Черновик.

Ты никогда не признаешься в этом - гордая, сильная и независимая - но тебе бывает пиздецки больно. Там, где болит по канону всех дешевых романов. Тянет и зудит, как пчелиный укус, как кожа, обожженная воском. И у этой боли есть одна конкретная причина. Парень, который просто живет, смеется, хватает Эш за бледную руку в крошечных веснушках и тянет показать какую-то новую игру, а потом, когда девушка побеждает, треплет ее густые волосы, зарываясь в них пальцами, словно нет ничего прекраснее, чем ощущать их шелк на коже. Он держит ее за талию, когда она тянется к верхней полке за его любимым печеньем, и на секунду прижимается грудью к девичей спине, незаметно для всех вдыхая запах ее персикового шампуня. Незаметно для всех, ага. Особенно для тебя. Ты знаешь, что Салли влюблен, как мальчишка, ведь неспроста на тонкой шее выступает краска, когда Эш обнажает изящные линии плеч, сменяя любимый свитер на простую белую майку. И в этой майке она для него в тысячу раз прекраснее тебя, что уже который раз выряжается, как последняя шлюха, чтоб хоть как-то привлечь внимание загадочного юноши. Тебе противно от себя. От того, как высоко ты оттопыриваешь задницу, когда сотый раз за день зашнуровываешь ботинки. Как накручиваешь тонкую прядь на палец, уподобляясь тупым дурам из подростковых фильмов, и наклоняешься к нему непозволительно близко, чтобы открыть вид на неприкрытую крошечным топом грудь и позволить ощутить оглушающий запах дешевых духов. А Салли даже взгляд не кинет: подопрет подбородок рукой и будет медитировать на Эшли, хохочущую вместе с Пыхом над очередным засоряющим мозг шоу, пока совсем не оставит твою компанию, ради того чтобы плюхнуться на диван так же непозволительно близко, как это делаешь ты, и дать Эшли ощутить свой запах – орехов и мяты. Салли кажется тебе одержимым, остальным – милым. И это почти что забавно, ведь тебе ли ни знать, насколько болезненной может быть зависимость от другого человека. И как глубоко проникают щупальца ненависти, когда в твоей власти только надеть еще более короткую юбку и наштукатурить глаза еще ярче, чтобы потом вся это чернь отпечаталась на белой наволочке, компрометируя моменты твоей слабости. Ты думаешь, что мило, когда взаимно. Когда не взаимно – уродливо, пошло и дешево. Сопоставить у кого как не составляет труда. Они пожирают друг друга, как умирающие спасительный глоток воды. Тебя пожирает отчаяние. Уже не прячешься: впиваешься глазами в два тела, сплетенных в одно, заставляешь себя смотреть на блуждающие под одеждой руки, языки, уже давно променявшие собственный рот на чужой, и на взгляды, полные обожания. Создается впечатления, что они прям тут сейчас и трахнутся, а тебя тошнит от того, что это все равно выглядит правильно, будто два пазла наконец сложились воедино. В горле застревает болезненный вдох, и ты срываешься с места, потому что насиловать истерзанное сердце уже не хватает отваги. Переходишь на бег, игнорируешь боль в боку и, впиваясь ногтями в ладони, яростно долбишь в дверь единственной квартиры подвала. В глазах собираются комки отчаяния и ненависти к себе, и ты закусываешь губу, продолжая истязать дверь короткими резкими ударами. Квартира открывается, когда ты уже готова сползти по стене и сорваться на рыдания. Но Ларри появляется в проходе, и ты подрываешься к нему, будто мотылек к ярокму свету лампы. -Ты нужен мне, - срывается с твоих губ едкая, неприкрытая ложь. Ларри знает, что тебе похуй на него и нужен некто совершенно иной, не высокий, сутулый и с длинными волосами. Кто-то-кто-точно-не-Ларри. Но он все равно протягивает руки, привлекая к себе. Позволяет зарыться носом в костлявое плечо и вздохнуть что-то горькое и искаженное – сигареты и гуашь. Запах не неприятный, просто чужой. Он диаметрален запаху Салли, а значит сравни кислороду. Ты глубоко затягиваешься, сжимая слишком худые и длинные руки, зажмуриваешь глаза, проглатывая подкативший вопль отчаяния. Все это – не то. И ощущать в своих руках кого-то-кроме-самого-блядски-нужного-человека больно почти физически, от того ты жмешься сильнее, стискивая зубы до мелкой крошки. Ларри затаскивает тебя в квартиру, не разжимая крепких объятий, из-за тонны костей смахивающих на кандалы. А затем ведет в комнату. По давно знакомому маршруту, за всем уже известным действом. В комнате все разит гуашью и сигаретами, что не слышно даже вони твоих духов. Ларри отрывает тебя от себя, пронзает взглядом карих – совсем не голубых – омутов, полных сожаления, страха, похоти. Его руки крепко держат за плечи, а рот кривится в болезненной усмешке. Он что-то ищет в твоем лице, но не находит ничего кроме мольбы, боли и размазанной туши. Закусывает губу и отстраняется. -Охуеть, чел, - протягивает он иронически. А ты все еще смотришь, знаешь, чтовы оба уже не отступите. Вот только игнорировать бегущую строку в его расширившихся зрачках, трактующую непрерывное «дешевка», невозможно. От этого хочется удавиться. Но видимо в твоих глазах тоже есть, что прочитать, потому что Ларри снова ухмыляется, трясет головой, а затем одним резким движением хватает футболку сзади за горловину и стягивает. Не дает тебе изучить себя – ты и так уже видела все, что нужно, - сокращает расстояние, впивается тебе в губы голодным поцелуем, полным зубов и языков. Ты едва сдерживаешь рвотный позыв, через силу хватаешься за его сухие волосы и тянешь на себя, пытаясь сделать как можно больней. Холодные ладони уже давно блуждают под топом, обжигая кожу живота грубыми прикосновениями мозолистых пальцев. Ларри втягивает твою нижнюю губу, закусывает ее, а затем скользко проходится языком по крошечной ранке. Хочет отстраниться, но ты не позволяешь, властно хватая его за шею и почти вдавливая в себя. Чтобы больнее, теснее, крепче. Вы продолжаете терзать рты друг друга, пока Ларри вдруг не отталкивает тебя к комоду и не стягивает топ. Ты не надела бюстгальтер, наивно пологая, что именно сегодня это возымеет на Салли хоть какой-то эффект, но сейчас вдруг чувствуешь отвращение и жалость к самой себе. А этого и так уже в избытке, так что все мысли отправляешь на задворки разума, а сама хватаешь парня за пряжку ремня, отвлекая того от вылизывания тебя взглядом, и втягиваешь в поцелуй. Одна его рука предсказуемо ложиться на грудь, сминая упругую плоть, перекатывая между пальцами горошинку соска и царапая короткими ногтями его ореол. С твоих губ невольно слетает стон, который Ларри сразу крадет еще одним голодным поцелуем. Вы оба терпеть не можете долгую прелюдию – это кажется ужасным лицемерием, так что пока настойчивые губы парня переходят с истязаниями к тебе на шею, посасывая кожу и оставляя на ней яркие фиолетовые метки, ты уверенно расстёгиваешь его джинсы, одной рукой с силой впиваясь в костлявый бок, а другой - проникая под ткань боксеров, сжимая уже полностью вставший член. Гортанно рыча от внезапного прикосновения, Ларри отрывает тебя от комода и валит на кровать, нависая сверху. Его джинсы остаются где-то на полпути, показывая траекторию движения двух тел. Ты не отпускаешь его член, грубо проводя по нему вверх-вниз, задевая ноготком уздечку и размазывая большим пальцем крошечную капельку предэякулята, чем провоцируешь на еще один полурык-полустон. Ларри оставляет на шее последнюю бардовую метку и спускается ниже, оставляя наконец многострадальный сосок и хватаясь за твои бедра обеими руками. Его губы мазками проходят по ключицам, ямочке между ними, нежной коже груди, даря ей несколько грубых укусов, когда ты болезненно сжимаешь длинные волосы парня. Наказав тебя еще несколькими метками на ребрах, Ларри проходит языком по солнечному сплетению, сразу же дуя на мокрую дорожку, обжигая тебя неприятным, но возбуждающим контрастом температур. Ты ускоряешь движение руки на его члене, и Ларри срывается: прекращает выцелововать на животе понятные только ему узоры, и, не снимая юбки, стягивает с тебя трусики, касаясь разгоряченной плоти длинными пальцами. Его движения совсем не нежные - наглые и требовательные. Он грубо проходит по каждой складочке и проникает внутрь сразу двумя пальцами. Ты разрешаешь ещё одному стону сорваться с истерзанных губ. Это все фальшивое и лишнее. Ларри недовольно смотрит, когда ты оставляешь его стояк без внимания и кладешь обе руки ему на плечи. -Давай уже, - шепчешь в ответ на требовательный взгляд. Ларри коротко кивает, дарит тебе еще один поцелуй, небрежно приспускает боксеры и удобно устроившись между твоих ног сразу входит на всю длину. С его губ срывается странный звук, напоминающий буквы твоего имени. Член Ларри не настолько большой, чтобы взвыть от боли, однако недостаток возбуждения и снова пробудившаяся ненависть к себе заставляют зажмуриться в неудачной попытке стерпеть. Ты издаешь болезненный стон, когда Джонсон начинает двигаться, крепко цепляясь за твои бока пальцами, обещая оставить синяки и утыкаясь носом тебе в плечо. Его движения резкие, грубые. Заставляют смешивать удовольствие с болью. Когда с очередным глубоким толчком парень проходит по чувствительной точке, ты крепко зажмуриваешься от мазохистского удовольствия. Ломкого и нездорового. Хочется сбросить с себя длинное костлявое тело и смыть хоть часть накопившейся за несколько лет грязи, но ты только крепче обхватываешь тощую шею, не позволяя Ларри оторвать голову от плеча. Если ты встретишься с его глазами сейчас, то уже не сможешь притворяться. С каждым новым толчком Ларри набирает все больший темп, заставляя испытывать все больше болезненного удовольствия. В трении ваших тел, соприкосновении кожи и слиянии тяжёлых дыханий есть какая-то совершенная, но нездоровая совместимость. Ты чувствуешь, как все тело Ларри напрягается, как толчки становятся беспорядочными, а вздохи срываются на тихие стоны. Обжигающие разряды тока проходят сквозь кончики пальцев, а в животе скапливается горячий комок. Боль от точных попаданий по чувствительным точкам, растраханным умелыми движениями парня, выучившего за множество таких раз все твои слабые места, становится нестерпимой, а тело накаляется, как оголенный провод. Чувствуя приближающийся оргазм, накатывающий миллиардами заряженных волн, ты зажмуриваешь глаза да белых искорок, податливо подкидываешь бедра навстречу хаотичным движениям и изо всех сил восстанавливаешь в голове образ так нужного сейчас лица. Но с ним было бы не так грязно, не так быстро, не так дешево. По-настоящему. Поэтому перед глазами только темнота, вместе с тяжёлым сопением на ухо. Последний грубый толчок. И тебя накрывает болезненным наслаждениям, а из глаз - невольно - начинают бежать слезы. Ты чувствуешь себя скользкой и липкой, и к довершению чувствуешь, как Ларри выходит и кончает тебе на бедро, громко выстанывая твое имя и впиваясь укусом в плечо. Ты закрываешь глаза, пытаясь притвориться, что это не твоя душа и не твое тело. Что не на тебе лежит чужое грузное тело. Ты чувствуешь отвратительный запах спермы, но на его фоне не так отвратительны гуашь и сигареты. И это, пожалуй, метафора всей твоей жизни. Ты не можешь сдерживать слезы. Ларри выравнивает дыхание, стягивает себя с твоего тела, выглядящего слишком беззащитно на помятых простынях и с задранной юбкой, натягивает боксеры и стирает какой-то тряпкой сперму с твоей ноги. В его глазах смесь сожаления и осуждения. Он коротко кивает, а затем одергивает твою юбку и накрывает простыней. Протираешь лицо ладонями, ещё больше размазывая тушь и прогоняя из головы образ хвостатого парня, совсем не того, кто только что втрахивал тебя в скрипящую койку, а другого, нежного и доброго. Все такого же далёкого. Ларри зажигает сигарету и откидывается на подушку. Он не смотрит на тебя, но по его дыханию ты понимаешь - нихуя не в порядке. Он делает глубокую затяжку, а затем сардонически хмыкает. -Ему плевать на тебя, чел, - констатирует Ларри, свободной от сигареты рукой рисуя в воздухе какой-то узор, - всегда было. -А тебе типа нет? - со смешком выдаешь ты, пряча за равнодушием боль, сравнимую со свежим ножевым. Ларри не отвечает. Делает последнюю затяжку, тушит сигарету о прикроватный столик и поднимется с постели. Ты не спрашиваешь, куда он собрался, но скрыть удивления, когда Ларри наклоняется и оставляет у тебя на лбу сухой поцелуй, не можешь. Смотришь в карие глаза, чувствуя, как к собственным снова подступает влага. -А разве мои ебаные чувства что-то значат? - почти ласково говорит он и выходит из комнаты. Не значат. Ровным счётом, как и твои.