Рамильда, энергично водя куском войлока по поверхности кирасы. — Я с утра ещё сиру Экберту помогала — а то у него полный доспех, без чужой помощи кучу времени на него убьёшь. Теперь вот своим занимаюсь.       – Давай помогу? — предложила клирик, подсаживаясь рядом. — Я как раз хотела поговорить, так чего без дела сидеть.       – Спасибо на добром слове! — усмехнулась Рамильда. — Кирасу я сама доделаю, а ты пока вот поножи возьми, — она подвинула к Габи нужные части доспеха, бутыль с маслом и ещё кусок войлока. — Просто капни пару раз на металл и протри его войлоком по кругу. Потом берёшь вот эту заляпанную тряпицу и просто стираешь весь сошедший налёт.       – Уловила, звучит просто, — кивнула Габи, осматривая доспешную пластину. — Потом ещё что-нибудь?       – Да, потом возьми у меня чистую тряпку, ещё пару капелек масла туда, и просто ещё раз пройтись металлу.       – Хм. Это чтобы на нём плёнка образовалась?       – Всё верно понимаешь, — усмехнулась Рамильда. — И спасибо за помощь, правда. Ты насчёт чего поговорить хотела?       Габи сняла свою плечевую сумку и полезла внутрь.       – Помнишь, мы с тобой обсуждали, что можно как-нибудь спеть вместе? — сказала она, доставая толстую тетрадь в кожаном переплёте. — Знаешь, я поняла, что хочу к тебе обратиться с просьбой. Эм… — впервые она поймала себя на том, что потеряла дар речи от стеснения. — Скажи, а ты могла бы… ну, скажем, написать музыку на стихи?       Рамильда остановилась на мгновение, задумавшись над вопросом.       – Наверное, да, — сказала она. — У меня, конечно, нет с собой инструмента, но а капелла можно сообразить. И да, я не бог весть какой композитор — мои мотивы все довольно простые.       – А мне именно простое и нужно, — улыбнулась Габи, раскрыв тетрадь на нужной странице и подвинув её к подруге. — У меня… есть относительно давние стихи, и мне очень хотелось бы положить их на музыку. С тобой ведь можно поделиться?       – С удовольствием, — с энтузиазмом кивнула Рамильда, а потом взглянула на тетрадь. — А мне… можно? Это ведь твои личные записи…       – Ну конечно можно! Я разрешаю.       Чуть поколебавшись, Рамильда протёрла руки, и Габи не могла не отметить, с какой осторожностью она обошлась с её тетрадью. Сама она тем временем капнула маслом на поножную деталь и принялась растирать его войлоком, поглядывая украдкой на рыцаршу. Та внимательно вчитывалась в текст стихов, и в какой-то момент что-то неуловимо изменилось в её синих глазах. Она поднесла ладонь ко рту, как делала иногда, когда задумывалась — либо когда её что-то тронуло. Пока Габи продолжила чистить доспех, на ум сами собой пришли первые строчки, и она беззвучно прошептала: «Горит свеча, и ещё не поздно…»       Она вдруг услышала, как Рамильда судорожно вздохнула, и подняла взгляд. По её взволнованному выражению лица было заметно, что стихотворение не оставило рыцаршу равнодушной.       – Это чудесные стихи, Габи, — сказала она слегка надломленным голосом. — Меня очень тронуло. Вот это особенно: «Кто скажет, сколько нам жить на свете? И кто уйдёт, не дожив до срока?..» — она снова вздохнула, покачав головой: глаза у неё заблестели. — «Ступай, мой друг, и не бойся смерти… за последним порогом», — рыцарша улыбнулась ей. — Это, скажу я тебе, в самое сердце.       – Спасибо, — облегчённо вздохнула клирик. — Знаешь, твоя похвала… особенно много значит.       – Можно тебя спросить, что тебя на них вдохновило? — Рамильда в своей манере чуть наклонила голову.       – Это была история в несколько шагов, — Габи отложила войлок и взялась за сухую тряпочку, как и наказала Рамильда. — Помнишь, я тебе рассказывала, как отец Люциан появился в моей жизни?       – Да, когда он пришёл в ваш монастырь, начал расследовать подпольные дела аббатисы и ещё тебя вовлёк в это дело.       – Да-да. И вот когда всё кончилось, и он предложил мне отправиться с ним, «врачевать тела и души», вот тогда у меня и случился внутри первый… эмоциональный всплеск, от которого всё пошло. Казалось, что мой мир навсегда перестал быть маленьким и понятным, а что ждёт там, в большом и неизведанном — пока неясно… но ты знаешь, твёрдо знаешь, что не можешь остаться. Как будто твоё призвание наконец приобрело ясные очертания — почти как в твоей метафоре со звездой, — Габи переглянулась с Рамильдой и улыбнулась ей. — Я тебе рассказывала, что мы с отцом Люцианом и его помощниками иногда занимались похожими расследованиями… и был не один случай, когда мы выручали кого-то, и я как будто могла со стороны посмотреть на себя прежнюю. Два года спустя, после очередного такого случая, я вспоминала всё это, рефлексировала, и мне как раз тогда и пришло вдохновение на эти стихи. Написать что-то доброе, немного грустное и… жизнеутверждающее.       – Я обязательно придумаю мелодию, — заверила её Рамильда, закрывая тетрадь. — Хорошую мелодию. Можно я только слова скопирую?       – Конечно! Давай я до завтра оставлю с тобой дневник.       – Прямо так? Спасибо… — Рамильда хмыкнула. — Ты мне так доверяешь… Мне точно можно?       Габи усмехнулась.       – Вам с Солером я готова доверить практически всё. Так что… если вдруг станет слишком любопытно почитать мои записи, меня это целиком устроит. Так потом будет даже проще обсуждать важные мысли! — Габи протянула Рамильде руку. — Подай мне чистую тряпицу, пожалуйста. Мы ещё здесь надолго.       В ответ тоже прозвучала усмешка.       – И за помощь тоже спасибо.              …Экберт и Кайла появились вместе, о чём-то увлечённо разговаривая по пути в зал, и Габи приветственно наклонила голову. За ними пришли ещё несколько людей Дориана, а следом, наконец, появились Солер с Рамильдой. Оторвавшись от стены, Габи поймала их взгляд и подошла прямиком к ним.       – Рами, Солер, — она обменялась с ними кивками. — Рада видеть.       – Что-то не так, Габи? — спросила Рамильда. Она, казалось, мгновенно уловила её беспокойство.       – Нет, только переживаю немного, — нервно усмехнулась клирик. — Давай… давай об этом после совета, хорошо?       – Конечно, как скажешь! — Рамильда тепло улыбнулась в ответ и легонько потрепала её по плечу.       Казалось бы, вещь тривиальнее некуда, но Габи стало немножко легче. Быть может, ей только и нужно было, что ощутить чувство дружеского плеча здесь и сейчас. Пройдя в зал, они с Солером и Рамильдой уселись рядом, и Габи внимательно оглядела присутствующих. Сейчас здесь сидели только командиры и критически важные для всего замысла люди — включая тех, кому предстояло лично соваться дракону в пасть.       Весь их отряд собрался здесь — даже Самерсет. Хоть он и протестовал против всей этой затеи, но исправно участвовал в тренировках с отрядом и вникал в обсуждения тактики. Дориан и Бринн сидели рядом: последняя оставалась за старшую в отсутствие Дориана, который шёл с отрядом охотников. Чародей счёл, что лучше ему присутствовать на месте самому: во-первых, чтобы создать своим авторитетом противовес Большому Ральфу, который тоже отправлялся на охоту сам, а во-вторых, чтобы пресечь любые шансы на самовольство и кровопролитие. Да и его магия в битве с Разверстым драконом пришлась бы как нельзя кстати.       Вот Кайла, Хуберт и Римантас по прозвищу «Паук», одноглазый воин с чёрной бородкой и усами: эти трое, как самые умелые и проворные бойцы, отправлялись летучей командой вместе с их отрядом — сходиться лицом к лицу с драконом. Энцо, Зора и их заместители — эти командовали первой и второй группой стрелков соответственно.       Вот с другого края сидят седобородый, крепко сложенный старик Ласло из Карима, главный доктор в общине, и его ученица Лейре — смуглая женщина с густой чёрной косой и ожогом в пол-лица, претерпевшая в родной Катарине пытки от церковников и бежавшая по пути в Прибежище. Они заведовали тыловым лазаретом — именно с ними Габи работала больше всего в последние дни.       Последний совет проходил, как она и полагала: одного за другим, Дориан попросил присутствующих обрисовать свою роль в предстоящем предприятии, в последний раз детально пройдясь по частностям. Затем Кайла по порядку изложила план охоты — от встречи с Ральфом и прохода сквозь канализацию до обустройства лазарета и самой битвы с Разверстым драконом.       – …И помните, — говорила она, — стрелки не должны сбиваться в кучу. Если дракон взлетает — один залп и всё, отступаете, пока не опустится. Баллиста прикроет в случае чего, — командиры стрелков покивали ей. — Теперь ещё важное. Насчёт баллисты и той летучей команды, которую выставляет Ральф. Вчера подтвердилось: команду поведёт Брайс Фергюсон.       В зале воцарилась тишина. Энцо демонстративно сплюнул и наклонился вперёд.       – Это что же, — сказал он, — Собака Брайс теперь у него мальчик на побегушках?       – Тоже мне, променял шило на мыло… — проворчала Зора.       – Нет, — ответила Кайла, стиснув зубы. — Ральф с ним отдельно договорился. У Брайса, видимо, своя игра, а что послужило предметом торга… — она покачала головой, шумно вздохнув. — Пока неизвестно, но есть подозрения на душу дракона. Этот куш вообще… — Кайла скривилась и вновь помотала головой. — Всё одно, что яблоко раздора.       Габи едва заметно улыбнулась: Кайла использовала явно книжную метафору.       – Вот то-то и оно, того и гляди выйдет нам боком, — поддакнул Хуберт.       – С Ральфа станется устроить заварушку, как только завалим Разверстого, — проскрипел Энцо. — Ещё неизвестно, как у кого с потерями повернётся. Может, он и подумает, что самое время свести с нами счёты окончательно, не отходя от дела.       – Может, и подумает, — Кайла закинула ногу за ногу. — План отхода у нас на этот случай готов, надо теперь только Брайса с его людьми учитывать.       – Мы готовы будем взять их на себя, если до этого дойдёт, — сказал Рю. — Сомневаюсь, что Ральф окажется настолько неразумен и алчен, но вам его лучше знать, а исключать ничего нельзя.       – Позвольте тут уже я скажу, — произнёс Элрик, подавшись чуть вперёд. — Я не думаю, что Брайс станет в таком участвовать. Он неспроста идёт на это дело впереди всех, на острие атаки, и вот это как раз здесь самое важное. А ввязываться в драку местных царьков? Ему это не надо.       – Да ладно! — передёрнул Энцо, повернувшись к нему. — Так уж не надо? Для него ведь это самая что ни на есть выгода: он Ральфу помогает расправиться с неприятелем, а тот ему за это драконью душонку — оп! Вот тебе и сделка.       Элрик протяжно вздохнул.       – Так может рассуждать только тот, кто не знает, что за человек такой — Брайс Фергюсон, — он немного искоса посмотрел на Энцо. — А вот я, в отличие от вас, успел узнать его весьма неплохо. И знаю, что Брайс способен как на подлость, так и на подвиг, а ещё что, когда дело касается определённых вещей, он может быть по-настоящему честным.       – Ха-ха, ну да, — посмеялся Энцо. — Давай, плети нам тут сказки. Брайс может быть честным человеком? То есть вот этот пёс, который нам нож в спину воткнул, не сделает этого дважды? Вместе с ещё одной мразью, с которой он спелся? Ищи дурачка.       Элрик сдержанно усмехнулся.       – Знаете, Энцо, вот по вам видно, что вы… — он помотал головой, — не мыслите за пределами своего маленького мирка, в котором руководствуетесь только злобой и желанием со всеми расквитаться. Вот и не видите, как так может быть, что человек — сложнее, чем та карикатура, которую вы с него нарисовали, — Элрик сощурился, выразительно приподнял брови, а потом указал на Кайлу. — А вот Кайла умный человек, она явно понимает, что мотивы у людей бывают разные, и не всех можно, как это у вас выражаются? «Грести под одну гребёнку».       Габи, опасаясь очередной перепалки, решила вмешаться на этом месте:       – А вы им расскажите, Элрик, — сказала она. — Незнание — не грех. Они обожглись на этой истории, и их чувства понятны, а вы были у Брайса в отряде, знаете его с другой стороны. Поделитесь с нами.       – Поддерживаю, — кивнула Кайла. — Ты Брайса лично знаешь, вот и расскажи. Это может быть ценно.       Дориан, поправив очки, выразительно кивнул Элрику без единого слова.       – Я расскажу, — вздохнул Элрик, продолжив неспешно говорить. — И так собирался. А вы, Энцо, извините: чего и говорить, меня тянет иногда, как и вас, съязвить немного, — он пожал плечами, а Энцо в ответ лишь кивнул и махнул рукой, внимательно глядя на Элрика. — Про Брайса Фергюсона надо понимать две вещи. Первое — это что он способен на всё ради тех людей, которых считает своими. Ради тех, кого записал в друзья или в союзники — и ему неважно, что скажет остальной мир. Хотите, я вам расскажу, почему Брайс вас предал? Вы, Дориан, помните, в каком состоянии была Далия, когда мы пришли?       – В весьма тяжёлом, — покивал чародей. — У неё все лицо было в пятнах от опустошения.       – Да. Для наших друзей поясню, — Элрик переглянулся с Габи и Рамильдой. — Далия — что-то вроде протеже Брайса. Он эту девушку подобрал ещё во внешнем мире и научил её сражаться, увлёк своей мечтой и взял над ней опекунство. На тот момент, когда мы к вам пришли, она переживала тяжелейший кризис: у неё был упадок сил и полное ощущение, что в жизни нет никакого просвета, а единственная перспектива — это… перспектива скорой гибели. Совпало ещё так, что она погибла в паре предыдущих сражений и взваливала на себя всю вину: мол, подвела отряд, — Элрик вздохнул и сокрушённо покачал головой. — Опустошение только усугубило всё это. Она во всех смыслах была на краю. Вы помните, Дориан, что вы Брайсу ответили, когда он попросил вас об эссенции человечности?       – Что нам нечем сейчас поделиться, но я постараюсь раздобыть её через свои контакты, — покивал Дориан, явно понимая, к чему клонит Элрик.       – Правильно, — кивнул тот. — Вам не повезло на самом деле, мэтр Дориан. Он вас принял за такого же бандита, как и Ральфа, и всех прочих — а мы ещё в Долинах на таких насмотрелись. Он тогда не признал в вас визионера, а ваше радушие и дружелюбие посчитал всего лишь маской: в его представлении это было слишком хорошо, чтобы быть правдой, — Элрик горько усмехнулся. — В его, Брайса, мире, так ведут себя те, кто хочет тобой воспользоваться. Капитан наёмников, чего и говорить… А теперь, когда у вас есть эта картина, думаю, несложно представить, что подумал Брайс, когда Ральф выдвинул ему не смутное обещание, а очень конкретное предложение: «Окажи мне услугу, и я дам твоей Далии двойную меру чёрной эссенции».       – Я, кажется, понял вас, Элрик, — кивнул Дориан, откинувшись на спинку стула и потирая лоб. — Всего лишь драка двух бандитских князьков за тёплое место под солнцем. Помочь тому или этому — не всё ли равно? Ради важного человека на краю гибели… Так выходило?       – Тут, как говорится, ни убавить, ни прибавить. Ну и я с ним… разошёлся по этому поводу, — Элрик вздохнул и посмотрел на Энцо. — Он всё пытался найти ко мне подход… говорил, что я для них важен, что он людей на ветер не бросает — вот так, — Элрик выразительно наклонил голову и отвернулся. Энцо лишь закатил глаза в ответ. — А не заложил я его, потому что за спинами нашими он не прятался и сапогом на горле не стоял. И потому что… там, в Прибежище, именно он меня отбил у церковных палачей — и не побоялся идти втроём против конвоя, демона и всей его своры, чтобы спасти нашу группу заключённых. Не потому, что расчёт на нас имел, а потому что так было правильно. Так что они все втроём… кровушку за нас проливали. И он, и Далия, и Ренвальд. И за всё это я им… по гроб жизни благодарен буду.       – Простите, как вы сказали? — спросил вдруг Солер, удивлённо глядя на Элрика. — Ренвальд?       – Да, а что? Имя знакомо?       – Может быть… Он не охотник случаем?       – Охотник, — кивнул Элрик. — Из лука стрелок.       – Плечистый такой, с усами, в шапочке с фазаньими перьями? — Солер даже чуть приподнялся со стула, а Элрик продолжал кивать. — Ворчит часто и взгляд такой, как будто он сейчас убьёт кого-нибудь. Он вдовец ещё, а жену у него разбойники убили, и он в память о ней кольцо носит!       – Да. Это именно он, — Элрик покачал головой и усмехнулся. — Поразительный выверт судьбы: мы с вами, получается, знаем одного и того же человека?       – Выходит, так, — сдавленно выдавил Солер, опустившись назад. — Как же печально… я был ему другом там, в другом мире. Мы с сиром Раймундом взяли его в свой отряд, а потом… потом я ушёл в своё путешествие и ничего не слышал о его судьбе. И вот теперь… выходит, и он получил метку проклятия…       Габи сочувственно посмотрела на Солнечного рыцаря. Ей хотелось дотронуться до его руки, как-то утешить, но слова попросту застряли в горле. Оказаться со старым товарищем по разные стороны здесь…       – Что ж, Солер, могу вам сказать: он человек порядочный, — сказал Элрик. — Думаю, он будет рад вас видеть.       – Да уж, паскудно со всех сторон получилось, — вздохнула Кайла. — Если ты прав, поговорили бы мы тогда по-другому, глядишь бы и… — она с досады махнула рукой.       Воспользовавшись лёгкой паузой, Габи всё-таки решилась обратиться к Солеру: он всё ещё сидел ошеломлённый, глядя в стол невидящим взглядом. Положив руку ему на плечо, Габи наклонилась к рыцарю и тихо сказала:       – Не волнуйся. Он не сделает тебе зла, я уверена. А если вы с ним старые друзья, вы ведь тем более не позволите плохому случиться?       Солер повернул к ней голову и через силу улыбнулся.       – Спасибо, Габи, — он дотронулся до руки, сжимавшей ему плечо, и сердце у девушки замерло на мгновение. — Ты права. Я просто… не ожидал, что судьба сведёт нас вот так.       – Держись, — она легонько потрепала его. — Вам не нужно быть врагами. И не придётся.       Солер снова кивнул ей с благодарной улыбкой, и Габи отстранилась, ощутив волну приятного жара во всём теле.       – …Так что за вторая вещь насчёт Брайса, про которую ты говорил? — спросила Кайла.       – Вторая вещь в том, — продолжил Элрик, — что у него гораздо больше общего не с Ральфом и не с Алыми Призраками, которые паразитируют на жителях Долин, а с вами, мэтр Дориан. Потому что у Брайса есть видение. Картина будущего, которое он хочет создать собственными руками. Он желает объединить всю нежить под одним знаменем — стать для них чемпионом перед лицом всего остального мира, который их проклял и предал анафеме. Теперь Брайс считает, что тот мир больше не заслуживает права на жизнь, и если ради будущего немёртвых надо спалить его дотла, он сделает это недрогнувшей рукой.       Элрик потёр сцепленными пальцами лоб, облокотился на стол и продолжил, попеременно глядя на собравшихся:       – В сущности, эта его идея достаточно похожа на ту мысль, которую двигают эти ваши Стоики: пусть среди нежити найдётся сильнейший, кто сможет обуздать Пламя и повести остальных.       – И он, выходит, хочет стать этим самым сильнейшим? — спросила Кайла, изогнув бровь.       – Да, — мрачно кивнул Элрик. — Он считает, что у него есть и сила, и понимание, куда вести людей. А поэтому становиться героем, даже легендой в глазах лордранцев — это для него вопрос престижа. Я ещё помню, как он свергал в долинах одного разбойничьего царька. Как он говорил про то, что неплохо было бы прихлопнуть ту красную виверну и зачистить Приход: в глазах людей это будет подвиг, а местные получат возможность снова совершать паломничество к собору. И я уверен, что Разверстый для него — ступенька того же плана.       – Один дракон не хуже другого, — покивал Кацумото. Габи обратила внимание по складке между бровями, как внимательно он слушал Элрика, как будто усиленно размышлял о чём-то. — А почему тебе кажется, что Брайс не пойдёт на очередной сговор с Ральфом ради драконьей души?       – Потому что в прошлый раз он пошёл на него исключительно ради близкого человека, — пояснил Элрик. — Но даже не это главное. Ещё раз: это вопрос престижа. Вопрос того, как на это деяние посмотрят. Брайс Фергюсон, который идёт со своим отрядом в первых рядах, возможно даже сам, лично наносит дракону смертельный удар… это он оказывает услугу местным лидерам. И чтобы этот Брайс Фергюсон потом опустился до каких-то третьесортных склок, потому что один разбойничий царёк посулил ему душу дракона? А с какой стати Ральф может ей распоряжаться? — Элрик покачал головой. — Нет. Это приз для достойнейших, который ему, Брайсу, и так принадлежит по праву. И если кто и может с ним за этот трофей поспорить, так это какой-нибудь сир Экберт, — он указал на бальдерского рыцаря. — Или вот даже Солер или Рамильда. Энгус, опять же… Вот с такими людьми он будет спорить за душу дракона — с теми, кого считает ровней. А Ральф… — Элрик брезгливо поморщился, сделал вид, что сплюнул на пальцы и отряхнул их. — Он не того порядка человек. И Брайс не для того сюда идёт, чтобы бегать у него на побегушках, нет: он куёт свою легенду. И если Ральф попытается подкинуть нам свинью, Брайс его первым на смех поднимет.       – А если допустить, что не поднимет? — спросила Кайла. — Нельзя ведь совсем исключать такой вариант?       – Он не станет помогать ему теперь, — покачал головой Элрик. — Но даже если допустить невозможное, просто помните: нужно сыграть на честолюбии Брайса. И если вопрос встанет ребром, скажите ему: «Брайс, ты с кем собрался делать себе имя? С ушлым разбойником? Вспомни, кто ты такой, и реши вопрос, как подобает сильному — в поединке с другим сильным», — он характерно указал рукой на отряд пилигримов. — Вот и всё.       – Спасибо большое, Элрик, что рассказали нам обо всём, — произнёс Дориан, склонившись над столом и сцепив руки. — Это был тот самый кусочек важного контекста, которого нам не доставало. Ну что ж, будем считать, что на этом наш совет завершён, — он поднялся с места и оглядел присутствующих. — Последнее напутствие от меня: не провоцируйте и не поддавайтесь на провокации, друзья. Давайте покажем, что мы выше мелочных склок и ведём себя, как надёжные союзники. Прикрывайте друг друга, выручайте товарищей — и мы все вернёмся живыми.       Командиры вразнобой поддержали Дориана. Кивнув самому себе, тот обратил взгляд на отряд пилигримов.       – Сир Солер! Вы были нам незаменимым помощником все эти дни, а завтра встанете на острие атаки. Вы хотите что-нибудь сказать остальным?       Солер поднялся, машинально поправив края рубахи и рыцарской котты, которую надел по случаю. Наскоро переглянувшись с Габи, которая ободряюще улыбнулась ему, он откашлялся и заговорил:       – Я не мастер произносить речи, друзья, но скажу вам следующее. Многие говорят, что мы не рыцари прошлого, не Орнштейн и его товарищи — и куда, дескать, нам претендовать на их лавры? Но эти люди забывают, что самым главным подспорьем рыцарей Гвина была не молния, не сила и проворство, даже не волшебное оружие. Их главной силой была дружба и взаимовыручка. Дракон — это такой враг, которого не завалить в одиночку: для этого нужна слаженная командная работа, а этого за последние дни мы наработали в достатке. Главное теперь не путаться друг у друга под ногами, а то это мы умеем, — он с картинной улыбкой развёл руками, и люди за столом посмеялись. — Давайте брать пример с взаимовыручки славных рыцарей прошлого — и никаким драконам перед нами не устоять!       – Так его! — воскликнула Кайла, стукнув кулаком по столу, и встала вместе с остальными. — На погибель сукин сынам!       – На погибель! — поддержали её остальные командиры.       – Завтра с утра собираемся в общем дворе по звуку рожка! — сказала она напоследок. — Доведите всё нужное до бойцов и выспитесь хорошенько. А теперь отбой!       Люди заговорили на перебой, покидая зал и расходясь кто куда. Короткое время Габи наблюдала, как участники совета постепенно покидали зал, а некоторые собирались в небольшие кружки для личной беседы. Выйдя из-за стола, Габи нашла в этом маленьком закипевшем муравейнике взгляд Солера и приблизилась к нему с тёплой улыбкой, которую он не замедлил вернуть.       – Хорошо сказано, — произнесла она.       – Главное — чтобы все ушли спать заряженными на победу… и-и-и полными решимости расквасить кому-то нос! — Солер характерно тряхнул кулаком.       – Ха-ха, ну вот пусть расквасят, а я потом залечу, — посмеялась Габи. — Береги себя завтра. Ты верно сказал: взаимовыручка — наше самое сильное оружие.       Они вышли из зала — там, снаружи, их уже ждала Рамильда. Подойдя к Габи, она обменялась с ней кивками и заговорила:       – Ты хотела нас на пару слов?       – Да. Я тебя хотела спросить… мы с тобой сможем сейчас… — Габи осеклась. — У тебя не найдётся времени… ещё раз порепетировать? Ну, нашу песню? Мне так спокойнее будет перед сном.       – Конечно, не вопрос, Габи, — Рамильда снова потрепала её по плечу, и от этого сделалось ещё спокойнее. — Будет нам и чай, и песня на вечер.       – Та самая, которую вы за стенкой поёте? — улыбнулся Солер.       – Да, на стихи Габи, — покивала Рамильда с восторженным блеском в глазах. — Она тебе показывала?       Солнечный рыцарь покачал головой.       – Ты тоже приходи, если хочешь, Солер, — Габи улыбнулась ему. — Это должен быть сюрприз для остальных, но… тебе можно.       – Ха-ха, почту за честь! Ранний слушатель, так сказать.       – Что-то вроде того, — посмеялась Габи и облегчённо вздохнула. — Ну, всё, пойдём. И спасибо ещё раз, Рами!       «Ступай, мой друг, и не бойся смерти       За последним порогом…»