Glaube an mich

…против страха любые доводы бессильны. Софи Ханна. Маленькое личико

      Женщина крепко сдавливала шею мальчика своими руками до такой степени, что его лицо начало синеть, а глаза медленно закатываться. Хрипы становились всё тише: он оставил попытки выбраться на свободу и, подобно агнцу Божьему, принял неотвратимость своей гибели от своей сиделки. Он уже собрался проститься с отцом и помолиться Господу, как свет в комнате начал мигать, словно огоньки гирлянды на рождественской ёлке.       —Что за чёрт?! — недовольно прошипела Кая, ослабляя свою хватку. Это вызывало лишь усмешку. Значит, она действительно принадлежит к мерзким трусам, которые готовы скалить свои гнилые зубы лишь с теми, кто в разы слабее их. К мерзким трусам, что боятся более сильных и проблем, срываясь на беззащитных. Злость тут же охватила посланника. В следующую секунду книги из шкафа полетели на пол. Учебники со специальными страницами, сказки о лесных феях, рассказы зрячих, пьесы Гёте… Всё это оказалось на полу за одно мгновение. Всё было разрушено.       —Кто здесь? — «сиделка» окончательно отпустила ребёнка и попятилась. Её источенное червями и жаждой злата сердце теперь билось с бешенной скоростью. Даже он чувствовал это, хотя стоял довольно далеко от блудницы. Медленно отойдя от выключателя и взяв ножницы на письменном столе, призрак начал приближаться к женщине. Он отлично знал, что она видит только щёлкающие и движущиеся на неё острые лезвия, несущие возмездие за обиду, нанесёнными тому, кто не мог себя защитить и полностью принимал свою участь. Тому, в ком он видел себя прошлого, живого.       Когда лезвие коснулось её слегка пухлой женской ножки, Кая взвизгнула и, пролетев буквально в миллиметре от призрака, выбежала с криком из комнаты, оставляя детей в полном уединении. Дождавшись, когда дверной замок щёлкнет, мальчик подошёл к больному и спросил, как ему казалось, совсем уж очевидную вещь: —Жив?       —Жив, спасибо за моё спасение, — к великой неожиданности призрака, такого не было за всю его загробную жизнь, ребёнок ответил без промедлений, только потом немного покашлял и задал уж совсем сумбурный и смущающий вопрос: — Вы… ангел?       Ещё никогда в жизни его так не называли. Ещё никогда в жизни его не благодарили. Ни живым, ни мёртвым. Даже если он кому-то и помогал, то всё равно слышал лишь крики и возмущения. Никаких благодарностей и «телячьих нежностей». Жестокое и грубое существование в мире, где ты не имеешь права исчезнуть. От многих своих «клиентов» он слышал жалобы на то, что их жизни скучны, опасны и однообразны. Что лучше умереть сразу, чем быть слепым и беспомощным. И он никогда не пытался их разуверить по одной простой причине, осознанной перед самой кончиной: жизнь — это всего лишь дешёвая ярмарочная пьеска с тупыми бездарями в главных ролях и животной публикой, радующейся каждому падению и пошлости. Люди не способны на добрые и светлые чувства. Они не способны на даже примитивные благодарности. Но сегодня этот мальчишка сказал ему «спасибо». Впервые за всю свою жизнь он услышал это. Но лишь одна вещь резала слух.       —Извиняй, я — не ангел, так сказать, ошибочка, парень, — призрак лишь усмехнулся и посмотрел на всё ещё лежащего мальчишку. Да уж. Понять, что тот удивлён можно было, даже не видя скрытых бинтами глаз. Приоткрытые тонкие влажные губы, учащённое, сбитое с привычного больничного ритма, дыхание, покрасневшие щёки и тонкий голос. Понять чувства людей он мог с лёгкостью: сказывался многовековой опыт. Но этот мальчишка был странным. Даже сейчас он пытался подняться и сесть на своё кресло, хотя мог остаться лежать или попросить помощи у своего спасителя. Звонко цокнув языком, призрак подошёл к ребёнку, еле-еле поднял этого простака и осторожно, словно тот был хрустальным, усадил в кресло. Отойдя от него, мальчик усмехнулся и окинул малыша оценивающим взглядом: —Какой же ты слабак: ни словом, ни делом отпора дать не можешь. Не стыдно так жить-то?       —Стыдно, но я стараюсь быть сильнее, — слепой пожал своими тонкими плечами и улыбнулся той самой улыбкой, какую призрак видел только у смертников. Этот мальчишка даже не попытался обидеться, разреветься или ответить какой-нибудь грубой колкостью. Такой же прямолинейный, как и он. Абсолютно такой же. Наверное, поэтому его и хотелось защитить, сделать счастливым. Посланник уже было собрался сообщить цель своего визита, как вдруг ребёнок выпалил очередную глупость: — Извини за такой вопрос, но как тебя зовут? Меня —Амадей.       Вопрос и предложение оказались такими неожиданными, что мальчик покраснел. Ему уже лет восемьсот такого не предлагали, да что там не предлагали, даже с такой нежностью с ним давно никто не говорил. Только визг, крики, проклятия и вечный страх. А тут на тебе. Ни с того, ни с сего. Просто сохранил жизнь мальцу, а он устроил из этого целое событие и похоже уже прилип, как та толстая девчонка, словно репейник. Теперь выполнить свой долг касательно него станет сложнее, а время-то почти на исходе. Посланник уже собрался высказать всё то, что думал об этом наглом вмешательстве в своё личное пространстве, но почему-то вышло совсем другое.       —Франц Шмидт, сын Сабины Шмидт, — ответил мальчик и тут же цокнул языком: вышло совсем не то. Совершенно не то, что он хотел сказать. Мельком взглянув на хозяина комнаты, он заметил, как тот ещё сильнее заволновался: щёки покраснели, дыхание стало частым. Призрак видел, что мальчик рассчитывает на что-то большее. И делает это с такой наивностью, что хотелось смеяться или даже поддержать его желание. Но всё это выглядело театрально и жалко, будто бы этот дурак просто издевался над ним. Желая отогнать подальше его, посланник поспешно добавил: — И у меня к тебе серьёзный разговор.       —Хорошо, но позволь мне сначала отблагодарить тебя за всё то, что ты для меня сделал, — мальчик мягко улыбнулся и, немного подумав о чём-то своём, задал очередной вопрос: — Франц, если можно называть тебя просто по имени, ты голоден? Я могу покормить тебя, если ты не против.       От такого предложения призрак был в шоке и непроизвольно кивнул. Никогда ещё до этого к нему не были настолько добры. На раскрытый от удивления рот призрака, Амадей лишь улыбнулся и, сделав жест рукой, крутя колёса, выкатился из своей комнаты в просторный коридор. Он выглядел довольно необычно, совсем не напоминал его лачугу. Дорогой паркет, бархатные обои с диковинными узорами, комоды в прихожей, напоминающее те, что стояли в резиденции курфюрстов Саксонии ещё несколько столетий назад, — всё обустройство дома говорило о благосостоянии его владельцев, при этом совсем не смешиваясь с излишним хвастовством и пафосом. Всё было просто, но дорого и красиво. Франц поморщился: он искренне ненавидел роскошь и людей, которые в ней живут. Сказывался тысячелетний опыт работы посланником. Все богатые людишки, по его мнению, были смелыми только с теми, кто слабее и над кем они и имели власть. Бедняки, должники, обслуга… Их богатенький слепец мог и пнуть, и оскорбить, да и чего похлеще удумать. А вот когда появлялась сила более могущественная, неконтролируемая никакими деньгами, все эти трусы прятались под меховое одеяльце и умоляли «злобного» и «ужасного» призрака сохранить им жизнь. Но Амадей оказался совершенно другим. Хоть и жил он явно хорошо, даже очень, мальчишка оставался сильно уж хрупким и робким, словно был изготовлен из китайского фарфора. Тем временем, хозяин дома заехал на кухню, остановился у кухонного гарнитура и, заметив, что его гость недоумённо склонил голову, мягко спросил:       —Что ты хотел бы? Чай, кофе или, может быть, молоко? — голос ребёнка был всё таким же тонким: выходит это далеко не от волнения. Просто он сам по себе тростник — клонится в любую сторону, стоит только подуть ветру. При жизни Франц всегда замечал таких людей и лишь сочувствовал им. Ни своих желаний, ни своего мнения. У этих людей не было абсолютно ничего, кроме извечного раболепства. И этот мальчишка, к сожалению, такой же. Но на предложение чая призрак всё-таки согласился: последний раз он пил двести лет назад и то, чтобы только проверить эту возможность. С тех пор и до этого самого момента даже стакана воды ему никто не предложил. Вдруг тёплая рука прикоснулась к нему и Амадей, всё тем же ласковым голосом, заметно краснея, неловко попросил: — Ты не мог бы достать коробку из холодильника? Папа сказал, что там эклеры, и я хотел бы угостить тебя ими.       Призрак усмехнулся и выполнил, пускай и с некоторыми затруднениями, просьбу мальчика, мысленно ругая себя за это. Времени оставалось совсем мало, а он, к своему собственному удивлению, занимается не пойми чем. Хозяин дома кивнул своему гостю в знак благодарности и открыл коробку с пирожными. Они выглядели довольно аппетитно. Трубочки были изготовлены из воздушного заварного теста и наполнены белым ароматным кремом, что слегка выпирал из лакомства, покрывала же их соблазнительная шоколадная глазурь. Мальчик немного покраснел и, осторожно взяв один эклер своими тонкими бледными руками, протянул его посланнику, который спешно принял угощение и попробовал его. На вкус оно было ещё более привлекательным, чем на вид.       —Скажи, честно, ты — не принц, так случайно? — Франц усмехнулся, жуя пирожное. Безусловно, будучи живым, он никогда бы не попробовал такой вкусной вещи, в лучшем случае, увидел на кухне какого-нибудь богатого и знатного фрайхерра, в помощники повара которого он мог напроситься. И то, это было очень маловероятно. Работать, пускай и простым судомойкой, в господском доме, было очень привилегированным занятием. Не каждого брали туда. Поговаривали, что на любые работы в имении богатых берут только молоденьких красивых девиц, с которыми фрайхерры, а особенно холостые и не имеющие детей, вытворяют всякие непристойности. А если девушка оказывалась слишком целомудренной и неприступной, с ней мерзости выделывали и без всякого согласия, после жестоко выпинывая из дома и распуская о ней грязные слухи. Мальчик поморщился и посмотрел на Амадея. Интересно, он и его отец такие же твари, которым богатство затмевает разум, или люди изменились, стали гуманнее и проще?       —Нет. Извини, но я не являюсь принцем, — тихо ответил мальчик и удивлённо спросил, наклонив седую голову: — С чего ты так вдруг подумал?       —Да так, просто. Пришла в голову мыслишка, осмотрев твои хоромы. Хорошо живёшь, Ам, ничего не скажешь — чистый аристократ! — призрак рассмеялся от собственных слов и посмотрел на своего нового знакомого. Тот явно ничего не понимал, а потому всё также непонятливо смотрел на него, как на какую-нибудь сюрреалистичную картину с кругами и квадратами, которую учитель заставляет понять и выдаёт за «гений чистой красоты». Глубоко вздохнув, посланник пояснил, пусть и с огромной неохотой, свою позицию: — У тебя же и фамилия с «фон», верно?       —Да, фон Гроссдорф, — мальчик всё также недоумённо склонял голову, начиная уже раздражать Франца своей детской бестолковостью. Для себя призрак уже сумел сделать вывод о том, что с историей у этого ребёнка всё очень и очень плохо, и собирался уже ему высказаться об этом в не самой мягкой форме, как вдруг понял, что скорее всего Амадей не посещает школу из-за своей слепоты и больных ног.       «Пускай он и совсем другой, мы всё-таки чем-то похожи» — заключил для себя призрак, а вслух громко фыркнув и заливаясь смехом, провозгласил: — Всегда к вашим услугам, фрайхерр фон Гроссдорф!       —Зачем ты так говоришь, мне неловко от такого, к тому же моя семья уже давно не имеет никакого чина и вполне себе обычная, — юный «фрайхерр» сидел весь красный, совсем не понимая весёлого настроя своего позднего спасителя.       —Расслабься, Ам, я же шучу: никакой ты не фрайхерр, а всего лишь... слепой! — рассмеялся призрак, дивясь тому, что в кое-то веки к нему вернулось былое колкое чувство юмора, которое все, даже не ясно почему, считали даром чёрта. Мальчик повернул голову в сторону ребёнка: из-под слоя бинтов текли тонкие ручейки прозрачных слёз, розовые губы дрожали от горькой правды. «—Ну-у и-и дура-а-а-ак» — протянул посланник и, крепко схватив слепого за хрупкие плечи и трясся изо всех своих сил, затараторил: — Ам, Ам! Ну извиняй, ну не со зла, не со зла. Ты только не реви. Слышишь?! Не реви! Терпеть не могу хныкал. — призрак сделал серьёзное лицо, насколько это было возможно и пробурчал: — И вообще у меня к тебе серьёзное дело, а ты хнычешь.       —Серьёзное дело? — мальчик тут же изменился в лице: успокоился. Как и ожидалось, он был удивлён целью визита своего гостя. Наверное, думал, что он обыкновенный спаситель, сделавший всё это безо всякой выгоды, из светлых и чистых побуждений. — Я внимательно Вас слушаю.       Призрак еле сдержался, чтобы не рассмеяться. Ещё бы! Когда дети говорят серьёзным голосом, подражая тупым взрослым с их налогами и наделами, это всегда выглядит более чем просто смешно. Всегда хочется спросить мальца о том, что же он этим хочет добиться: уважения или страха перед великим королём пелёнок? Но сейчас такое было ещё более уморительным: Амадей даже не догадывался, каким даром его сейчас наградят и какую жалкую цену ему придётся заплатить. Наверняка думал, что Франц подарит ему игрушку или какую-нибудь безделицу для избранного, о которой грезят все современные детишки.       —Ты для начала это, не думай лишнего и слушай внимательно: повторять не буду, — посланник вмиг стал по настоящему серьёзным и, глубоко вздохнув, начал долгий монолог, который повторял уже на протяжении нескольких сотен лет.       —Значит так, как меня зовут ты уже, знаешь, поэтому излишние приветствия не нужны. Ты слепой, и мы это вдвоём уже знаем. Тебе это не нравится, это мы тоже, думаю, вдвоём уже знаем. А значит перейду сразу к делу: я могу сделать тебя зрячим и даже рассказать тебе твоё будущее на текущий момент. Взамен ничего особо не возьму, просто скажешь, что никогда не разочаруешься в Солнце и Деве Марии. И даю сразу гарантию: больше ты меня не увидишь, живи как вздумается. — Франц весело завершил свою пламенную речь и с усмешкой посмотрел на хозяина дома: — Идёт?       —Да, думаю, что я согласен. Но я хотел бы узнать кое-что. Ты придёшь ко мне ещё? — мальчик говорил тихо, словно боялся услышать горькую правду, о которой явно догадывался.       —Может и приду, если ещё твоих вкуснятин захочу. Но ты меня уже не увидишь. Я же всего лишь призрак слепоты и зрячие твари меня не видят: даже кошки не шипят. — посланник отвечал всё в той же развесёлой манере, ни о чём не беспокоясь. Вряд ли мальчишка успел за час к нему так привязаться, чтобы отказаться от такой безделицы: ещё ни один дурень не совершил такой глупости.       —Нет.