Черновик.

Ты крутишь в пальцах белоснежную таблетку, за которую отдала свои последние деньги. Это не экстази и не ЛСД, какое-то паленое дерьмо — кодеин в лучшем случае. Раньше ты была романтичнее, когда было любопытно, интересно, когда все казалось сюжетом нуарного кино. Сейчас уже нихуя не так, сейчас не отвращает игла под кожей и белая дорожка порошка на грязной крышке туалета в заброшенной квартире. Ты в этой квартире уже чаще, чем в своей. И чаще одна, чем с кем-то. Последнее вообще случилось само собой. В какое-то момент озабоченное Хэй, ты в порядке? Поговори со мной сменилось усталым Не ебу я, в какое дерьмо она снова ввязалась. Ты уже не волнуешься из-за этого. Прекратила волноваться, когда ходить в квартиру подвала на дружеские свистопляски стала реже, чем к грязному ублюдку под железнодорожными путями, который за пачку зелени — и иногда, когда зелени не хватает, за отсос — протягивает пакетик чего-то веселящего и задорно говорит на прощание, — Косячь, пока косячется. А тебе не хватает мозгов отойти дальше, чем на несколько метров, падаешь где-то там же, около путей, марая по-детски разноцветное худи кровью, рвотой, спермой и прочими жидкостями, сопровождающими места, подобные этому. Открываешь пакетик ловкими пальцами — а когда-то они дрожали в сомнениях — и втираешь в десна, пускаешь по вене, глотаешь, не запивая, делаешь, что придется, чтобы упасть головой на жухлую траву и забыться. Ты не знаешь, с чего все началось и какое дерьмо в жизни привело в эти разъебанные стены и заплеванные полы. Спину обжигает кафельная плитка с цветочками в ванной комнате одной из незаселенных квартир, про которые говорят — призраки, демоны, каннибалы. Ты не разу не встречала ни тех, ни других, только свое отражение в луже грязной воды, с которого на тебя пялилась пара безжизненных потухших глаз. Белое колесико слишком сильно обжигает пальцы. Можно сказать о предвкушении и гонке электрических разрядов под кожей, но на сотый раз уже не до патетики, нахуй ее, теперь это бытовуха. С огромной скользкой пастью и длинным мокрым языком, который, как извращенные тентакли, проникает в каждую твою щель. Уже не страшно. Страшно лишь остаться без очередной дозы чего-блядь-угодно. Таблетка смотрит прямо в душу. Ты откидываешься головой на кафель и задыхаешься от нехватки воздуха — сейчас бы зарыдать, да подохло все внутри, что не осталось ни слез, ни любви, ни ревности. Ревности к спокойствию, которое с отвращением тащат за собой остальные: Ларри, Тодд, Салли. Ты и не знала, какие они суки, пока не стала принимать. Они думают, что легко отпустить, забыться, бросить. Нихуя. Ты кричишь, вырываешься и кусаешься. Смеешься в ответ на их до тошноты искреннее «мы волнуемся». Не волнуются. Может раньше, но не теперь. Проходишь пьяным взглядом по желтому потолку и сгнившей раковине. Хочешь почувствовать хоть что-то. Чувствуешь тошноту и зуд в органах. Кажется, это уже потребность. Не только мозга — всего тела. Ты не против. Здорово, что хоть кто-то с тобой заодно. Ты не сумасшедшая и умирать тоже не хочешь, просто не научил никто справляться и говорить о своем. Пыха научили родители, Тодда его мальчик, Ларри и Салли справились сами. Ты — нет. Нет ни родителей, ни мальчика, ни силы воли. Зато есть радужные таблетки и порошки. Из них учителя тоже не хуевые. Ты снова опускаешь взгляд на белоснежную таблетку. Если сомневаешься, значит пора. Однако тебе мешают. Дверь со скрипом открывается, и в ванную входит Эш. Она смотрит без осуждения, жалости и отвращения, проходит и садится напротив, упираясь спиной на поржавевшую ванную. — Привет, — на ее лице расцветает улыбка, и у огромных изумрудных глаз появляются лучики морщинок. Ты не отвечаешь, просто пялишься на нее, сжимая таблетку в кулак. Никто не отберет, но в твоих действиях что-то первобытное, и ты готова сражаться, но не отдать свое сокровище без боя. В ванной темно и холодно, но ты все равно можешь разглядеть непозволительное спокойствие на лице Эш. И тебе хочется ударить ее, избить до кровавых подтеков, потому что ты не знаешь, как это — быть спокойной. Хочешь заставить Эш злиться, кричать, плакать, но не дать ей дразнить тебя этим чудом. — Почему-то так и думала, что ты здесь, — она продолжает говорить как ни в чем не бывало, будто вы регулярно встречаетесь здесь для девичьей болтовни, — Я выиграла пятьдесят баксов у Ларри. Он думал, ты опять у того хера, как его… Кит? В голове невольно проскальзывает мысль спиздить у Эш пятьдесят баксов и купить еще чего-нибудь, может даже хмурого, если барыга согласится взять остальную часть стоимости твоими навыками глубокой глотки. Но вместо этого ты продолжаешь пялиться и на автомате поправляешь: — Билли. — Я так и сказала, — она игриво улыбается, и ты еще сильнее хочешь ударить ее, — Салли не ставил, — зачем-то добавляет она. Тебе уже давненько похуй на это. Все твои мысли о таблетке, зажатой в кулаке, и немного об Эш, что стучит тонкими пальцами о кафель и осматривает заплесневевшую комнату, как будто видит что-то дохуя интересное. Ты сама невольно проходишь самым трезвым из своих взглядов по комнате. Но самое интересное здесь — это Эш, которая сидит и ждет непонятно чего. С ней все всегда было непонятно. Но это неважно. Тебе нравится Эш. Она никогда не лезет с нотациями и нравоучительным дерьмом, которое должно звучать как забота. Однако были дни, когда она держала твои волосы, пока ты блевала на крыльце; зашивала твою бровь, которую ты раскроила о перила, когда отключилась в очередном наркотическом угаре; а еще смывала с твоего бледного, пожелтевшего лица засохшую слюну и сперму, потому что Билли накинул лишний грамм кокса за то, что кончит тебе на лицо. Сделка тогда казалась изумительно выгодной, но в момент, когда нежные руки Эш умывали тебя, а сама она смотрела все также без жалости и отвращения, ты почувствовала себя мусором. — Скоро Рождество, — говорит Эш, когда ее глаза останавливаются на тебе, и ты видишь в них смесь предвкушения, заботы и чего-то уже давно тебе не знакомого, — Я уже купила подарок для тебя. Он не такой впечатляющий, как упаковка марок, — она смеется, но без издевки, и ты не знаешь, как к этому относится, поэтому продолжаешь сидеть, — Но тебе должно понравиться. Я надеюсь на это, — тебе кажется, что ты видишь румянец на ее щеках, когда она опускает глаза на свои пальцы, перебирающие края свитера, но ты не успеваешь подумать об этом, потому что он резко поднимает глаза и снова смеется, — Блядь, конечно же тебе понравится, ты ведь любишь оранжевый! Ты не помнишь то время, когда любила что-то помимо наркотиков, но уверенность Эш в ее словах почему-то не вызывает сомнения, и ты больше не хочешь ударить ее. Только выгнать, потому что тебе запрещено любить что-то кроме. И ты уже собираешься послать ее, может даже толкнуть, но вместо этого хриплым, посаженным голосом говоришь: — Скорее красный. Как твои волосы. И это не ложь, потому что цвет волос Эш изумительный. И ты видишь его, по-настоящему видишь, хотя привыкла, что все вокруг - бесцветная серая масса. И за эти мысли хочется ударить уже себя, но ты снова не делаешь ничего, цепляясь за таблетку в кулаке, как за спасательный круг. — Придется довольствоваться оранжевым, но если сильно хочешь, могу положить в коробку кусочек своих волос, — она словно сама не ожидала, что скажет это, ее брови взлетают вверх, и она ошалело фыркает, — Ну и дичь я сморозила. Хотя, может, если ты очень хорошо попросишь. Внезапно тебе становится не по себе. Ты закрываешь глаза и пытаешься бороться с панической атакой, все конечности прожигает острая боль, и в голове судорожно роятся мысли. Ты снова задыхаешься. И таблетка нужна до треска костей, до бурления токсичной крови. Ты распахиваешь глаза, чтобы вышвырнуть Эш отсюда, и на этот раз подпереть дверь чем-нибудь, чтобы никто не вломился, но девушки уже нет перед тобой. Судорожно оглядываешься, когда замечаешь, что она сидит рядом, касаясь своими согнутыми коленями твоих. Ее изумрудные глаза так близко, и они такие живые, что желание выколоть их или смотреть вечно накатывает на тебя холодной волной. Она смотрит с трепетом, и тебе все тяжелее выдерживать это давление, но ты пялишься в ответ, пытаясь разглядеть то ли свое отражение, то ли что-то, что позволит тебе выгнать ее отсюда. — Не позволяй им думать, что с тобой что-то не так, — слишком серьезно говорит она дрожащим шепотом, — Они думают, что ты сдалась. Что тебя уже не вытащить. Но я знаю, что это не так, — Эш медленно кладет одну руку тебе на щеку, а другую поверх твоего сжатого кулака, в котором таблетка с треском ломается пополам, — Притвориться, что выхода нет, так легко на самом деле, — продолжает она, поглаживая твою холодную скулу большим пальцем, — Вот они и притворяются. Но знаешь, что думаю я? Нахуй их. Эш, не отрывая своих изумрудных глаз, раскрывает твои внезапно ослабевшие пальцы и достает две половинки таблетки. Одна — жадная и агрессивная — часть тебя хочет вцепиться ей в волосы, чтобы забрать свое, но другая — которая ластиться к горячей руке на твоей щеке — сидит смирно и ждет. Ты тоже ждешь. Эш смотрит на две половинки в своей руке, — Мы никогда не сможем спасти кого-то, не зная, что он чувствует, — голос проникает в самую душу, не в мозг, а в больное, подыхающее сердце, — Позволь мне почувствовать. Позволь помочь тебе. Ты не замечаешь, как киваешь, потому что единственное, что ты видишь — глаза Эш и короткая улыбка перед тем, как она открывает рот и кладет обе половинки себе на язык. Ты хочешь озвереть и наброситься на нее, твои глаза расширяются, и ты кидаешься вперед, но вдруг Эш оказывается еще ближе, и крепкая хватка на твоей челюсти усиливается в несколько раз. — Открой рот, — одними губами произносит Эш и давит пальцами вниз, заставляя тебя подчиниться. Ты открываешь, и Эш тянется еще ближе. Ее дыхание на твоем лице, а вторая рука на стертом колене. Она не закрывает глаз, только вытягивает язык и мягким, ловким движением кладет одну половинку тебе в рот. Это мокро и жарко. Это не поцелуй, но что-то внутри тебя разрывается, как нарыв, когда ваши языки на секунду соединяются. Ты видишь ее расширенные зрачки и чувствуешь взрыв эндорфинов, оглушающий череп. Но руки, все еще хватающиеся за тебя, на дают упасть. Она улыбается, и ты неуверенно тянешься к ее волосам изумительного цвета. — Я чувствую тебя, — говорит она, когда соединяет ваши лбы и растягивает рот в улыбке. Ты думаешь, что это не первый ее раз. Ее хватка на твоей челюсти оставит синяк, но ты не сопротивляешься, закрываешь глаза, и крепче хватаешься за ее тело, — Что чувствуешь ты? Ты наконец знаешь что. — Спокойствие.