Puppy boy

Чонгуку так много раз казалось, что их отношениям конец, что он принял бы любой вариант, кроме этого. Он уходил от Тэхёна тысячу и один раз, он грубил ему, мысленно и, кажется, даже вслух говорил, что ненавидит, он отдавал своё тело другим, веря, что больше их действительно ничего не связывает — он действительно был готов просто покончить со всем и жить своей жизнью. Хотя как жить? Так, в судорогах дёргаться, создавая видимость существования. И он принял бы любой вариант, кроме, чёрт побери, этого. Прощаясь, они немного повздорили. Чонгук не воспринимал эту ссору всерьёз: в последнее время они часто ссорились, потому что Тэхён работал слишком много, а Чон ревновал слишком сильно. Когда Тэхён вернётся, он встретит его в аэропорту, затащит в кабинку туалета и извинится за всё, в чём был не прав. Но Тэхён не вернётся. Чонгуку страшно думать это, страшно понимать, что больше они не помирятся. Не будет ни ласковых слов, ни страстных ночей; даже ссор — не будет ничего. Ему до сих пор не верится, что самолёт Тэхёна действительно упал. Ведь он столько раз говорил, что самолёты падают редко — их летает тысячи в день, а авиакатастроф в истории человечества было, наверно, пару сотен. Но какое ему дело до статистики, когда дело коснулось его? Первые дни Чонгук по инерции продолжает жить, как раньше. Приходит домой, открывая своим ключом, готовит ужин или просто отсыпается после бессонной рабочей ночи. Тэхён приучил его называть эту квартиру их домом, и Чонгук называет. Он идёт к ним домой, не понимая, что их больше нет. Остался только он, а его драгоценный плюс один — теперь лишь имя в списке погибших. Всё в квартире напоминает о Тэхёне. В ванной — его шампунь, гель для душа, духи. Открывая всё это и жадно вдыхая аромат, Чонгук как будто снова рядом с ним. Пока разуму этого достаточно — просто запаха, обонятельной иллюзии. Кровать тоже пахнет Тэхёном. Чонгук каждый вечер ложится в неё, убеждая себя, что он один временно, совсем ненадолго. Тэхён скоро вернётся, обязательно вернётся. А потом с ужасом думает о том, что рано или поздно постельное бельё придётся поменять, и оно будет пахнуть только кондиционером и порошком. А Тэхёна не останется совсем, только в паре футболок, которые Чонгук старается нюхать пореже — боится, что кончится и этот запах, что он поглотит его весь. Но каждый новый день слова в ушах звучат громче, слышатся чётче: «Самолёт из Чеджу в Сеул упал, никто не выжил. Тэхён был там, да? Соболезную». Чёртов штатский коллега-журналист сказал это по телефону, когда Чон был дома, готовил чёртовы панкейки, потому что после отпуска в Америке Тэхён их очень полюбил. Чонгук не может вспомнить, что было потом. Память стёрла эти воспоминания, уничтожила эту боль, чтобы потом накрыть ею с новой силой. Кажется, Чон пытался найти информацию о рейсе, наверно, нашёл подтверждение, что самолёт действительно не долетел до Сеула… А что потом? Разве могло быть что-то потом? Чонгук звонил Тэхёну всего раз, в тот же день. «Аппарат абонента…» — и он скинул. Это всё не чья-нибудь ужасная шутка, это правда. Он пустым взглядом смотрел перед собой, не понимая, что ему делать дальше. Первые дни Чонгук даже не плакал. А потом приходит записка с приглашением на похороны, и мир останавливается. Похороны… В его голове не было бытовых мыслей о теле и записках. Он продолжал жить в своём мыльном пузыре, в котором Тэхён жив. Но теперь он лопнул, накрыв мыльной плёнкой всё, во что верил Чонгук. Больше коллеги не будут удивляться, что он так спокойно отреагировал: совсем не страдал, только стал более задумчивым. Потому что теперь о его горе узнают все. Теперь он будет безутешной вдовой, которая не может сдержать свою скорбь. Или нет? Ведь Чонгук не привык, чтобы его жалели, не привык, чтобы хоть один человек на чёртовой планете видел, как ему плохо. Ни один, кроме… На каждую такую мысль Чон отчаянно мотает головой, так, что та начинает болеть, но он не останавливается, пока не становится совсем невыносимо. Тогда он ненадолго прекращает, чтобы через минуту начать снова. Довольно быстро он находит альтернативу — алкоголь. С ним легче, с ним не так болит, не так хочется плакать. Или плакать не хочется, потому что слёзы и так льются, не прекращая? Это всё алкоголь, он вынуждает хотя бы как-то избавиться от тоски. Кто сказал, что плакать — это стыдно? Не стыдно, когда вместо сердца в груди испещрённый страданиями камень. Чонгук не понимает, почему тело слабеет с каждым днём всё сильнее, а потом вспоминает, что не ел уже несколько дней. Апатия, ром, страдания — основные силы, поддерживающие его организм. Но на них он долго не протянет. Телефон давно перестал звонить. Он не пришёл на похороны. Не смог. Не хватило сил. Не хватило желания жить, чтобы встать и куда-то пойти. С той чёртовой открыткой кончилась и его жизнь. Ему уже не вспомнить, когда позвонил коллега, когда пришла открытка. Кажется, что прошла целая вечность. Он, не видя себя, знает, что поседел. Иначе быть не может. От него ничего не осталось, и пепельные волосы символизируют белый лист, которым он стал, потеряв смысл жизни, за который так долго и так мучительно боролся. Ему кажется, что он сходит с ума. Иногда он видит Тэхёна рядом. Тот улыбается, говорит что-то ласковое, но потом растворяется в воздухе, и Чонгук что есть силы вопит, воет, срывая голос, рычит. Слишком, слишком… — Эй-эй, малыш, Чонгуки, — слышится сквозь его вой, и Чонгук громко вскрикивает. — Ты чего, родной? — прижимая его к себе и, заботливо гладя по голове, шепчет Тэхён. — Опять кошмар? Ты так плохо спишь в последнее время… Но, понимая, что происходит, Чонгук не успокаивается. Он всё ещё воет, плачет, вырывается — боится, что тёплые руки, пытающиеся его удержать, опять исчезнут, а потом вдруг замирает, только сотрясается от неудержимых, но теперь беззвучных рыданий и тихо простит: — Если умрёшь, обещай, что заберёшь меня с собой. Я не выживу, если это случится в жизни, а не только во сне. Я не хочу, не смогу… — Ну же, тише-тише, — пытается успокоить его Тэ, прижимая Чона к себе. Он кажется таким маленьким, таким беззащитным, что Тэхёну самому становится страшно. Вдруг он не сможет защитить его? Вдруг катастрофа, способная свести Чонгука с ума, случится и в жизни? Вдруг он действительно не сможет быть рядом и не сможет помочь? — Я тут, всё в порядке. Вот, — он взволнованно берёт его руку и кладёт себе на грудь, — живой, видишь? Но Чонгук как будто не верит. Он пытается разглядеть лицо Тэхёна в темноте, трогает его грудь обеими руками, переходит на плечи — хочет удостовериться, что это точно не сон. — Ты же… — жалобно шепчет он, пытаясь не расплакаться снова. — Тебя отправляют в командировку? Судя по вздоху, Тэхён хмурится, и Чонгук понимает его ответ. Не приснилось. Он летит на Чеджу через полторы недели. И Чону опять хочется кричать. — Тебе приснилось, что со мной что-то случится? Ох, ты глупый, Чонгуки, — снова гладя его, говорит Тэхён. — Тысячи рейсов… — начинает он, но Чон закрывает ему рот рукой. Всё так же, как во сне, он говорит то же, что и там. И Чону становится ещё страшнее. — Я полечу с тобой, — решительно говорит он, где-то в глубине души всё-таки найдя немного сил. — Если что-то случится, ты хотя бы не будешь один. — Или ты боишься за себя? — обнимает его ещё крепче Тэхён. — Но, если тебе так спокойнее, полетим вместе. Всё, ты успокоился? Кивая, Чонгук освобождается от объятий, ложится поверх одеяла, вытягивая все конечности, и смотрит в потолок. Да, он волнуется за себя. Если сон вещий и самолёту суждено упасть, он хочет провести последние секунды жизни с Тэхёном. — Но Юнги полетит с нами, — вдруг продолжает Тэ. — Если я увижу, что ты хотя бы смотришь на него — тебе несдобровать. Чон отрешённо улыбается, пытаясь окончательно угомонить сердце. Завтра он подумает над тем, чтобы специально пофлиртовать с Юнги — позлить Тэхёна и получить наказание, — но сегодня хочется чувствовать руки Кима на себе, хочется ощущать его запах каждую секунду. Не хочется просыпаться от этого сна. Хочется остаться навсегда в нём, а не в том, где тоска и руки трясутся от безысходности.