Drag him down

«Доброе утро, красотка»

      Сонно выбравшись из кровати, Ребеккайн закрыла окно, глянула на часы, которые отбивали ровно 6:30, и поняла, что у неё ещё как минимум полтора часа на крепкий и здоровый сон. Шум газонокосилки соседа не так уж и сильно пробивался сквозь закрытые окна, а фен матери и вовсе перестал её волновать. Так что девушка осмелилась вернуться в кровать, в столь любимое царство Морфея ещё на какое-то время. И это было опрометчиво-глупой ошибкой. Сосед будто почувствовал, что она больше не спит и решил шуметь по полной. Заснуть больше ничего не помогало. Пересчёт овечек, перепрыгивающих через маленький заборчик, сбивался на четырнадцатой овце, которая жутковато-правдоподобно принимала очертания соседа. Он мерзко улыбался, перепрыгивал через заборчик и бежал к траве, чтобы включить воображаемую газонокосилку и устроить матч-реванш.       Попытки закрыть голову руками, а потом ещё и подушкой с одеялом, тоже принесли весьма сомнительные плоды. Как только девушка завернулась коконом в одеяло, кто-то решил напомнить соседу о времени. Это оказалось громко. Так громко, что к чёртовой матери перекрыло звук от газонокосилки. Он потерялся на фоне монументального ора из соседнего дома.       Смирившись с тем, что поспать дольше ей не получится, потому что даже мысленное четвертование её соседей уже перестало приносить пользу, девушка решила отложить свой сон на вечер.       И тут это сообщение Иссака, которое оказалось как нельзя кстати. Он будто бы подгадывал момент, когда его можно будет отправить. Напечатал и долго держал палец на клавише «отправить». Ждал подходящего момента, времени. Чувствовал его подкожно тот самый «правильный момент». И вот, ровно в 6:45, сообщение оказалось вдруг чрезвычайно нужным. Спасением среди убивающего шума.

«Ну я бы так не сказала…»

      Ответ не заставляет себя ждать, и девушка ещё не успевает запихнуть ноги в тапочки, как телефон начинает вибрировать.

«У тебя что-то случилось?»

      Ребеккайн берёт в руки телефон. Набирает: «Этот пидрила сосед…» Стирает. думает. Набирает сообщение заново: «Этот мудак сосед решил косить свою грёбаную траву в шесть часов утра!». Тоже немного Снова стирает. Вдох. Выдох.

«Мой сосед решил покосить свой газон в шесть утра»

      — Ребеккайн! Просыпайся! — дверь в комнату с шумом распахивается, ударяется об стенку. В дверном проёме замирает мать девушки. Она безумным взглядом осматривает комнату, натыкается на свою дочь, которая с весьма унылым лицом уже сползла с кровати и как раз направлялась к двери. — Отлично, ты уже встала!       — Да, наш сосед постарался, — девушка кидает злой взгляд на мать и продолжает: — и ты со своим феном тоже. У нас же не одна ванная, мам. Можно было выбрать ту, что дальше от моей комнаты?       — Ну и замечательно, что ты уже встала, — Эмилия пропускает все колкие высказывания своей дочери мимо ушей, — потому что тебе придётся добираться до университета самостоятельно. Меня вызвали пораньше на работу. Там какие-то очень срочные дела, — женщина поправляет свою причёску и возвращает взгляд к дочери. — Позвони Хлое, может она тебя подбросит.       — Прекрасная идея, мам.       — Ну вот и договорились.       Женщина хватается за ручку двери, слегка наклонившись, чтобы до неё дотянуться, смертельно-ласково улыбается и пропадает за закрытой дверью, оставляя свою дочь принять это утро.

«А день-то становится всё лучше и лучше»

«Что-то ещё произошло?»

«Мать не подбросит меня до университета»

      И в знак согласия с этим утверждением звонкие каблучки Эмилии простучали по холлу первого этажа. Хлопнула дверь, и сигнализация автомобиля пискнула пару раз. Мать села в машину, хлопнула дверца и буквально спустя пару минут, машина выехала со двора.

«Это не проблема. Я смогу отвезти тебя, мне на работу к 9, так что я заеду за тобой в 8:35. Договорились?»

      От такого предложения было просто невозможно отказаться.              Пока в вафельнице готовились вафли на завтрак, девушка сушила волосы, подпевая песни по радио. Закончив делать укладку, Бекка вернулась на кухню, налив в стакан сока и украсив только что приготовленный завтрак взбитыми сливками и свежей клубникой, которая удачно нашлась в холодильнике.       В 8:20 Бекка уже готова выходить. И её уже не заботил сосед, который продолжал окультуривать зелёные заросли на своём участке. Её не волновал крик соседки, которая всё никак не унималась со своими нравственными наставлениями старому мужчине, которому, может, и заняться-то особо нечем, кроме как косить газон. В 8:30, когда Бекка уже обувала сапоги на высоком каблуке, на телефон пришло сообщение от Иссака. И вместе с этим смс за стенами дома послушалось гудение мотора. Выглянув из окна, девушка увидела знакомый серый форд и довольно улыбнулась.       Нужно было уже выходить из дома: Иссак никогда не отличался особой терпеливостью. Но как только девушка дотронулась до ручки двери, она вспомнила, что со вчерашнего дня парень ждёт от неё ответа. ОН ждёт её согласия. Твёрдого и уверенного «да». Другой ответ он бы точно не принял. А смотреть в эти глаза, которые преданным щенком вымаливают согласие, не было сил. Они иссякли на выходе из дома, а когда в замочной скважине повернулся ключ, девушку покинула даже надежда на появление этих самых сил. .Они остались там, в замочной скважине, вместе с воздухом, который был одновременно снаружи и внутри.       Секундная заминка перед самой дверью авто. И нетерпеливый Иссак принимает решение за Бекку. Он открывает дверцу машины, перегибаясь через сидение. Это точка. Жирная, громкая точка, расплывающаяся в восклицательный знак. Решение уже давно принято за неё. Он уже как будет лучше для них обоих.       — Здравствуй, крошка, — он тянется к ней для приветственного поцелуя, но получает только подставленную под удар щёку. Это немного ошарашивает и сбивает с толку, но ненадолго. Буквально пять секунд — и всё проходит. Он берёт себя в руки и притворяется, что так и было задумано, — я купил нам по дороге кофе. Взял тебе латте с карамельным сиропом. Надеюсь, тебе нравится такой, — парень указывает взглядом на бумажные стаканчики в подставке между сидениями. На одном было написано «Иссак» и нарисован крошечный цветочек в самом углу. А другой пестрел россыпью сердец и размашистой надписью: «Прекрасной Бекке»       —Даже не знаю, какой именно для меня, — игриво протянула девушка, выхватывая из подстаканника свой напиток. Она делает первый глоток, расслабляется немного и поворачивается к парню, — спасибо, что согласился меня подбросить! Не очень хотелось толкаться в автобусе с утра.       — Жила бы жизнью обычного студента, — он хохотнул, рассматривая гримасу на лице девушки при упоминании общественного транспорта.       — Нет уж. Автобусы не для меня, — вынесла свой вердикт девушка после долгого молчания.       Ещё несколько минут абсолютного молчания, которое прерывалось только пиканьем датчика камеры заднего вида и шуршанием камушков под колёсами. И когда, наконец, Иссак завершил манёвр на дороге, Бекка получила ожидаемый взгляд, который обласкал её от и до. Она улыбнулась в ответ и протянула руку, чтобы достать коленку Иссака. Как только мягкая кожа соприкоснулась с шершавой поверхностью джинс, по телу разлилось горячее чувство спокойствия. Тихого, мирного. Безмятежного. Бекка довольно поелозила в кресле, устраиваясь удобнее, а Иссак растянул губы в самой широкой из всех возможных улыбке.       На каждом светофоре они обменивались взглядами и незначительными фразами. «Как спалось?», «Что ела на завтрак?», «Что снилось?» и другие мелочи, упрятанные в подкорке. Он несколько раз порывался её поцеловать, но каждый раз его останавливала какая-о невидимая преграда. И, подаваясь вперёд, он хватал стаканчик кофе и делал глоток, вместо желанного поцелуя.       — Ты подумала? — вопрос, не значащийся в списке необходимых на утро. Он не вписывался в ряд предыдущих. Такой резкий. Прямой. На тебе, в лоб. Как пулю.              Но она его ждала. С самой первой секунды в машине. И все те предыдущие вопросы были лишь подготовкой к этому. И даже если он уже вывел ответ, ему нужно подтверждение правильности. И заключительное «да» от девушки.       — О чём?       — Ты будешь моей?       Последний поворот и стоянка университета. Там, как обычно, почти нет места. Иссак крутился между рядами, подыскивая подходящее пространство. Всё это время девушка не произносила ни слова: она раскидывала в голове по полочкам все аргументы «за» и «против». Это было сложно. Голова шла кругом и почти кипела.       Мозг с усердием выдавал тысячу и одну мысль по заданному вопросу. Бекка старалась не смотреть на Иссака, чтобы не поддаваться искушению. Глянуть хоть разок в этот омут серых глаз — пропадешь. Навеки застрянешь там. Утонешь. По доброй воле. Иссак сидел молча, не пытаясь как-то давить «ну давай, соглашайся». Он просто сидел. Дышал. Смотрел. Чувствовал. Но не говорил. Молча наблюдал за тем, как с каждым мгновением она всё ближе к верному решению.       И все эти мысли оказались ни к чему, просто так. Только лишь бы занять себя чем-нибудь, потому что настоящее решение уже давным-давно было сделано. Осталось лишь достать его с самых дальних уголков. В этом отлично помог Найл, который появился как раз кстати у самой колонны возле машины Иссака.       Он облокотился на белый камень и терпеливо ждал, когда в его метко расставленные сети попадёт какая-то девушка, что спешит завернуть за белый столб. Она совсем не чувствует опасности, ожидающей впереди. Напрасно. Секунда. И она в его лапах. Неудачный шаг, и она утыкается носом в его грудь, а он только рад. Притягивает поближе, кладёт ладонь на талию. Всё, путы свиты, связаны. Стандартный разговор, отшлифованный на тысяче жертв: «Я, кажется, знаю, чем ты занята сегодня вечером».       В ответ только отчаянный писк испуганной жертвы, который, к сожалению, останется без ответа.       «Ох нет, я ведь даже знаю, чем ты занята прямо сейчас», — сверкание голубых глаз бонусом к ласковому голосу.       «Но ведь сейчас пары», — такая несмелая попытка слинять. Несмелая и неумелая.       «Да ладно, крошка. Кого они волнуют? Пойдем. Ты ничего не потеряешь».       Недолгие ломания девушки, сложенные с упорными уговорами парня и… Готово! Восхитительная работа, Найл! Девушка уже согласна на всё.       И от этой картины буквально воротит. Бекка пару секунд терроризирует взглядом новоиспеченную парочку, перекидывает мысли в голове с одной кучи на другую, пытаясь договориться сама с собой.       — Да, я хочу быть твоей.       Спасибо Найлу за это решение.       Всего лишь попытка поставить точку в их войне. Но точка эта — только восклицательный знак в длинном повествовании. Теперь, наверное, все должны считать, что она не общая шлюха, а чья-то девушка. Девушка Иссака. Теперь её нельзя оскорблять. Теперь все слухи точно неправда. Только непонятно: решило ли это хоть одну её проблему. Хоть какую-то часть.       Как бы не принесло новых.

***

      Тошнотворно. Болел каждый мускул, каждая косточка в теле. Кожа горела огнём, внутренности пылали пожаром. Голова трещала по швам с такой силой, что в секунды раскалывалась на крупицы. Такие крошки, что и не склеить. Состояние как раз такое, что универ стоит отложить на неопределенный срок. Но откуда-то появившаяся "правильность" в голове пела набатом о том, что нужно оторвать свой зад и отправить его на учёбу.        Бекка открыла глаза. Через силу и ощутимую боль каждой мышцы.       Первой мыслью было закрыть глаза и вернуться обратно ко сну. Даже не поддаваться уговорам собственной правильности, которая благим матом орала в голове. Но она уже выиграла, так что не стоит пытаться затушить лесной пожар стаканом воды: осталось только подбрасывать в него дровишки. Девушка оторвала своё тело от кровати и встала. Мама гремела кастрюльками и сковородками на кухне. Это добавляло этакого издевательства в общую картину самочувствия. Мысли разбредались в стороны, а в голове из-за этого образовывался вакуум, пустое пространство с белым шумом внутри. Кололо в каждом сантиметре тела, головная боль нарастала. Становилась предельно—непростительной. Кричащей. Во рту смешалась пустыня Сахара с самой отвратительной помойкой.       Надо найти градусник. Срочно       И это стало целью, движущей силой. Моторчиком, который потихоньку начал поворачивать шестерни одну за другой и приводить в движение всё тело. Градусник был в шкафчике над раковиной. Так далеко. Жуть.       — Бекки, крошка, спускайся завтракать! — скрип двери выдал пробуждение девушки. На это нужно было что-то ответить, но прокричать в ответ «да, иду» не вышло: из горла вырвался только хрип. Он был не очень похож на человеческий.       В ванне девушка быстро пробиралась к раковине на цыпочках, матеря каждую плитку в ванне и идиотские полы без подогрева. Бекка схватила градусник с полочки и поежилась от собачьего холода, который пробирал буквально до костей. Мороз под кожей схватывал коркой льда внутренности. С градусником под мышкой девушка заглянула в свою комнату, чтобы забрать оттуда плед, и только обмотавшись им с ног до головы она спустилась вниз, где уже ждала мама с чашкой горячего чая и яичницей.       —Что такое? Ты бледная, — женщина едва не выронила чашку, но вовремя спохватилась и поставила её на стол, — ты в порядке? — Эмилия подошла ближе к дочери и взяла её худенькое личико в руки.       Это движение так резко возвращало в детство, когда маленькая Бекки не хотела идти в школу и грела между ладошек градусник, чтобы он нагрелся хотя бы до 37 и мама оставила малышку дома. Но этот трюк очень редко прокатывал. Мать прикладывала губы ко лбу дочери и сразу понимала, в чём тут дело. И никакие градусники не могли её провести. А сейчас это мимолетное прикосновение, эти мамины руки и её губы, которые обязательно оставят след от помады на лбу. Беспокойство. Забота. Всё это плавными волнами перекочевывало из матери в дочь. Успокаивало. Расслабляло.       — Ты горячая.       — Да, мам, спасибо за комплимент.       — Бекка!       Девушка лишь показательно поднимает бровь и, запихнув руку под тёплое одеяние из пледа, достает градусник. Несколько секунд рассматривает его, вздыхает. Передаёт в руки матери. Женщина забирает его из рук и смотрит на шкалу и ртутный столбик, замерший у отметки 38,9. Пока мать рассматривала градусник, девушка уже достала таблетку жаропонижающего и обезболивающего. Она всё ещё собиралась идти на пары. Несмотря ни на что.       — Ты что, собралась идти в таком состоянии? Ты сдурела? — забота иногда проявляется не самым ласковым способом, — Ребеккайн! Ты никуда не пойдёшь!       — Ага.

***

      — Ребеккайн Лавзгуд! Прекрати издеваться над своим организмом!       — Вы сговорились сегодня читать мне нотации? Не кричи так громко, — девушка схватилась за голову, — лучше передай мне чай. Я сейчас умру от чего-нибудь.       — Просто уйди домой! Ты же вся горишь! — подруга хоть и злилась, но тон всё равно понизила; она же не изверг, чтобы давить на и так больную голову.       — Это мне уже сегодня говорили.       — Ребекка, пожалуйста, позвони Иссаку, пусть он тебя заберет. Ты что, не понимаешь, что всё это не доведет до добра? — Хло передаёт девушке стакан с горячим чаем.       — Спасибо. И встретимся после пары.       Бекка как можно скорее выхватывает напиток из рук подруги и встаёт с места. Так быстро, как только может, до того как подруга опомнится. А то опять возьмется наставлять её на путь истинный. А у неё и без этого пути достаточно проблем. Голова и та предала.       Пока девушка переходила дорогу на сторону университета, в голове зазвенела одна мысль. Достаточно радостная, учитывая всю окружающую обстановку. Она ни разу за сегодняшний день не видела Найла. А это в принципе не может не радовать. Хотя бы один день, прожитый без его наглой морды — успех. Крошечный шажок в сторону счастья. Как бы громко это не звучало, но это так.       Поднимаясь по лестнице на второй этаж, в кабинет мистера Дженкинса, девушка чувствовала, как её организм отчаянно сдаётся. Кидает её ещё на полпути. Ну ничего. Она с ним поборется. И наверняка победит. Или нет. Каждая ступенька давалась с каким-то неимоверным трудом. Серьёзно заболеть оказалось прекрасной возможностью почувствовать себя семидесятилетней старухой, у которой ломит суставы и голова болит на погоду.       В аудитории Бекка постаралась забиться на последнюю парту. Когда девушка зашла, весь последний ряд уже был занят, но после недолгих уговоров Адриан всё-таки согласился сесть к своей что-то-типа-девушке. И вся последняя парта второго ряда оказалась в полном подчинении Бекс. Она планировала просто отдохнуть. Может быть, даже чуть-чуть поспать. Конечно, ни один препод этого бы не одобрил, но с Мистером Дженкинсом можно было договориться. Он обязательно поймет и войдёт в ситуацию. А девушка пообещает переписать конспект и выполнить дополнительное задание. Но это всё не сейчас. Потом. Когда станет лучше. В самом ближайшем будущем.       Мужчина, войдя в кабинет, как-то непривычно громко хлопнул дверью. Он сразу отметил, что одна из его любимых студенток даже не достала тетради. Но ещё он подметил другую важную вещь: самочувствие Бекки, которая была, очевидно, не в норме ещё сегодня утром, когда он столкнулся с девушкой в фойе. Он едва задел её плечом, а она чуть не рухнула на пол, если бы он не подхватил. Было видно, что у неё совсем не осталось сил. Они куда-то испарились. И, похоже, достаточно давно, если уж она позволила себе спать на его паре. Так что, учитывая все факторы, он постарался обращать как можно меньше внимания на девушку.       Пара проходила как обычно. Мужчина заинтересованно рассказывал новую тему ученикам. Они слушали. Он останавливался и повторял пару раз, когда нужно было записать. Выписывал имена и названия на доску, чтобы не было ошибок у студентов в тетрадях. Задаёт вопросы, отвечает на вопросы.       Мужчина совершенно увлечён процессом. Ходит по кабинету, тихо, словно на носочках. Иногда вдруг резко остановится, замолчит, приложит палец к подбородку и зависнет. В аудитории повисает на время тишина, которую все поголовно боятся нарушить. Ей что-то в ней такое… Живое. Почти можно почувствовать, как мысль мистера Дженкинса, которая крутилась на языке, вылетела и сейчас витает над головами. Но вот мужчина ловит её, хватается за самый хвостик и тянет обратно к себе. Он снова пускается в длинный рассказ о предмете, который ему интересен. Снова возобновляет шаги по кабинету. Доходит до кафедры, наклоняется к ней, заглядывает одним глазком в конспект, написанный на скорую руку, прокашливается и снова продолжает.       Профессор становится перед столом, жадно оглядывается и опрометчиво резко садится на самый край парты. Стол под ним тревожно скрипит, привлекая внимание. Мужчина неловко улыбается, елозит, возобновляя скрип.       — Так, так. Не отвлекаемся. Записываем. Всё успеваете? — отвлекающий манёвр, переключающий внимание. Студенты болванчиками кивают головой, и плавная речь продолжается. Мистер Дженкинс — один из самых молодых преподавателей вуза. На вид ему было около двадцати семи лет. И из-за его возраста студенты старших курсов часто просто не воспринимали его всерьёз. Он был чем-то вроде студента на курс старше. Он часто мялся, спотыкался на полуслове, нервничал. А потом в срочном порядке пытался скрыть свою оплошность, повышая голос, кашляя, задавая вопросы аудитории.       Его можно было счесть красивым. Привлекательным. Высокая, складная фигура. Широкий разворот плеч и спины. Копна светло-каштановых волос, торчащих немного отросшими прядями во все стороны. Это из-за привычки профессора запускать пятерню в них, растрёпывая ещё больше. Тёмно-карие, почти чёрные глаза, какие-то матовые из-за густоты ресниц. В них не блестели лампы, свет будто застревал между ресничками. И из-за этого его взгляд всегда был таким притягивающим. Под напряжением.       — Мистер Дженкинс, а у вас девушка есть? — голос Клэр врывается в аудиторскую тишину как-то грубо, непрошено. Профессор немеет, замирает, ухватившись пальцами за столешницу. Дёргается и с почти осязаемым страхом в глазах переводит взгляд на девушку во втором ряду.       — К-к ч-чему такие… Кхх… Вопросы? — голос дрожит, спотыкается почти на каждой букве. Мистер Дженкинс как-то сразу становится просто Чаком. Парнем в синих зауженных джинсах и выбивающейся из них белой рубашке. Просто Чаком, который не стоит перед студентами второго курса, рассказывая свой предмет.       — Вы так нервничаете, — Клэр играет, накручивая прядь волос на палец. Вот, кто должен был оказаться первой в списке шлюх! — я просто спросила, — она улыбается, посылая до колик провокационный взгляд преподавателю.       — Это неуместные вопросы, мисс Блэксмит, — мужчина пытается быть строгим, но голос так заметно дрожит, что едва ли это выглядит правдоподобно.       — Почему же? — такая ванильно-пафосная улыбка, что становится тошно.       — Мы здесь говорим об истории возникновения языка! — голос срывается на писклявый нервный крик. Профессор-Чак прокашливается, пытается восстановить своё моральное равновесие и продолжает фразу чуть более спокойно, — а не о моём семейном положении, — голос звучит более уверенно, чем минутой раньше. Теперь это уже не мальчик-первоклассник, а парень из старшей школы, который неумело отказывается от алкоголя, предложенного друзьями.       — Мистер Дженкинс, но…       Девушке не дают договорить, её прерывает молчаливый жест. Поднятая вверх рука на самой последней парте второго ряда. И она перекрывает собой весь галдеж, который устроили студенты, отвлекшиеся от темы.       — Да, Бекка?       — Можно выйти?       — Конечно, иди.       Мужчина к этому времени успел вернуться за своё место у кафедры. Как только девушка встаёт из-за стола, взгляд мистера Дженкинса сразу примагничивается к её фигуре. Он внимательно следит за каждым движением, стараясь не пропустить ни одного. Бекка медленно идёт в начало кабинета к двери. Её немного трясёт внутри. А снаружи шатает ещё больше, чем она ожидала. Но девушке очень срочно нужно выйти. Она приближается к первой парте, теряет равновесие. И в одну секунду мир перестаёт существовать. Он скрывается за белой пеленой и летит в круговорот. Пускается в пляс и выпихивает её из своих рамок. Погружает во тьму и выбивает землю из-под ног.       По кабинету разносится грохот.       — Всё в порядке! — мистер Дженкинс пытается рассадить всех по местам. Это получается не с первого раза. Его голос то и дело срывается на хрипоту, а руки трясутся, — сядьте, пожалуйста, на места! — крик. Надрывный, неправдоподобный, — живо! — и это слово действует. Все разбредаются по местам.       Мужчина несколько секунд наблюдает за тем, как студенты отодвигают стулья и садятся обратно за парты. В воздухе витает общее напряжение и тихие перешептывания. Каждый пытается бросить фразу. Все то и дело поглядывают на Бекку, лежащую на полу, и мистера Дженкинса, который склонился над ней.       — Бекка? Ты меня слышишь? — он аккуратно тормошит её рукой, но это никак не помогает, — давай же, очнись, — крошечный хлопок по щеке, но и он не приводит в сознание. Единственное, что успокаивает — это редкое и очень слабое дыхание.       Минуты бегут одна за другой. Напряжение нарастает и раздувается огромным шаром, и вот-вот кто-то самый резкий поднесет иглу и проткнет его. И тогда все оглохнут от взрыва. Мужчина решает что-то делать, иначе всё полетит в тартарары. Он аккуратно поднимает девушку на руки. Даже не пытается думать о том, чтобы попросить сделать этого кого-то из учеников. Он не может доверить Бекку кому-то другому. Он и себе едва ли доверяет. Она и в сознании несмотря на все свои шипы кажется чертовски хрупкой. А тут, когда она не может ничего сделать, то начинает казаться, что одно неловкое движение — и она просто растворится в руках, будто ничего и не было.       — Выполняйте задание по уроку четыре. Все тетради с заданием сдайте после звонка на стол. Чьей тетради не будет — придётся рассказывать всё устно.       Общий возглас возмущения подавил строгий взгляд мистера Чака Джекинса. И никто больше не посмел прекословить. Все молча открыли учебники и уткнулись в нудную писанину. Мужчина проследил, пока каждый студент не откроет тетрадь и не примется писать. Или хотя бы делать вид, что он чем-то занят. Как только все приступили к заданию, Чак повернулся в сторону двери, пнув её ногой, из-за чего заслужил робкий вздох от почти всей женской половины.       В коридоре не было и души. До медкабинета идти всего ничего. Направо, через шкафчики. За одной из колонн послышался какой-то шорох. Мистер Дженкинс уже приготовился прочитать лекцию о том, что прогуливать пары так показушно — самое идиотское развлечение из всех, что можно придумать. Но вовремя вспомнил, что его руках девушка без сознания. И сейчас он единственный, кто в ответе за её здоровье. Мужчина делает пару шагов вперёд, и тут из-за колонны выплывает король женских сердец.       — Хоран, какого черта ты забыл в коридоре? — голос стальным лезвием пронзает тишину.       Преподаватель надеется на любую реакцию: ухмылку в стиле Найла, наглый смешок или просто «отвалите» и что-то ещё более неподобающее в данной ситуации. Но нет. Ничего.       Вообще.       Никакой реакции.       Только пустой взгляд, уставившийся на девушку. Голубые глаза отслеживали путь от носков кроссовок до кончиков волос. Фиолетовых растрепанных волос.       — Ч-что с ней? — парень с усилием отрывает пронзающий взгляд от девушки и смотрит в лицо преподавателя. Что-то непонятное смешалось в этом взгляде. Несвойственное. Непривычное. Такое, что полностью противоречит сущности Найла, которую он сам создал вокруг себя.       В этих радужках небесных глаз было только одно: тревога.       Слышали когда-нибудь что-то более абсурдное?       Найл Хоран переживает.       Бред.       — Потеряла сознание, — голос становится мягче. Больше не кромсает перепонки. Мужчина пытается узнать. Прочесть, что чувствует парень. Что творится в его душе.

***

      В кабинете врача девушка пришла в себя. И первое, что она увидела, это обеспокоенное лицо матери, склонившейся над ней. Рядом суетились мистер Дженкинс и Хлоя. Все мусолили тему состояния Бекс. Обсудили её от и до, но всё никак не унимались. В медкабинета царила панически—пугающая атмосфера, которая стягивала пространство тугим жгутом. Как те раны, которые сильно кровоточат.       Медсестра объяснила состояние девушки повышенной температурой и перенапряжением. И оба эти слова играли точно не в пользу больной. Мать сначала принялась её отчитывать, но по поджатым губами дочери поняла, что все нравоучения стоит отложить на неопределенный срок. Спорить с этим решением никто, конечно же, не стал, поэтому все дружно согласились с Эмилией, которая решила отвезти дочь домой. Хлоя подошла к подруге и обняла её несмотря на все возмущения и грозные «не смей подходить ко мне, Арана! Заражу». Хлос было просто приятно обнять подругу, убеждая саму себя, что с ней всё будет хорошо. Даже если сейчас это не совсем так.       Мистер Дженкинс молча мялся в стороне. Он только изредка поглядывал на Бекку. Но по его виду можно было смело сказать, что нервничал он не хуже всех остальных в помещении. Его немного шатало, а руки тряслись как у алкоголика. Но он пытался не подавать виду. Ведь кто он такой? Всего лишь преподаватель, верно? Его долг — читать лекции по своему направлению и принимать экзамены с зачетами, а не нервно трястись в кабинете врача из-за одной из сотен учениц. Но это не действовало. «Она всего лишь студентка» — не действовало. Это не работало, когда речь шла о Ребеккайн Лавзгуд. И определённо сводило с ума. Так совсем не должно быть. Это абсолютно неправильно. Это больше чем неправильно. Но ничего с собой поделать молодой профессор не мог. Ребеккайн Лавзгуд — не всего лишь студентка.       — Бекки, пообещай мне, что ты больше не будешь изводить себя, — голос подруги мягко пел на ушко во время объятий.       — Конечно, Хло, — слова давались с огромным трудом, но больная всё-таки постаралась их выдавить из себя. Она чувствовала такую неземную благодарность. Она могла несколько миллионов раз повторить «спасибо» каждому, кто тут присутствовал. Мистеру Дженкинсу за помощь, Хлое за то, что рядом и маме за заботу. Но сил на эти слова не было.       — Дома разберёмся, что с тобой делать. Спасибо всем огромное, — Эмилия кивнула после своих слов и помогла дочери подняться. Чак сначала бросился помочь, но был остановлен Хлоей. Она первая заметила его намерения и покачала головой. И он понял. Очень хорошо понял.       Их отношения — ученик-учитель. Не больше.       Так ведь?

***

      Когда машина Лавзгудов подъехала к дому, серое авто Иссака уже стояло возле ворот. Ему позвонила мама девушки, когда узнала о случившемся. И он примчался. Тут же. Бросил все свои дела, заботы и приехал, чтобы побыть со своей девушкой. Бекка расплылась в улыбке, увидев парня. Он вышел из своей машины, открыл дверцу со стороны Бекс и помог ей выбраться. Был таким джентльменом, что можно сойти с ума. Но это, к счастью, не было в планах.       — Иссак, спасибо, что приехал, — Эмилия открыла дверь и пропустила пару внутрь. Сама же она осталась стоять на пороге. — Радость моя, Иссак побудет с тобой, пока меня нет. Сегодня важное совещание, и я не могу его пропустить. Надеюсь, что ты не в обиде, — женщина поджала губы и сделала брови домиком, выражая сожаление. На это её дочь только улыбнулась уголками губ. — Лекарства я оставила на кухонном столе. Выпей чашку горячего чая с мёдом, потом — отдыхать. Больше не смей утруждать свой организм, — мать чмокнула в лоб своего ребёнка и удалилась к машине.       — Поднимайся к себе, я всё принесу, — Иссак мягко подтолкнул девушку в сторону лестницы, а сам отправился на кухню.       Бекка поднялась к себе в комнату, стянула с себя толстовку и джинсы, сменив их на теплую пижаму. Нашла носочки и забралась под одеяло. Но от жуткого внутреннего холода не спасало даже оно. Внутри всё сжалось от мороза. Он будто сковал каждую косточку в организме, приковав к одному месту. От внутреннего холода буквально жгло. И с этим никак нельзя было бороться. Отвлеченные мысли не помогали. Теплая кровать с пуховым одеялом — тоже. Ничего не спасало. И это наводило такую отвратительную тошноту. Страх какой-то приторной неизбежности. Жутковатой.       И с каждой секундой девушка всё больше закапывала себя собственными мыслями. Они ломались строчками, осыпались буквами. Кружили. В голове звенело ощущение бесконечной болезни. Мук и смерти. Всё абсолютно чёрное, гнилое. Дикое. И эти мысли стали хуже температуры и состояния в целом. Они тянули вниз, манили. Издевались.       — Крошка, я принёс чай, мёд и лекарства, — в комнату буквально вплыл Иссак. У него в руках был маленький столик для завтраков.       И все гадкие мысли разом рухнули и растворились, словно их и не было никогда. Сделав шаг в комнату, Иссак сорвал все планы болезни по захвату территории. И это было чертовски вовремя.       Парень присел на краешек постели, дождался, пока Бекка сядет, оперевшись об изголовье, и поставил столик на колени девушки.       Чувства внутри взрывались салютами. Играли фанфары и пели соловьи. От одного присутствия парня рядом становилось лучше. Он подал стакан с водой, чтобы запить таблетки. Добавил в чай ровно столько мёда, сколько попросила Бекка. Поцеловал в висок. И просто сидел рядом. Ласково рассматривал, как девушка мелкими глотками пьёт чай и щурится от тепла. Как она слегка ежится из-за температуры. Улыбается уголками губ и прикрывает глаза. Потирает пальчиками, которые обожгла о бока горячей чашки. Облизывает ложку из-под мёда.       На Бекке почти смылся макияж, остались крупицы туши на ресницах и только. Но её личико, такое уставше-бледное, с болезненным румянцем и блестящими глазами, слегка красным носом и приоткрытыми губами. Боже, это личико. Такое нежное, милое.       Иссак смотрел и не мог оторваться. Впитывал в себя каждую черту, каждый изгиб. Вливал каплю за каплей в себя натуральную красоту Бекки. Естественную. И этот её запах, казавшийся раньше ароматом духов… Безумие. Едва уловимый аромат апельсина. Сока, который остался на пальцах, когда фрукт уже съеден. Такой нерезкий, не взрывной. Мягкий. Приятный. Но цепляющий. Аромат, который стоит уловить всего лишь раз, чтобы он до конца жизни впечатался в подкорку.       — Я заражу тебя, — голос слабый—слабый, будто пробивается с силой.       — Ничего, у меня хороший иммунитет, — он снова целует её в висок. — Ложись спать. Давай сюда столик.       Иссак отбирает у девушки чашку с мёдом и ставит на пол. Бекка спускается ниже по спинке и забирается под одеяло почти с головой, оставив торчать только макушку. Парень ложится рядом, укутывает больную посильнее и прижимается к ней ближе, обхватив рукой. Бекка поворачивается на бок и утыкается носом в плечо парня. Вдыхает его чуть горьковатый запах и закрывает глаза. Руки Иссака мягко поглаживают девушку по спине. Успокаивают. Утешают. И сон ласковым волнами утягивает девушку в свои сети.       — Спи, моя радость, — родные губы целуют её в лоб.