Черновик.

Ларри никогда не впускал тебя в свою жизнь. Точнее, в ту жизнь, которая была за пределами маленького номера в отеле, который вы снимали два раза в неделю. В его стенах он позволял себе все: и разговоры, и молчание, и смех, и поцелуи. Но все это лишь внутри тесного гроба, называвшегося номером, и никогда - за его пределами.

***

Он выкуривал минимум пачку едких дешёвых сигарет, рассказывал что-то невообразимо личное, но никаких голых фактов, ничего конкретного, ни единой информации о себе, просто Ларри, который докуривал гребаную пачку, а затем кидал тебя на старую узенькую кровать, не отпуская до самого утра.

***

Он всегда до побеления костяшек злился от твоих расспросов о его жизни. А ты не прекращала расспрашивать, в каждый удобный и неудобный момент задавала идиотские (по его мнению) вопросы, силясь узнать хоть что-то, помимо марки любимого пива. А он слишком хорошо делал вид, что не существует ничего, кроме его, тебя, сигарет и этого номера, от темно-желтых стен которого уже хотелось блевать.

***

Однажды вы встретились на перекрестке двенадцатой и четырнадцатой... или же тринадцатой? - не важно. Главное, за пределами вашего общего панциря, сдавливающего лёгкие. Ларри шел рядом со странным молодым человеком, куда менее потрёпанным, чем он сам, но отчего-то безумно на него похожим. Какая-то маска, бирюзовые волосы и боль, идущая за ним по пятам. Тогда ты ревновала, как ненормальная, но лишь от того, что у него был пропуск в жизнь того Ларри, с которым познакомиться тебе так и не довелось. Он так и прошел мимо в тот раз, даже не взглянув в твою сторону. А ты в тот день впервые выкурила больше одной сигареты.

***

-Ненавижу цветы, - грубо сказала ты, глядя на букет помятых маков в его крепко сжатой руке. А затем все равно взяла их, глядя на красивые алые лепестки и грубые стебли. -Так сделай опиум, - по обыкновению небрежно сказал он, плохо скрывая вздох облегчения, вырвавшийся из груди. Ты облокотилась на высокую кованую ограду, не отрывала взгляда от изящных цветов, мягко проводила по ним пальцами и с трудом сдерживала желание начать громкую истерику, какую часто закатывали молодые любовницы в бразильских сериалах. -Ну, не дуйся, чел, я раскаиваюсь и прочее. Ты снова не подняла глаз, хотя знала, что этот придурок улыбался своей фирменной волчьей улыбкой, засунув руки в карманы кожанки и чуть наклонив голову набок. Он подходил все ближе, пока его дыхание не обожгло тебе лоб, а затем - мягко баднул головой. -Чел, - в его прокуренный голос вернулись родные нежные нотки, - я вижу, как ты улыбаешься. Ты подняла полные слез глаза (от чего-то сдержать эту чёртову воду было невозможно), встречаясь с его карими омутами, боли в которых стало ещё больше, чем обычно. И усталости... слишком много усталости. Ларри качнулся вперёд на носочках своих военных ботинок и, не спрашивая разрешения, накрыл твои губы поцелуем. Он целовал тебе мягко, совсем не похоже на себя: не прижимая за талию, а пряча от мира полами куртки, он не делал властных укусов, не переключался на шею, а робко - по-подростковому - проводил языком по губам, останавливался, чтобы взглянуть на тебя, а затем снова, будто с начала, принимался изучать каждый миллиметр твоих обветренных губ. Сейчас от него пахло не только сигаретами и дешёвой туалетной водой, а ещё старой бумагой, мятной свежестью и гуашью. Спустя длинные минуты он все же оторвался от тебя, а затем стиснул в объятиях, чего никогда не позволял ранее, полагая, что для номера в отеле объятия слишком романтичны. Стиснул так сильно, что не осталось воздуха, тяжело вздохнул и примял костлявой грудью букетик маков, который ты все ещё сжимала в руках. -Я ведь люблю тебя, чел, - он замолчал, - так сильно, что не могу позволить выйти за рамки. За ними нет ничего, стоящего хоть капли тебя. -Но, Ларри, - ты не успела договорить. -Заткнись, чел, просто заткнись. Он ещё больше зарылся носом в твои волосы, редко вздыхая, когда ткань твоей тонкой рубашки намокла от слез. Из вас двоих впервые плакала не только ты. А потом Ларри умер. Об этом написали в одной из воскресных газет, спустя две недели с вашей встречи с маками и объятиями, спустя две недели с вашей, как оказалось, последней встречи. Самоубийство через повешение. Такой вот по-сучьи холодный заголовок сразу после рекламы блядской колбасы. Самоубийство через повешение. Веревка. Мыло. Табуретка. И долбаный трус музыкант, решивший, что он не хуже Честера Беннингтона и Йена Кёртиса, которым чертовых веревки и мыла хватило для решения всех проблем. Самоубийство через повешение. Пустой заголовок в газете. Пустая надпись на магильном камне. И тривиальный финал жизни всех трусов музыкантов. Все хорошо. Теперь вся боль его жизни лежит на тебе, как и никотиновая зависимость.

***

Спустя ещё месяц в люди вышла скандальная новость о резне в каких-то апартаментах на окраине города, а спустя время - объявление о казни виновного в этом. Лицо преступника было смутно знакомым, несмотря на отвратительное качество фото, из каждой капельки чернил которого исходил душераздирающий крик боли. Нечто похожее на то, что ты испытала в ту ночь.

***

Ваша история никогда не была историей любви, в ней не было предсмертной записки и твоей жажды докопаться до истины. Была лишь девушка, оставленная одна без единого объяснения, и парень, запутавшийся настолько, что свой путь ко спасению он нашел в смерти. Как жаль, что спасения он так и не нашел. Ларри никогда не впускал тебя в свою жизнь, буквально спасая тебя. Вот только спасти его самого никто так и не отважился. И тогда назревает вопрос. Кто действительно трус, не решившийся выйти за рамки?